Пересдача чувств

Январь и февраль протянулись над университетом свинцовым саваном, превратив жизнь в монотонную череду серых дней. Студенты, как сомнамбулы, бродили по коридорам, зарывшись в воротники пальто, а из окон дуло таким холодом, что, казалось, сам воздух внутри застывал ледяной крошкой. В этой вымороженной реальности трое людей существовали в призрачном танце, где каждый шаг отзывался болью в другом.

Глеб и Лена двигались по замкнутым орбитам, чьи траектории изредка, с неизбежностью закона физики, пересекались. Эти встречи были похожи на удар двух кинжалов — краткий, звонкий и оставляющий после себя ледяное эхо. Он видел её — всё такую же собранную, но будто выточенную из усталого мрамора. Тени под глазами стали глубже, а в уголках губ залегли напряжённые складки, которых раньше не было. Их диалоги сводились к рубленым, служебным фразам, отточенным до безличного совершенства.

— Квадратноголовый, ваша группа сдаёт журналы практики до пятницы.

— Уже отнёс.

— Не забудьте про субботник.

— Не забуду.

Слова падали, как капли ледяной воды на раскаленную плиту, и шипели, испаряясь, не оставляя и следа. Но под этой гладью сквозили трещины: случайное касание пальцев при передаче бумаг заставляло её вздрагивать, будто от удара током, а он потом часами сжимал в кармане тот самый рифель, чувствуя его холодную, обжигающую реальность. Их связывала невидимая нить общего стыда, туго натянутая и вибрирующая от каждого неловкого взгляда, каждой случайной паузы. Они стали сообщниками, заложниками одной грязной тайны, и это знание висело между ними тяжелее любого чувства.

А в центре этого ледяного царства, неподвижный и молчаливый, восседал Дмитрий Владимирович Кочанов. Его лекции были безупречны, как всегда, но стали похожи на идеально отлаженный механизм, лишённый души. Он говорил ровным, безжизненным голосом, глядя в пространство поверх голов студентов, и его глаза — те самые, что когда-то искрились иронией или горели холодным гневом — теперь были пусты, как выбитые окна заброшенного дома.

Глеб сидел на его парах, вжимаясь в дерево скамьи, и чувствовал, как что-то внутри него медленно умирает от этой пустоты. Он ловил себя на том, что ищет в этом лице хоть искру узнавания, упрёка, даже ненависти, но находил лишь ледяное, абсолютное безразличие. Однажды, отчаявшись, он подошел после пары с надуманным вопросом. Кочанов поднял на него взгляд — стеклянный, невидящий — и дал четкий, развёрнутый ответ, как умная машина. И снова ничего, ни тени памяти о том, кто стоит перед ним. Это было хуже любой ярости.

Их пути с Леной пересеклись у него в кабинете в один из особенно промозглых февральских дней. Она зашла подписать какие-то документы, и Глеб, случайно оказавшийся рядом, застыл в коридоре, наблюдая сквозь полуоткрытую дверь. Он видел, как Лена говорит что-то ровным, официальным тоном. Видел, как Кочанов медленно поднимает на неё голову и в его взгляде — о, Боже! — в его взгляде на мгновение промелькнуло нечто неуловимое — крошечная трещина в ледяной маске, мгновенная тень чего-то живого, может быть, боли, может, усталого признания. Всего лишь на секунду. Он кивнул, не говоря ни слова, и взгляд снова потух, стал гладким и невидимым. Лена развернулась и вышла, лицо было каменным, но Глеб, затаивший дыхание, поймал легчайший тремор её пальцев, сжимающих папку.

В тот миг его пронзила острая, иррациональная ревность. Не к человеку, а к этому мигу — к тому, что она сумела хоть на мгновение достучаться до того, что для него навсегда осталось запертым за стеклянной стеной. Он стоял в холодном коридоре, слыша, как стихают её шаги, и чувствовал себя окончательно и бесповоротно потерянным. Зима сковывала всё вокруг и внутри него тоже, не оставляя места ни для чего, кроме тихого, безнадёжного холода.

Весна подбиралась к университету робко, словно крадучись. Снег сходил нехотя, обнажая промокшую землю, но воздух уже пах сыростью и прелыми листьями, обещая обновление. Казалось, сама природа затаила дыхание в ожидании перемен.

