Пересдача чувств

Ноябрь встретил университет сырым туманом, который цеплялся за стены и просачивался под одежду, словно холодная, неторопливая мука. Летние истории окончательно выцвели, осенний бардак с фейерверком в Лаборатории №4 и дракой в столовой постепенно превратился в университетский фольклор. Но для двух главных действующих лиц того цирка — Пугода и Хайди — наступило время искупления.

Искупления в виде бордюров.

Каждая большая перемена заканчивалась для них одинаково: они появлялись у главного входа с ведром мыльной воды и двумя щётками, под свист и улюлюканье проходящих мимо студентов. Сначала они работали молча, спиной друг к другу, излучая такую ненависть, что голуби предпочитали облетать их за метр. Пугод яростно тёр бетон, сдирая узоры вместе с краской, представляя себе рожу Хайди. Тот, в свою очередь, швырял ведро с такой силой, что мыльная вода летела Глебу прямо на промокшие кроссовки.

Но ноябрьские холодные дожди смешали грязь в липкую, неподдающуюся жижу, а пальцы быстро замерзали до синевы. И вот однажды, когда Глеб поскользнулся и чуть не грохнулся в ледяную лужу, Хайди, сам того не желая, резко схватил его за локоть.

— Эй, Квадрат, осторожнее, — буркнул он, тут же отдёргивая руку, будто обжегшись, — сломаешь себе шею, а мне за тебя еще месяц отмывать придётся.

Глеб, отдышавшись, промолчал, но лёд тронулся. Враг оказался в той же мокрой и холодной лодке. Через пару дней Хайди, сплёвывая мыльную воду, процедил:

— Твоя Жирафа вообще садистка с ледяной кровью. Дождь идёт, а нас гоняет.

— Не трожь её, — автоматически огрызнулся Глеб, но без прежней злобы, — сама знает, что делает.

— Ага, как же. Мне аж нравится, как она это делает, — неожиданно хрипло рассмеялся Хайди. — Жёстко, по-взрослому. Не то, что наши планктон-замы.

После этого между ними возникло странное перемирие, вымученное общим страданием. Они начали перекидываться колкостями, но уже без желания убить. Делились сигаретами, спрятавшись за углом от бдительного взгляда Лены. Обсуждали, как та или иная группа первокурсниц над ними хихикала. Обнаружили, что оба ненавидят новый суп в столовой.

Над ними обоими, как коршуны, смеялись их «спутники».

Клэшрейк, парень Секби, появлялся ровно к концу отработки, чтобы забрать Хайди на «семейные» дела Якудз. Он прислонился к стене, молчаливый и невозмутимый, смотря на мокрого и злого Хайди с едва уловимой усмешкой.

— Красиво, — бросил он односложно, и Хайди лишь зверел молча, зная, что вечером ему предстоит отчитываться перед старшими.

Секби поджидал Глеба с другой стороны. Он не упускал случая позубоскалить.

— Ну что, Панк, как успехи в клининге? — кричал он, пока Глеб выжимал мокрые рукава. — Говорят, Жирафа тебе личный урок труда устроила? Романтика! Может, и меня как-нибудь накажешь, а?

Глеб в ответ швырял в него мокрой тряпкой, но уже без прежней ненависти. Секби смеялся и тащил его в лабораторию Ключа, пока того не было, чтобы «проверить, не завелась ли там ещё какая-нибудь цветная плесень».

С ноябрём пришли изменения. Глеб отмыл свой последний бордюр, получив от Лены лишь короткий кивок, в котором ему, как показалось, мелькнуло нечто вроде уважения. Хайди, отбыв наказание, вернулся в свою стаю, но теперь, встречая Глеба в коридоре, лишь усмехался и кивал — мол, выжили, братан.

А Глеб... Глеб заболел, но не простудой. Его болезнь звалась Жирафа.

Он бегал за ней. Теперь не с цветами и не с дурацкими предлогами. Он искал её взгляд в переполненных коридорах, прислушивался к её шагам. Он мог специально задержаться после пары, чтобы увидеть, как она выходит из своего кабинета и поправляет пальто. Он рассказывал о ней друзьям, сбивчиво и скупо, за что получал подзатыльники от Пушки и мрачные взгляды Эвила.

— Она сегодня... хмурая была, — мог бросить он за ужином.

— Все замдеканы хмурые, это профессиональная деформация, — философски заявлял Невос, наигрывая на гармошке печальный мотив.

— Нет, она не такая, — упрямо хмурился Глеб. — У неё сегодня прядь на левую скулу спадала. Она так делает, когда устала.

Бэд слушала эти сбивчивые отчёты брата, попивая вино у себя на кухне. Она ухмылялась, поправляя свой чёрный халат.

— Ну что, Пугод, совсем с ума сошёл по моей лучшей подруге? — Дразнила она. — Следи за языком, а то она тебя на мытье окон поставит до весны.