Именно в такой день, когда с крыш звонко капало, а на дорожках между корпусами стояли первые лужи, отражающие непривычно голубое небо, случилось то, что не назовешь иначе как чудом. В аудитории главного корпуса проходила внутренняя студенческая конференция по биомедицинской инженерии. Глеб, месяцами пропадавший в лаборатории Ключа над своими модифицированными культурами, с грехом пополам, но подготовил доклад. Не для показухи или оценок, а потому, что в этой работе — в кропотливом выращивании искусственной ткани, в попытках заставить клетки слушаться — он находил тот самый порядок, которого так не хватало в его собственной жизни.

Он говорил тихо, сбивчиво, временами запинаясь, глядя больше в свои записи, чем на аудиторию. Но когда речь зашла о методике стабилизации клеточной мембраны под воздействием внешних стрессоров, голос его окреп. Он говорил о том, как хрупкая структура сопротивляется разрушению, как ищет пути выживания. Говорил, не зная, что описывает и себя самого.

И вот, закончив, осмелившись наконец поднять глаза, он увидел Лену. Она сидела в сторонке, отложив в сторону планшет, и смотрела прямо на него. Не сквозь него, не поверх голов — на него. В её бирюзовых глазах, обычно скрытых ледяной гладью, плескалось нечто новое — не одобрение, нет, но глубокое, сосредоточенное внимание. И когда он замолчал, сглотнув комок в горле, она не аплодировала, просто кивнула, почти по-деловому, но в этом кивке было больше, чем в любых овациях.

В тот же миг его взгляд, оторвавшись от неё, по инерции скользнул по рядам и наткнулся на другую пару пустых, бездонных глаз Дмитрия Владимировича Кочанова. Профессор сидел, откинувшись на спинку стула, и его взгляд, казалось, был устремлен в никуда. Но... его правая рука лежала на колене, и пальцы — те самые, что когда-то так уверенно держали мел у доски — медленно, едва заметно перебирали складку ткани. Ровный, почти неврологический тремор. Но Глебу показалось, что это движение как-то связано с ритмом его речи, с последними произнесёнными им словами о клеточном сопротивлении. Как будто какая-то глубинная, спящая часть мозга профессора откликнулась на знакомую терминологию, на сам предмет разговора — на жизнь, цепляющуюся за существование вопреки всему.

Это длилось мгновение. Пальцы замерли, взгляд не изменился, но Глеб уловил этот крошечный, почти призрачный сигнал. Его сердце не забилось чаще, не упало, просто сделало тихий, ровный удар, будто найдя наконец потерянный ритм.

После конференции, пока аудитория пустела, Кочанов медленно поднялся. Проходя мимо Глеба, он замедлил шаг. Взгляд был по-прежнему отрешенным, но губы шевельнулись и в пространство прорвалась тихая, безличная, но совершенно четкая фраза, оброненная как случайная сорная трава на обочину:

— В методе контроля pH есть слабое место. Посмотрите работы Бреннера по буферным системам цитоплазмы.

И он пошел дальше, не оглядываясь, растворяясь в потоке студентов.

Глеб замер на месте, будто его окликнули по имени после долгих лет молчания. Это не было прощением, только «я заметил изъян, значит, я слушал», что означало в тысячу раз больше, чем всё, на что он смел надеяться.

В тот вечер, выходя из университета в предзакатном солнце, которое уже пригревало по-весеннему, он столкнулся в дверях с Леной. Они остановились, застигнутые врасплох порывом теплого ветра, который играл её распущенными волосами и трепал его куртку.

— Квадратноголовый, — сказала она, и в её голосе не было прежней стальной струны, только лёгкая, размытая усталость, как после долгой, но удачной работы, — доклад... серьёзный. Видно, что вложился, — она отвела взгляд, посмотрев на проталину, где тёмная земля жадно впитывала влагу, — вы неплохо с ним справились.

Он не нашёл, что ответить. Просто стоял, чувствуя, как что-то неподъёмное и ледяное внутри него тает под этим простым, почти сухим признанием. Она кивнула, больше себе, чем ему, и прошла мимо, оставив его одного с гудящим в ушах ветром и тихим, новым, ещё неосознанным чувством.

Приказ о назначении куратором висел на доске объявлений, как приговор. Глеб прочитал его три раза, пока мозг не принял наконец чудовищную реальность. Чёрные буквы на белом листе:

«Куратором студента 2 курса Г.В. Квадратноголового для подготовки к Всероссийской олимпиаде-конференции по биомедицинской инженерии назначается профессор Д.В. Кочанов. Командировка в столицу с 25 по 30 марта».

Кровь отхлынула от лица, застучала в висках. Это была какая-то изощренная пытка. Несколько дней назад он видел в его глазах проблеск, крошечную щель в ледяной стене и вот теперь эта стена должна была обрушиться на него, придавив своей немой, всепоглощающей тяжестью на целую неделю. Терпеть его молчаливое присутствие.

Инициатором, как выяснилось, выступил Ключ. Дмитрий Владиславович ворвался в лабораторию на следующий день после приказа, сияя как медный таз.

— Ну что, Пугод, поздравляю! — Рявкнул он, хлопая Глеба по плечу так, что тот чуть не прикусил язык. — Выбил тебе путёвку в свет! И самого Кочанова в наставники! — Его взгляд стал хитрым. — Он, конечно, сейчас не ахти, но интуиция у него гениальная. Просто копать надо, как бульдозер. А ты у нас упрямый.

Глеб молча смотрел на него, не в силах найти слов. Ключ, видя его панику, смягчился.

— Он нужен тебе, балбес, чтобы ты не улетел в квантовые поля со своим бредом. А ты... — Ключ сделал паузу, — ...ты нужен ему, чтобы напомнить, что он ещё жив. Так что не подведи и не вздумай сбежать.

Первая встреча для обсуждения тезисов доклада была назначена в кабинете Кочанова. Глеб стоял перед дверью, словно перед входом в газовую камеру. Сердце колотилось где-то в горле. Он вошел.

Кабинет был таким же, как и до... всего. Пахло старыми книгами и пылью. Кочанов сидел за столом, не глядя на вход. Его профиль был резок и неподвижен.

— Садитесь, — прозвучал ровный, лишённый всяких интонаций голос.

Глеб молча опустился на стул, положив перед собой распечатанные тезисы. Минуту, другую, третью царила тишина, прерываемая лишь тиканьем часов на стене. Глеб уже начал думать, что профессор просто забыл о его присутствии, но тот вдруг протянул руку, не глядя.

— Документы.

Глеб подал листы. Кочанов медленно надел очки и начал читать. Его лицо не выражало ровным счётом ничего. Он водил пальцем по тексту, изредка делая пометки на полях красной ручкой. Движения были автоматическими.

— Строка пятнадцать, — наконец раздался его голос, заставив Глеба вздрогнуть, — термин «апоптоз» употреблён некорректно в данном контексте. Замените на «некроз», — пауза, — график на втором рисунке: шкала нелинейна. Сделайте логарифмическую или объясните в сноске выбор масштаба, — ещё пауза, — в список литературы добавьте статью Ворошилова в «Природе» за прошлый год. Она закрывает лакуну в ваших выводах.

Это была холодная, безэмоциональная разборка без слов похвалы или намёка на интерес. Только череда замечаний, точных, как скальпель. И от этого становилось ещё страшнее — его мозг, даже будучи погребённым под тоннами собственной боли, работал безупречно.

— Исправите к завтрашнему дню, — Кочанов снял очки и отодвинул от себя листы, снова уставившись в окно. Аудиенция была окончена.

Неделя подготовки превратилась для Глеба в сущий ад. Он днями и ночами сидел в библиотеке и лаборатории, перелопачивая горы литературы, переделывая графики, внося правки. Они встречались с Кочановым раз в день, всегда в кабинете, всегда в гробовой тишине. Профессор выдавал очередную порцию замечаний, Глеб молча кивал и уходил исправлять. Это было похоже на общение с высокоразвитым искусственным интеллектом, лишённым голоса и эмоций.

Отношения с Леной за это время странным образом отступили на второй план. Она, видя затравленный вид Глеба, как-то раз остановила его в коридоре.

— Жив ещё, Квадратноголовый? — В её голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая нотка чего-то, что могло бы быть заботой.

— Пока да, — буркнул он, пытаясь пройти.

— Держись. Он... — она запнулась, подбирая слова, — ...он лучший в своей области, даже сейчас. Проходить это — большая честь, — она говорила без иронии и в этом была капля горького утешения.

И вот настал день отъезда. Поезд в столицу.