Но в её янтарных глазах светилась не только насмешка, но и гордость со странной нежностью. Она видела, как его дикая, неуправляемая энергия наконец-то нашла точку приложения, пусть и такую причудливую.

Лена чувствовала это нарастающее внимание. Она ловила на себе его упорный взгляд, видела, как он замирает при её появлении. Сначала это раздражало, а потом стало любопытно. Иногда, проходя мимо, она могла бросить короткую фразу:

— Квадратноголовый, не забудьте, что завтра собрание волонтёров для зимней ярмарки.

Или:

— Ваш отчёт по последнему замеру бордюров был... оригинально оформлен.

Это были сухие, деловые реплики, но в них уже не было прежней ледяной стены. Только... настороженная привычка.

А тем временем ноябрьские тучи сгущались, предвещая не только скорый снег, но и зимнюю сессию. Первые дни декабря принесли в университет запах стресса и свежих конспектов. Студенты сбивались в кучки в библиотеке, менялись лекциями, в соцсетях плодились панические мемы.

Глеб, всегда относившийся к учебе спустя рукава, потому что и так всё знал, теперь чувствовал себя особенно потерянным. Пропуски, пробелы в знаниях... Он сидел в лаборатории Ключа (тот, вопреки всему, пускал его «под себя поработать» для отработок) и бестолково смотрел на формулы, которые казались китайской грамотой.

— Что, Пугод, сессия прёт? — Подсел к нему Секби, вертя в руках замысловатый прибор. — А я слышал, наша Жирафа спрашивала про твои академические задолженности у Альцеста. Интересуется, значит.

Глеб поднял голову. В его янтарных глазах, помимо привычной усталости, вспыхнула искра азарта.

— Интересуется?

— Ага. Так что, братан, если не хочешь перед ней в грязь лицом ударить, пора включать мозги. Или просить помощи у умных людей. — Секби многозначительно ткнул себя пальцем в грудь.

Кипение подготовки к сессии начиналось и Глеб, к своему удивлению, обнаружил, что ему есть ради чего стараться. Не ради оценок и диплома, а ради короткого кивка. Ради возможности подойти и сказать: «сдал», и увидеть в бирюзовых глазах не разочарование, а что-то другое. Что-то, ради чего можно было перестать быть Пугодом и снова стать Глебом, хотя бы на время сессии.

Ноябрьский вечер в баре «Формула» всегда был густым, как недоваренный сироп — липким, сладким и слегка подгоревшим от низкосортного виски и студенческого пота. Но сегодня вечер перешел грань между весёлым хаосом и откровенным побоищем. Повод стёрся из памяти сразу после первой летящей кружки. Может, Хайди задел плечом кого-то из Дровосеков, может, Секби слишком язвительно прокомментировал чью-то прическу. А может, все просто соскучились по адреналину.

Итог был налицо: разбитая стойка бара, перевёрнутые столы и разношёрстная компания, вывалившаяся на холодный ноябрьский асфальт. Все в синяках, в грязи, с расцарапанными лицами, но с лихим, победным огоньком в глазах. Глеб с подбитым глазом, Хайди с рассеченной бровью, Секби с торжествующей ухмылкой, молчаливый и довольный Клэш, Нео с вывороченным наизнанку пиджаком, Алф, отчаянно пытавшийся приклеить оторванную подошву кроссовка, Джаст с синяком во всю щеку, Ники и Клайд тоже помятые, и, конечно, Троица: Пушка, с гордо поднятой, хоть и расцарапанной физиономией; Невос, наигрывавший что-то победное на губной гармошке прямо на ходу и Эвил, бормотавший что-то о «поэтике хаоса и эстетике разгрома».

— Куда? — Прохрипел Хайди, вытирая кровь с лица.

—К Бэд! — Почти хором ответили Секби и Глеб. Это было единственное логичное решение.

Пентхаус Анастасии Викторовны встретил их стерильной чистотой, запахом дорогого парфюма и шоковым молчанием. Сама Бэд открыла дверь в шёлковом халате цвета спелой вишни, с маской для лица и с телефоном у уха. Её янтарные глаза, обычно полные сарказма, округлились.

— Перезвоню, — бросила она в трубку и отключила звонок. Взгляд скользнул по толпе на пороге: синяки, ссадины, грязь, торжествующие и смущённые рожи. — Боже мой. К вам на улице стая бродячих псов привязалась или вы сами друг друга так изукрасили?

— Мы победили! — Выдохнула Пушка, протискиваясь вперед.

—Ты, — Бэд уставилась на нее, — вообще откуда здесь? В этом... сборище тестостерона и глупости? — Она обвела взглядом всю компанию. К Ники, которая была чуть младше Хайди, и часто ходила вместе со всеми якудзами, Настя уже привыкла, но к школьнице с рыжими волосами ещё нет. — Где твоя мать, Пушка? Я ей позвоню!