Перрон вокзала был залит утренним светом, ещё холодным, но уже по-весеннему ярким. Поезд стоял, выпуская клубы пара, погружая всё в сюрреалистичную дымку. И посреди этого хаоса из сумок, прощаний и криков проводников стояла нелепая группа: Глеб, бледный, с синяками под глазами от бессонной недели, сжимал в руках билет, как спасательный круг. Рядом — Дмитрий Владимирович Кочанов, неподвижный, как скала, в своём тёмном пальто. Его взгляд устремлён куда-то вдаль, поверх голов.

Их провожали. Ключ отбрил пару шуток, хлопнул Глеба по плечу со словами: «не опозорь мою лабораторию, Пугод!» и смылся в толпу, сославшись на срочные дела. А вот Бэд и Лена остались.

Анастасия Викторовна была в своем фирменном стиле: дорогое пальто, идеальная укладка, но в глазах читалась тревога, которую она пыталась скрыть под маской иронии. Она поправила Глебу воротник, сунула в карман шоколадку и что-то бормотала под нос, на что он лишь мотнул головой, не в силах вымолвить слово.

А Лена... Лена стояла чуть поодаль. Сначала всё было как обычно: она в своём строгом рабочем костюме, с портфелем в руке, будто случайно оказалась здесь по пути на службу. Её поза была собранной, лицо — привычно непроницаемым. Обменялась с Кочановым парой сухих, деловых фраз о расписании конференции, кивнула Глебу:

— Удачи, Квадратноголовый. Не подведите кафедру.

И всё. Казалось, на этом можно было ставить точку, но тут раздался последний звонок. Проводник начал загонять пассажиров в вагоны. Кочанов, не оглядываясь, двинулся к своему вагону. Глеб засеменил за ним, обернувшись, чтобы помахать сестре.

И в этот момент что-то щёлкнуло.

Бэд, провожая брата взглядом, автоматически повернулась к Лене, чтобы что-то сказать и увидела её лицо. Оно было не просто напряженным, а искажённым внутренней борьбой. Глаза, широко раскрытые, смотрели на удаляющуюся спину Глеба, но видели, кажется, что-то другое. Её пальцы с такой силой вцепились в ручку портфеля, что костяшки побелели.

— Лен? — Тихо, без привычного сарказма, позвала её Бэд.

Лена не отреагировала. Она застыла, как столб, её дыхание стало частым, поверхностным.

— Лена! — Бэд положила руку ей на локоть.

Та вздрогнула, будто её ударили током, и резко отшатнулась. Её бирюзовые глаза наконец сфокусировались на Бэд, но в них был дикий, животный ужас.

— Не трогай меня! — Её голос сорвался на визгливый, несвойственный ей шепот. — Отстань!

Бэд отпрянула, ошарашенная. Она видела Лену злой, яростной, насмешливой, но такой — напуганной до оцепенения, почти что затравленной — никогда.

— Рафа, что с тобой? — Её собственный голос стал тихим, осторожным, каким он бывал только в самые трудные минуты.

Лена затрясла головой, отчаянно, будто пытаясь стряхнуть с себя наваждение. Она обвела взглядом перрон, мелькающие лица, уезжающий поезд — и её взгляд снова стал остекленевшим.

— Прощания... — выдохнула она, и слово повисло в воздухе, тяжелое и горькое. — Я ненавижу эти... проводы. Все эти... толкучка, крики, поезда...

Она не договорила. Сжала губы в белую узкую полоску, с силой вытерла ладонью глаза, смазав идеальный макияж. Лена дышала неровно, через силу, пытаясь вернуть себе контроль.

Бэд стояла, не зная, что делать. Она понимала — проводы на вокзале навсегда были связаны с тем днём. С тем, когда она провожала Жирафа в его последнюю, роковую «командировку». И больше он не вернулся. Теперь любое прощание на перроне било по самому больному, незаживающей ране.

— Всё-всё, уже всё, — заговорила Бэд мягко, понизив голос, как говорят с испуганным животным. Она не пыталась обнять её, просто стояла рядом, закрывая Лену собой от посторонних взглядов, — они уехали, всё кончилось. Глупости, это просто поезд.

Лена медленно выпрямилась, откинув голову назад. Она сглотнула и её горло содрогнулось.

— Глупости, — повторила она глухо, без веры, — конечно, глупости, — она провела рукой по лицу, пытаясь стереть следы паники и слёз. Её взгляд стал твёрже, но в глубине всё ещё плескалась та старая, детская боль, — пошли, у меня совещание через сорок минут.

Она резко развернулась и пошла прочь от перрона, не оглядываясь, высоко неся голову, но её плечи были неестественно напряжены, а спина — слишком прямой, будто каждый мускул был готов к новому удару.

Бэд посмотрела ей вслед, потом на удаляющийся поезд, в котором скрылся её брат, и впервые за долгое время почувствовала грусть. Они все были сломаны, но каждый по-своему. И их раны, как магниты, притягивали друг к другу, причиняя новую боль.

Она вздохнула и пошла за Леной, оставляя за спиной гулкий перрон и уходящий вдаль поезд, увозящий одного призрака к другому.

Купе на двоих. Глеб застыл у окна, глядя на проплывающие мимо поля, ещё серые от прошлогодней травы. Кочанов сидел напротив, уткнувшись в какой-то том в кожаном переплёте. Он не смотрел на Глеба, не пытался заговорить. Тишина в купе была оглушительной.

Вечером, когда поезд уже нёсся в темноте, Глеб не выдержал. Он достал ноутбук, чтобы ещё раз пробежать глазами презентацию.

— Не стоит, — вдруг раздался тихий, но чёткий голос. Глеб вздрогнул. Кочанов не поднимал головы от книги. — Перегрузите голову. Лучше поспите.

Это было первое за всю неделю предложение, не связанное напрямую с работой. Первое, в котором был намёк на... что? Заботу? Расчёт? Глеб не знал. Он молча захлопнул ноутбук.

— Хорошо, — пробормотал он в пространство.

Они ехали в тишине, но теперь она была не такой удушающей. В ней появилась трещина — как та первая травинка, что пробивается сквозь мёрзлую землю, предвещая весну. Впереди была конференция, неделя в одном номере гостиницы и море вынужденного общения. И Глеб, к своему удивлению, понял, что он больше не боится. Он просто ждёт.

Конференция в столице стала для Глеба пятидневным погружением в сюрреалистичную реальность, где он был прикован к своему личному призраку. Первые дни прошли в гробовом молчании: они жили в стандартном двухместном номере гостиницы с двумя кроватями, и молчание висело между ними осязаемой пеленой. Кочанов читал, делал пометки в программе, выходил в коридор поговорить по телефону — те же автоматические, выверенные движения живого мертвеца.

Выступление Глеба было назначено на третий день. Ночь перед этим он не спал, перебирая слайды и чувствуя, как его тошнит от нервов. Кочанов спал — или делал вид, что спит — ровным, бездыханным сном на своей кровати, спиной к нему.

Утром, за завтраком, в гостиничной столовой, где Глеб едва смог проглотить безвкусный омлет, Кочанов, не глядя на него, вдруг произнес ровным голосом:

— Говорите медленнее, чем вам кажется нужным. Дышите. Они пришли слушать вашу работу, а не вашу панику.

Эти слова сработали как удар нашатыря. Они значили, что его состояние видят. И, пусть без эмоций, но с ним считаются.

В огромной, заполненной людьми аудитории Глеб вышел к трибуне, чувствуя, как подкашиваются ноги. Первый слайд. Его голос задрожал. Глеб поймал взгляд Кочанова, сидевшего в первом ряду — он не подбадривал, не кивал, а просто смотрел прямо на него. Пустой, тяжелый, безоценочный взгляд и это, странным образом, стало его якорем.

— Говори ему, — пронеслось в голове, — говори так, как будто он единственный, кто тебя слушает.

И он заговорил: о клетках, о сопротивлении, о жизни, которая цепляется за существование. Голос окреп. В какой-то момент он даже позволил себе небольшую, заранее заготовленную шутку. Зал заулыбался. Кочанов — нет. Но уголок его глаза, казалось, дрогнул на миллиметр.

После доклада были каверзные вопросы. Глеб парировал, чувствуя прилив адреналина, но один из вопросов поставил его в тупик. Он замолчал, чувствуя, как краска заливает лицо и в этот момент с места поднялся Кочанов.

— Позвольте я проясню этот момент, — раздался его ровный, металлический голос, — исследование студента Квадратноголового фокусируется на in vitro модели. Ваш вопрос касается in vivo применения, что является логичным, но следующим этапом.