— Она в командировке! — Бойко отрапортовала Пушка. — А вы теперь моя старшая сестра по несчастью!

Бэд закатила глаза, но пропустила их внутрь, жестом приказывая снять обувь, чтобы не тащить уличную грязь на паркет.

Хайди, протискиваясь мимо, кивнул ей с неожиданным уважением:

— Викторовна, крутой бар был. Жаль, что не ваш.

— Спасибо, что хоть не мой, — фыркнула Бэд, но в уголках губ дрогнула усмешка.

Компания ввалилась в гостиную, повалившись на белые диваны, ковёр и подоконники. Бэд, ворча, потащила из ванной аптечку размером с чемодан.

— Кто раненый — ко мне. Кто целый — молчать и не отсвечивать.

Она принялась обрабатывать Хайди рассечённую бровь, а тот, к всеобщему удивлению, сидел смирно, лишь изредка шипя от спирта.

Атмосфера была странной — пахло кровью, антисептиком, дешёвым пивом и дорогим парфюмом Бэд. Невос наигрывал на гармошке какую-то меланхоличную мелодию, а Эвил, прислонившись к стене, цитировал Бодлера. Алф и Джаст спорили о физике удара, Клэшрейк и Секби тихо обсуждали что-то свое, перекидываясь короткими фразами. Ники и Клайд копошились в телефонах, выкладывая фото побоища в общий чат.

И тут Глеб, сидя на полу спиной к дивану, с пластырем на щеке, завёл свою шарманку.

— А Жирафа сегодня... — он начал задумчиво, глядя в потолок.

Наступила мгновенная тишина. Все взгляды упёрлись на него.

— О боже, начинается, — прошептал Секби, закатывая глаза.

—...она в таком пальто сером ходила. Длинном. И шапка с помпоном. — Глеб сделал глоток колы, которую дала ему Бэд. — Я её утром видел. Она на меня посмотрела... как будто сквозь меня. Как будто я тот самый бордюр, который ей еще мыть.

Хайди фыркнул, и Бэд щёлкнула его по затылку.

— Не дергайся, а то зашивать придётся.

— Ну, Квадрат, может, она просто спала плохо? — предположил Хайди, с интересом наблюдая, как Бэд ловко орудует бинтами.

— Нет, — мрачно покачал головой Глеб, — у неё, когда она усталая, прядь вот сюда спадает, — он показал на свою левую скулу, — а сегодня она была уложена идеально. Значит, дело не в усталости.

— Может, ты ей просто надоел со своим мытьём бордюров? — Выдал Клайд с дивана.

— Или она в тебя влюбилась без памяти и поэтому сквозь тебя смотрит? — Добавила Ники, хихикая.

— Прекратите издеваться над моим братом! — Неожиданно вступилась Бэд, заклеивая пластырем царапину на руке у Джаста. — Он выражает свои чувства, пусть и убого, — она бросила взгляд на Глеба, и в её глазах мелькнула та самая смесь нежности и ехидства, — Ленка у нас женщина сложная. Её не каждому дано понять, а ты, Глеб, пытаешься. Уважаю.

Компания засмеялась. Кто-то бросил в Глеба подушкой. Он отмахнулся, но ухмыльнулся. Шарманка была заведена, и он уже не мог остановиться.

— А еще у неё сегодня голос тише был. Хрипловатый. Наверное, простужается, — он вздохнул с такой тоской, будто сообщил о грядущем конце света.

— Может, подарить ей градусник? — Предложил Секби. — Или куриный бульон в кабинет принести? Своими руками сваренных, чтоб наверняка поразить.

— Он же его отравит, и она умрет, а Пугод сядет, — мрачно констатировал Эвил, — красиво и трагично.

— Заткнись, Эвил, — хором сказали несколько голосов.

Бэд, закончив с перевязками, села в кресло, смотря на эту разношёрстную, шумную, помятую ораву, заполнившую её безупречную гостиную. На её лице не было ни злости, ни раздражения, только усталая, но искренняя улыбка. Она видела, как её брат, всегда такой одинокий и колючий, сидит в центре этого хаоса, окружённый друзьями, которые готовы были за него горой, даже если выражалось это в подзатыльниках и насмешках. Видела, как Хайди, почти что глава Якудз, мирно пьёт чай с лимоном, который она ему налила. Видела, как Пушка, эта бесшабашная девчонка, спорит о чём-то с серьёзным Алфом.

— Ну что, сборище уродов, — сказала она громко, поднимаясь, — кто хочет настоящей еды, а не барных чипсов? Заказываю пиццу. Десять штук. И чтобы никто не умер у меня на ковре.

Раздался одобрительный гул. Глеб посмотрел на сестру и их взгляды встретились. Он молча кивнул, выражая благодарность. Она в ответ подмигнула.