Он говорил минуту, может, две. Разрубил вопрос оппонента, разложил всё по полочкам и сел на место, не глядя на Глеба.

В тот вечер, вернувшись в номер, Глеб, всё ещё на взводе, не сдержался.

— Спасибо, Дмитрий Владимирович. За то, что... помогли.

Кочанов, снимая пиджак, остановился. Он повернул голову, и его взгляд на секунду сфокусировался на Глебе. По-настоящему.

— Не за что. Вы сделали хорошую работу, — он произнёс это так, будто слова были острыми камнями, которые больно вытаскивать из горла. Потом, отводя взгляд, добавил, — ложитесь спать. Завтра последний день.

Интимность рождалась в молчании. В крошечных, никем не виденных ритуалах. На второе утро Глеб, убитый недосыпом, автоматически поставил на плитку два стакана для кипятка. Он налил один себе, второй, не думая, поставил на тумбочку у кровати Кочанова. Тот посмотрел на стакан, потом на Глеба и поблагодарил за напиток. На следующее утро Глеб снова поставил два стакана и Кочанов молча принял свой.

В одну из ночей Глеб проснулся от кошмара — ему снились ледяные глаза, драка, лицо Лены. Он сел на кровать, обхватив голову руками. В темноте раздался спокойный голос:

— Квадратноголовый?

— Да... я... простите.

— Вода в тумбочке.

Глеб налил себе воды дрожащими руками.

— Спите, — сказал голос из темноты. И это было не приказание, а разрешение. Со-присутствие.

В поезде обратно Кочанов читал. Потом резким движением протянул книгу Глебу.

— Почитайте для общего развития.

Это был старый, потрёпанный томик стихов Бродского. Глеб открыл его и увидел на полях пометки, сделанные аккуратным, знакомым почерком. Не научные заметки, а просто выделенные строки. Он не знал, что сказать. Кочанов уже смотрел в свой иллюминатор.

В перерывах между мероприятиями Глеб отрывисто переписывался с друзьями.

Глеб: Жив. Не убил. Меня тоже.

Нео: Рассказывай про столицу! Тусовки!

Алф: Как доклад?

Глеб: Норм. Кочанов вступился за меня перед каким-то козлом.

Джаст: Офигеть. Лёд тронулся.

Секби: А какой у него номер в гостинице? Вы вместе?

Глеб: Две кровати. Молчит как рыба. Но вроде не съест.

Бэд: (в личку) Братик, как ты?

Глеб: Странно всё. Спросил как-то раз, выспался ли я.

Бэд: Господи. Уже почти человек.

Когда поезд уже подходил к родному городу, Кочанов, глядя на проплывающие за окном пригороды, вдруг сказал, не оборачиваясь:

— Ключ был прав. Вы... способный ученик, хоть упрямый и невыносимый. — Он сделал паузу. — В понедельник приходите ко мне в кабинет, обсудим вашу курсовую. Тема перспективная.

Глеб смотрел на его профиль на фоне мелькающих телеграфных столбов и понимал, что мост через пропасть был построен. Они не говорили о главном, но прошли через неделю адской близости и выжили. И даже нашли в ней какой-то новый, странный способ сосуществования.

Вернувшись с конференции, Глеб ощущал себя вывернутым наизнанку. Пять дней в принудительной близости с живым воплощением его самой болезненной травмы оставили странное послевкусие — не радости, но тихого, изможденного спокойствия. Ледяная пустота Кочанова дала трещину и сквозь неё проглядывало что-то иное, ещё неосознанное.

Первые дни апреля были наполнены этой зыбкой реальностью. Учеба, лаборатория, редкие, всё так же рубленые фразы с Леной, которая, казалось, наблюдала за ним с удвоенным вниманием. Ощущение было сюрреалистичным — будто все вокруг знали какой-то секрет, касавшийся его самого, но хранили молчание.

Разгадка пришла в один из таких дней, когда Глеб заскочил в лабораторию №4 за забытыми образцами. Ключ, сидевший за своим вечно заваленным столом, вдруг хлопнул себя по лбу.

— Черт, Пугод, а я ведь забыл! Совсем вылетело из головы на фоне всей этой конференционной круговерти.

Глеб удивленно поднял бровь.

— Что забыли?

— Поздравить с днём рождения! — Ключ размашисто порылся в ящике стола и извлёк оттуда смятый, засаленный пакет с логотипом какого-то научного симпозиума. — Держи, сувенирка осталась. Ручка там, блокнотик... ничего особенного, но ты уж извини.

Глеб замер, сжимая в руках пакет. День рождения. Двадцать первое марта. Он и правда забыл о нём полностью. Он посмотрел на Ключа, на его сконфуженную, но искреннюю улыбку, и что-то внутри него дрогнуло.

— Спасибо, Дмитрий Владиславович, — пробормотал он, — я и не вспомнил.

— Да все мы не вспомнили, — отмахнулся Ключ, –видели, что тебе не до того. Но теперь, значит, отмечаем запоздало. Поздравляю, взрослеешь, теперь хоть мозги на место должны встать.

В этот момент дверь в основную лабораторию распахнулась, и на пороге появилась Бэд с огромным букетом ирокезом ярких весенних тюльпанов и коробкой дорогого шоколада.

— Ну что, именинник-зубрилка? — Ухмыльнулась она, окидывая брата насмешливым, но теплым взглядом. — Поздравляю с восемнадцатой весной в твоей трудной биографии. Думала, сама забуду, пока ты там по конференциям мотался.

Оказалось, помнили все, просто ждали, когда с него сойдет этот морок подготовки и страха. В тот вечер они собрались у Бэд дома: Глеб, она сама, Лена, которая пришла с бутылкой хорошего, и даже Троица, устроившая небольшой перформанс с хлопушками. Было тихо, без пафоса, но по-настоящему. И Глеб, слушая перебивающие друг друга тосты, чувствовал, как очередная льдина в его груди с треском раскалывается и тает.

...Возвращение Глеба с конференции совпало с пиком странного поветрия, охватившего университет. По коридорам и чатам ползли перешёптывания и приглушённые хихиканья. Тема была горячей и невероятной: ходили упорные слухи, что два самых загадочных и строгих преподавателя — Дмитрий Владиславович Ключ и Роман Алексеевич «Ксеноморф» — не просто коллеги.

История, которую с упоением рассказывали друг другу студенты, была шедевром наблюдательности и домысла. Якобы за пару дней до отъезда Глеба, Алф и Джаст, скрываясь в той самой злополучной лаборантской лаборатории №4 от надоедливых однокурсников, стали свидетелями невероятного.

По их словам, Ключ и Ксеноморф зашли в основное помещение лаборатории, думая, что там никого нет. И будто бы Ключ, сняв свой потертый пиджак, с какой-то нехарактерной нежностью поправил идеально прямой воротник халата Романа Алексеевича. А тот, вместо того чтобы отчитать его за несоблюдение санитарных норм, якобы позволил это сделать и даже сказал что-то вроде: «Дмитрий, хватит дурака валять, бумаги ждут». Но сказал это не своим ледяным тоном, а каким-то... снисходительно-теплым.

Этого было достаточно. Алф и Джаст, затаив дыхание за тонкой дверью, стали невольными крёстными отцами легенды. Они дали показания под присягой (в лице расспрашивающих друзей), и слух покатился по университету со скоростью света. Кличка «Диаморфы» из внутреннего прозвища стала общеупотребимой. Все обсуждали эту невозможную, сюрреалистичную пару. Кто-то не верил, кто-то фантазировал, а кто-то делал ставки.

Абсурд ситуации достиг апогея, когда кто-то из Якудз нацарапал на двери туалета на третьем этаже: «Ключ + Ксеноморф = 4ever», а снизу кто-то из Дровосеков подписал: «Проверьте реакцию!»

Ирония заключалась в том, что сам Ключ, казалось, лишь подыгрывал всеобщему безумию. На одной из пар он заявил, глядя на кого-то из спящих студентов: «Что уставились? У меня на лице уравнение реакции димеризации написано? Нет? А зря!» После этого взрыв смеха был слышен даже в деканате.

Ксеноморф же сохранял ледяное спокойствие. На лекции, когда кто-то из смелых прямо спросил его о личной жизни, он, не моргнув глазом, ответил: «Моя личная жизнь — это таблица Менделеева, господа. Всё остальное — нестабильные изотопы слухов с коротким периодом полураспада». Это остроумное парирование лишь подлило масла в огонь.