И пока Невос заводил на гармошке новую, более бодрую мелодию, а Глеб снова погружался в анализ взгляда Жирафы, в пентхаусе Бэд пахло теперь не только кровью и антисептиком, но и пиццей, дружбой и странным, колючим, но настоящим счастьем. И она была совсем не против.

Когда пиццу привезли, Бэд, расставляя коробки на огромном журнальном столике, обвела взглядом всю эту пёструю, шумную компанию. Её взгляд скользнул по Глебу и его одногруппникам: Нео, Алфу, Джасту, Секби. Потом перешёл на сурового Клэшрейка и Хайди с его бандой якудз. И наконец, на Троицу: Пушку, Невоса и Эвила, которые выглядели совсем уж инородно в этой компании студентов, как щенки в стае взрослых волков.

Она подняла бровь, скрестив руки на груди.

— Стойте. А ну-ка, признавайтесь, — её голос перекрыл гомон и спор о лучшей начинке для пиццы. Все замолчали, уставившись на нее, — как вы, вообще, все тут оказались вместе? Я понимаю, Глеб, твои одногруппники — ладно, сессия всех сдружила, да и Ключ вас своим безумием сплотил, — она кивнула в сторону Нео и компании, — но, объясните мне, как к моему брату прибились, — она ткнула пальцем в сторону Хайди и Клэшрейка, — головорезы с биофака? И, самое главное, — её палец перевелся на Пушку, которая с набитым ртом замерла, как суслик, — откуда здесь дети? И почему они ведут себя, как заправские уголовники?

Наступила пауза. Все переглянулись.

Первым вызвался Нео, откладывая кусок пиццы Пепперони:

— Ну, с якудзами всё просто: мы же в одном универе топчемся. То лабораторию вместе громим, то зачётку Хайди от армии спасаем. Он у нас, в общем-то, свой в доску, хоть и рычит иногда.

Хайди хмыкнул, но не стал спорить, лишь кивнул в знак согласия.

Клэшрейк, молчавший до этого, негромко добавил:

— Деловые интересы пересекаются. Секби помогает с... поставками кое-чего для наших лабораторных, — он многозначительно посмотрел на Секби, который лишь ухмыльнулся, — а где Секби, там и его прихвостень Квадратноголовый, — он кивнул на Глеба.

— Я не прихвостень! — Возмутился Глеб, но его тут же заткнули, сунув в рот кусок пиццы.

— А мы, — выпалила Пушка, прожевав и проглотив, — мы с Глебом ещё летом подружились! Он нас на свалку водил, единорога искали! А потом он в универе учиться начал, а мы... мы за ним пришли! Он наш проводник во взрослый мир хаоса и разрушения! — Она гордо взяла ещё один кусок пиццы.

Невос одобрительно кивнул, доигрывая на гармошке какую-то бравурную мелодию.

Эвил мрачно добавил:

— Он — наш Агасфер: проклятый вечным скитанием по коридорам знаний. Мы — его верные спутники в этом аду.

Бэд смотрела на всё это с широко открытыми глазами. Потом медленно покачала головой.

— Понятно. То есть, вас всех свело вместе, — она перечислила на пальцах, — общее безумие, криминальные наклонности, свалка, единорог и мой брат, который, как магнит для всяких... интересных личностей, — она вздохнула, но в уголках её губ заплясали смешинки. — Глеб, и когда ты только успел обрасти такой... свитой?

Глеб, наконец проглотив пиццу, пожал плечами, смущённо ухмыляясь:

— Само как-то вышло. Троица прилипла на летних каникулах — от них не отделаться. Потом в универе ребята, Джаст с нами в лабе торчали. Секби... Секби всегда тут был. Ну а Хайди... — он посмотрел на того, — ...мы бордюры вместе отмывали. После этого как-то уже и враждовать глупо.

Хайди фыркнул, откусывая от своей части:

— Да, Квадрат, после того, как мы с тобой чуть не замёрзли насмерть у парадного, я понял, что ты хоть и идиот, но идиот стойкий. За это уважаю, — в его тоне сквозила неожиданная теплота.

— А я просто за красивыми глазками его сестры наблюдаю, — с ухмылкой добавил Секби, за что получил лёгкий тычок в бок от Клеша. В ответ Олег обнял его за талию, притягивая к себе.

Бэд слушала всё это и её лицо постепенно смягчалось. Она смотрела на эту компанию студентов и школьников, бунтарей и «якудза», на тихого Алфа и буйную Пушку — и видела не просто сборище случайных людей, а сплочённую, хоть и очень странную, стаю, центром которой невольно стал её брат. И в этом был свой смысл.

— Ну, что ж, — сказала она наконец, разливая по стаканам колу и сок, — раз уж вы все тут собрались, ведите себя прилично. И ешьте быстрее, а то пицца остывает. И... — она сделала паузу, глядя на всех, — ...спасибо, что есть у моего балбеса.