И вот, настал тот самый день, когда роли поменялись. Алф и Джаст, уверенные в своей безнаказанности и опьяненные славой первоисточников, вновь уединились в лаборантской, чувствуя себя хозяевами положения.

Их настигла кара, идеальная в своей симметрии. Случился инцидент, который впоследствии стал частью местного университетского фольклора.

Лаборатория №4 была для ребят вторым домом. Местом, где они не только ставили опыты, но и сплетничали, скрывались от пар, и, конечно, проводили время наедине, если повезет. Лаборантская при ней — маленькая, тесная комната, заставленная стеллажами с реактивами и старой аппаратурой, — считалась местом относительно укромным.

Именно там в один из апрельских дней решили уединиться Алф и Джаст. Прижавшись в самом дальнем углу, между шкафом с пробирками и столом с микроскопами, они были так поглощены друг другом, что не услышали скрипа открывающейся двери в основное помещение лаборатории.

Первым, кто их заметил, был Дмитрий Владиславович Ключ. Он вошел не один. С ним был Роман Алексеевич, тот самый «Ксеноморф» — преподаватель химии, человек с лицом статуи и ледяным спокойствием во взгляде, неизменно облаченный в безупречно чистый халат. Их отношения, давно не являвшиеся ни для кого секретом, были окутаны ореолом молчаливой, почти мистической солидарности. Пару в шутку называли «Диаморфы» — за невероятную прочность их связи и одинаково острый ум.

Ключ, собираясь было что-то взять из лаборантской, уже потянулся к ручке, но его острый глаз успел уловить движение в полумраке. Он замер и на его лице расплылась медленная, понимающая ухмылка. Он обернулся к Роману Алексеевичу и тихо, едва слышно щелкнул языком, кивнув в сторону двери.

Тот, не меняя выражения лица, лишь чуть склонил голову набок, словно рассматривая интересный химический опыт. В его холодных глазах мелькнула искорка почти что человеческой иронии.

Казалось, они сейчас так же тихо ретируются, оставив студентов их судьбе, но тут Ключ, чья гениальность всегда граничила с безумием, решил пошутить. Он сделал преувеличенно громкий шаг и кашлянул.

Для Алфа и Джаста это прозвучало как удар грома. Они отпрянули друг от друга, как ошпаренные, их лица вытянулись в масках чистого ужаса. Джаст, пытаясь сделать вид, что поправляет куртку, с грохотом задел стойку с колбами.

Ключ не выдержал и фыркнул. Он распахнул дверь лаборантской, широко улыбаясь.

— Не продолжать ли нам эксперимент в более... просторных условиях, господа? — Провозгласил он, игриво подмигнув бледным студентам. — А то тут как-то тесновато для столь бурной реакции.

Алф, красный до корней волос, пытался что-то сказать. Джаст просто смотрел в пол, явно мечтая, чтобы его поглотила трещина в линолеуме.

И тут в дело вступил Ксеноморф. Не меняя ледяного выражения лица, он ровным, безразличным голосом, каким читал лекции о свойствах кислот, изрёк:

— Освободите помещение. Место проведения опытов не предназначено для неконтролируемых реакций с непредсказуемыми последствиями, — он медленно обвёл взглядом смущённых студентов и затем задержался на Ключе, — в отличие от некоторых, я предпочитаю соблюдать технику безопасности.

Эта фраза, произнесённая с убийственной серьезностью, добила обоих Дим. Но Алф с Джастом, не говоря ни слова, пулей вылетели из лаборантской, оставив за собой захлопнувшуюся дверь.

Ключ, оставшись наедине с Романом Алексеевичем, расхохотался.

— Ну и напугал ты их! Напугал до седых волос!

Ксеноморф лишь поднял идеально очерченную бровь, поправил безупречный рукав халата и, глядя на дверь, сказал:

— Помещение свободно. Теперь о нашем... недоделанном протоколе исследований.

Слух об этом происшествии разнёсся по университету со скоростью цепной реакции. Алф и Джаст ещё неделю ходили легендами и краснели при каждом воспоминании, а «Диаморфы» окончательно стали культовыми фигурами. А Глеб, узнав об этом от хохотавшего до слёз Нео, впервые за долгое время почувствовал, что жизнь здесь, в этих стенах, несмотря на всю боль и сложность, продолжается. И в ней всё ещё есть место нелепому, горьковатому, но такому живому смеху.