Это прозвучало так неожиданно искренне, что даже Хайди на секунду застыл с открытым ртом. А потом гомон снова возобновился, ещё более громкий и радостный. И Бэд, отойдя к своему креслу, с улыбкой наблюдала, как её пентхаус наполняется этим хаосом дружбы, который оказался куда приятнее тишины.

Идиллия длилась ровно до того момента, пока в замочной скважине не щёлкнул ключ и дверь не распахнулась с такой силой, что её ручка впечаталась в гипсокартон.

На пороге, как торнадо в дорогом пальто и на шпильках, стояла Лена Зиневич. Но это была не та Лена — безупречная замдекана с ледяным взглядом. Это было чистое, неразбавленное быдло в юбке. Её пушистые русые волосы были растрёпаны, макияж слегка размазан, а в бирюзовых глазах пылал такой адский огонь, что, казалось, сейчас поплавится хрустальная люстра.

— Насть, ёб твою мать, ты не представляешь! — её голос, обычно ровный и холодный, взревел на всю квартиру, хриплый, срывающийся на утробный мат. — Этот пидорас с биофака опять всю хуйню в моих бумагах переиграл! Сука, я ему этот ебучий график как миленькая переписала, а этот уёбок...

Она швырнула портфель в угол так, что из него вылетели бумаги, с силой дёрнула с себя пальто и бросила его на пол. Прошла два шага вглубь зала, яростно закатывая рукава изящной блузки, обнажая тонкие запястья с тем же звёздчатым узором.

—...берёт и, блять, всех волонтёров с моих мероприятий на свою херову выставку червей переводит! Я ему всю плешь вынесла, а он стоит, глаза пучит, как мудак последний! Я ему сейчас всю его лабу...

И тут её взгляд, наконец, сфокусировался. Он скользнул по Бэд, застывшей с куском пиццы на полпути ко рту. Пересёк весь зал, выхватывая из полумрака Хайди, Клэшрейка и Ники — троих Якудза, сидевших рядом и смотревших на неё с одинаковыми масками абсолютного, животного ахуевания. Рядом с ними сидели Секби, Джаст и Алф — Дровосеки, — которые смотрели на Лену с неменьшим шоком, но с примесью дикого восторга.

Лена замерла на полуслове. Её рот, ещё секунду назад изрыгавший трёхэтажный мат, остался открыт. В глазах мелькнула паника, замешательство, дикий стыд, а затем новая волна ярости, уже на себя, но сдаваться она не собиралась.

— ...блять, — выдохнула она, смерив всю тусовку убийственным взглядом, — чего уставились? Не видали, как люди с работы приходят? Особенно вы, — она ткнула пальцем в сторону Хайди и Клэшрейка, — главари мафиози ебучей! Думали, я в кружевах и бантиках хожу?! — Она резко повернулась к Бэд, тыча в её сторону пальцем. — Насть, а ну-ка быстро мне вина, ядрёна вошь, пока я тут этих уёбков не поубивала! И чтобы сухого, а не ту сладкую блевотину, что ты в прошлый раз подсовывала!

В наступившей оглушительной тишине раздался одинокий, надрывный всхлип. Это Бэд. Она сидела, трясясь, пыталась сдержаться, из её горла вырывались странные клокочущие звуки. А потом её сдержанность лопнула.

Она заржала. Громко, истерично, по-жеребячьи. Схватилась за живот, слезы ручьём потекли по её щекам, билась в беззвучном хохоте, тыкая пальцем в Лену, которая стояла посреди зала, вся красная, с растрёпанными волосами и сжатыми кулаками.

— Ты... ты... — Бэд пыталась говорить, захлёбываясь смехом, — ...ты им, блять, всем! Всем плешь вынесла! А они... они сидят! Как мыши!

Лена, видя этот смех, сначала нахмурилась ещё сильнее, но потом что-то в ней дрогнуло. Она провела рукой по лицу, сметая непослушные пряди, и фыркнула тихо, потом громче. И через секунду она уже стояла, упёршись руками в боки, и хохотала вместе с Бэд — хриплым, сорванным, настоящим смехом, от которого тряслись плечи.

— Ну и что, блять! — Сквозь смех выкрикнула она, глядя на остолбеневшую публику. — Пусть знают, что их замдекана не из хрусталя! Можете жаловаться Альцесту! Скажете, я тут матом крою всех подряд, особенно мафиози!

Хайди первым выдохнул. На его обычно надменном лице появилось нечто вроде уважения.

— Ну ты даёшь, Зиневич... — пробормотал он и в его голосе звучал неподдельный, почти профессиональный восторг, — я, блять, впечатлён.

Глеб сидел, не двигаясь, смотря на неё, как загипнотизированный. На его лице была написана такая вселенская, бездонная любовь и преданность, что Секби, оторвавшись от пиццы, пробормотал с неподдельным уважением:

— Ну, Панк, поздравляю, ты влюблён в саму бурю в юбке. Вот это драма.

Лена, отхохотавшись, вытерла слезы пальцем, всё ещё вздыхая от смеха.

— Ладно, сброд, вы ничего не видели и не слышали, — она сделала грозное лицо, но в глазах всё ещё искрилось веселье, — а то всем устрою дополнительную сессию по клинингу. Особенно вам, — она бросила взгляд на Хайди, — напомню, как щёткой работать.

Она подобрала с пола своё пальто, отряхнула его с видом королевы и прошла на кухню, к Бэд, за своим вином.

В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь довольным похрюкиванием Бэд, доносившимся с кухни, и звуком откупориваемой бутылки.

Пушка первая нарушила молчание, прошептав с благоговением:

— Я теперь хочу быть ею, когда вырасту.

Эвил мрачно кивнул:

— Истинная поэзия хаоса в её первозданном виде.

Алф поправил очки, которые только что стащил у Джаста, и тихо сказал ему же:

— Кажется, наш замдекана может дать фору любой якудзе по части давления.

Джаст только кивнул, всё ещё не в силах вымолвить слово.

Глеб ничего не ответил. Он просто сидел и смотрел на дверь на кухню, за которой слышался счастливый смех двух женщин, и на его лице расцветала медленная, безнадёжная улыбка. Его Жирафа оказалась настоящей и это было прекраснее любой выдумки.

Декабрь пришел в город не снегом, а ледяным дождём, который стучал по крышам и стеклам, словно пытался выбить память о прошедшей осени. Университет гудел предсессионной лихорадкой. Глеб, вопреки всему, пытался: конспекты, обведённые красной ручкой, валялись по всей его квартире. Он зубрил формулы, перечитывал лекции Ключа, даже просил помощи у Алфа. Всё ради одного — подойти к ней и сказать: «сдал». Увидеть в бирюзовых глазах не разочарование, может, даже одобрение.

Он сидел в библиотеке, в самом углу, уставившись в учебник. Перед глазами плясали знаки, но мозг отказывался их воспринимать. В ушах звенела тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и мерным стуком дождя по стеклу. Он чувствовал себя натянутой струной, готовой лопнуть.

И она лопнула.

Не громом и не криком, а тишиной.

Он поднял голову, почувствовав внезапную волну холода. Кто-то распахнул входную дверь библиотеки и замер в проёме.

Дмитрий Владимирович Кочанов.

Он стоял, не двигаясь. Пальто было тёмным и висело на нём, как на вешалке. Лицо — восковое, испещрённое новыми, резкими морщинами. Глаза... Глеб замер. Глаза были пусты. Не холодными, не надменными, не уставшими, а пустыми, как два выгоревших окна в заброшенном доме. В них не было ничего — ни боли, ни злости, ни узнавания. Просто глубокая, бездонная пустота.

Кочанов сделал шаг внутрь. Его походка была медленной, механической, будто он заново учился ходить. Он не смотрел по сторонам, а взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, в ту пустоту, что он принёс с собой.

Весь шум библиотеки — шёпот, скрип стульев, щёлканье ручек — замер. Все смотрели на него, как на живую легенду, на призрака, вернувшегося с той войны, о которой никто не говорил вслух.

Глеб не дышал. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Всё: тревога, надежда, ярость, тоска — всё слилось в один ледяной ком в груди. Он ждал чего угодно: гнева, упрёка, даже молчаливого кивка. Но не этого, не этой пустоты.

Кочанов медленно прошёл между стеллажами, не глядя ни на кого. Его путь лежал мимо стола Глеба. Он прошёл так близко, что пола пальто коснулось его ноги. Глеб инстинктивно втянул голову в плечи, готовясь к удару, к взгляду, к чему угодно.

Профессор не посмотрел на него. Он прошел мимо, как мимо стула, мимо пустой парты, мимо вещи. Его пустой взгляд скользнул по Глебу и не зацепился, как будто не узнал или не увидел.

Он просто прошёл, оставив за собой шлейф холодного воздуха и всесокрушающего абсолютного безразличия.

Глеб сидел, вцепившись пальцами в края стула. В ушах стоял оглушительный звон. Учебник перед ним расплылся в цветное пятно. Он видел только спину удаляющегося Кочанова: прямую, непроницаемую, уходящую вглубь библиотеки, в его новый мир, где не было места никому. И уж тем более ему.

— Модди... — прошептало что-то внутри, но это слово было до смешного неуместным.

Модди не было. Не было того человека, который смотрел на него с иронией, с гневом, с... чем-то еще. Остался только Дмитрий Владимирович Кочанов. Пустая оболочка, его призрак.

Кто-то рядом сдавленно кашлянул, и чары рассеялись. Шум библиотеки вернулся, но теперь он звучал приглушенно, как из-за толстого стекла.

Глеб медленно поднялся. Ноги были ватными. Собрал свои учебники дрожащими руками, не видя букв. Он должен уйти.

Пугод почти бежал по коридорам, не видя ничего перед собой. Лестницы, лица студентов, окна с бегущими струями дождя — всё слилось в одно серое месиво. В голове стучало только одно: он не посмотрел, не увидел. Как пустое место.

Он добрёл до лаборатории Ключа, привычно толкнул дверь и замер на пороге. Дмитрий Владиславович возился с каким-то прибором, что-то насвистывая.

— Что, Пугод, формулы не поддаются? — Бросил он через плечо, но, не услышав ответа, обернулся. Его насвистывание оборвалось. — Глеб? Ты какого хрена?

Глеб стоял, прислонившись к косяку, и просто дышал. Часто и поверхностно. Лицо было серым.

— Он... вернулся, — выдавил он хрипло.

Ключ нахмурился, отложил отвертку.

— Кочанов? Ну да, сегодня вышел. Я же говорил, что...

— Он на меня не посмотрел, — перебил его Глеб. Голос был плоским, без интонаций, — прошел мимо, как будто я... воздух. Стена. Ничто.

Ключ вздохнул, тяжело, по-взрослому. Он подошел, положил руку Глебу на плечо.

— Глеб, он сейчас не в себе. После всего, что... ты же понимаешь.

— Нет! — Глеб вдруг рванул с места, сбрасывая его руку. Глаза его, наконец, загорелись — не болью, а яростью. Бессильной, отчаянной яростью. — Я не понимаю! Он мог хоть как-то! Хоть косо! Хоть ненавидя! А он... ничего! — Он ударил кулаком по столу, и приборы звякнули. — Как я теперь? А? Как я могу это учить, сдавать, жить, когда он... когда он просто сквозь меня смотрит?!

Он схватился за голову, сжимая виски, будто пытаясь выдавить из себя эту пустоту, которую только что увидел в глазах Кочанова.

Ключ молчал. Его прежняя ирония испарилась без следа.

— Терпеть, — сказал он наконец, тихо, — как и все мы. Другого выхода нет. Он сломлен, Глеб, и ты не сможешь его починить. Никто не сможет.

Глеб опустил руки. Ярость схлынула так же быстро, как и пришла, оставив после себя ледяное, тоскливое бессилие. Он посмотрел на разбросанные учебники, на формулы, которые должны были привести его к ней. К Лене. К Жирафе. Которая была живой, яростной, настоящей.

Но сейчас всё это казалось бессмысленным. Глупой детской игрой. Потому что он вернулся: не Модди, а призрак — и этот призрак своим пустым взглядом отменил все попытки Глеба двигаться вперед.

— Я не могу, — прошептал он, и это прозвучало как приговор.

— Придётся, — жестко сказал Ключ, — иначе он тебя добьёт вот этим, — он указал пальцем в пустоту за дверью, — этим безразличием. А это — смерть. Ты хочешь сдохнуть, Пугод?

Глеб не ответил. Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Не пошёл домой, просто побрёл по улице, под ледяным декабрьским дождём, не чувствуя холода. Готовка к сессии, которая ещё утром казалась важным, почти рыцарским подвигом, теперь превратилась в пытку. Каждая формула, каждая задача будет отдаваться эхом в той пустоте, что он видел в глазах Кочанова.

Он вернулся. И своим возвращением он забрал у Глеба всё, даже надежду.

Декабрь сжал университет ледяными тисками. Сессия витала в воздухе: густая, липкая, как смола. Для Глеба подготовка превратилась не просто в зубрежку, а в единственную соломинку, за которую он цеплялся, чтобы не утонуть в пустоте, оставленной взглядом Кочанова.

Он сдавал всё на автомате. Рука выводила формулы, язык проговаривал заученные тезисы, но сознание было где-то далеко. Где-то в той библиотеке, где пустое место в форме профессора прошло мимо, не узнав его. Каждый зачёт, каждый экзамен был маленькой победой над этим призраком. Он входил в аудиторию, чувствуя на спине ледяной холод, и выходил, закусив губу до крови от усилия не обернуться, не искать в углу тот восковой профиль и пустые глаза.

Ключ принимал у него практику молча, лишь кивая. Видел состояние. Как-то раз, уже после сдачи, сунул ему в руку банку какого-то энергетика: — Чтобы не помереть до Нового года, Пугод. Держись.

И Глеб держался из последних сил. Ради Бэд, которая, кажется, уже начала верить, что он не споткнётся; ради друзей, которые таскали его за собой, не давая запиться в очередной раз; ради неё.

Он видел Лену редко: мельком в коридоре; на совещании волонтёров для новогоднего украшения вуза. Она была всё такой же собранной, строгой, но в глазах иногда проскальзывала та самая усталость, которую он подмечал. Однажды она остановила его взглядом.

— Квадратноголовый, сдал физику? — Он кивнул, не в силах вымолвить слово. — Молодец, — бросила она и пошла дальше, но это короткое слово горело у него в груди целый день, как глоток спасительного виски.

Последний экзамен он сдал под самый Новый год. Вышел из аудитории с ощущением полной опустошённости. Ни радости, ни облегчения, просто сделал. Теперь можно было рухнуть и не двигаться.

Но Бэд не дала. Встретила его на пороге его же квартиры с чемоданом.

— Собирайся, балбес, едем ко мне встречать год. Только ты, я и Ленка. Без твоих клоунов, — и, увидев его потерянное лицо, добавила мягче, — она устала, Глеб. Ей тоже тяжело. Не вздумай творить херь.

Новый год у Бэд был другим. Не таким, как тот шумный, дикий праздник с толпой друзей — здесь пахло не пиццей и пивом, а ёлочкой, мандаринами и дорогим чаем. Горели свечи, тихо потрескивал камин (настоящий, на биоэтаноле), а на столе стояло что-то изысканное, что приготовила Бэд, и бутылка вина.

Лена пришла позже. Без макияжа, в простых джинсах и огромном свитере, в который она, казалось, утонула. Её пушистые волосы были распущены по плечам. Она выглядела уязвимой, усталой до глубины души, но в её бирюзовых глазах не было той пустоты, что у Кочанова. Была усталость живого человека, который прошёл через боль и всё ещё держится.

Они ужинали почти молча. Говорила в основном Бэд, перекидываясь с Леной какими-то общими фразами, шутками. Глеб молчал, изредка поглядывая на Лену. Он видел, как она потирает виски, как прячет зевок в ладонь. Видел, как она смотрит на огонь в камине, и в её глазах отражаются не просто блики, а что-то глубокое, печальное и сильное.

Потом Бэд встала, потянулась.

— Всё, я старая, я спать. Вы тут не деритесь и посуду помойте, — и ушла, бросив на них многозначительный взгляд.

Они остались одни. Тишина стала громкой. Было слышно, как догорает свеча и как за окном изредка проезжает машина. Глеб нервно перебирал пальцами край скатерти.

— Спасибо, — вдруг сказала Лена. Её голос был тихим, без привычной стали.

Глеб вздрогнул.

— За что?

— За то, что не смотришь на меня, как на экспонат в музее, — она не смотрела на него, а водила пальцем по ободку бокала, — все так смотрят или жалеют, боятся, ждут, что я взорвусь. А ты... ты просто тут.

Он посмотрел на неё. На эту сильную, уставшую, настоящую женщину. Не Жирафу, не замдекана, а на Лену. И в его груди что-то дрогнуло. Та самая ледяная глыба, что выросла после встречи с Кочановым, дала трещину.

— Я... я тоже не экспонат, — хрипло выдохнул он. Она наконец подняла на него глаза и устало улыбнулась.

— Я знаю. Ты — Глеб, — она произнесла его имя без насмешки.

Он не помнил, что было дальше. Они мыли посуду молча, потом пили чай на кухне, смотрели в окно на редкие снежинки, смешивающиеся с дождем. Ничего особенного, никаких признаний и никаких страстных взглядов.

Но когда часы пробили полночь, и Бэд вышла их поздравить, Глеб поймал взгляд Лены. И в нём было не праздничное веселье, а что-то другое, как будто они оба пережили один тяжёлый год и теперь, вот в эту секунду, давали друг другу молчаливое обещание продолжать держаться.

Лена вдруг повернулась к Глебу. В её бирюзовых глазах плескалось не праздничное веселье, а что-то более глубокое и тихое.

— Держи, — сказала она, протягивая ему небольшой, тяжелый сверток, туго обёрнутый в грубую крафтовую бумагу и перевязанный бечёевкой.

Глеб, ошарашенно молча, взял его. Бумага шуршала под его пальцами. Он развязал бечёвку и развернул упаковку.

Внутри лежал кузнечный молот. Небольшой ручной, точнее, молоточек-рифель. Увесистый, с тщательно отполированной деревянной рукоятью, пахнущей лаком и деревом, и идеально гладким бойком из темного, почти черного металла. На рукояти была выжжена аккуратная надпись: «To shape what is strong. С Новым годом. Л.»

Глеб поднял на неё глаза, не понимая. Он перевернул тяжелый, холодный инструмент в руках.

— Это... для чего? — Спросил он хрипло.

Лена смотрела на него, и в её взгляде не было насмешки.

— Ты весь год ломал, Глеб, рушил себя и всё вокруг. Иногда успешно, — уголок её губ дрогнул в почти улыбке, — может, в этом году попробуешь что-нибудь собрать? — Она указала на молоток. — Это для придания формы. Для того, чтобы делать из хаоса порядок, — она сделала паузу, её голос стал тише, — я в своё время... много чего поломала. И до сих пор иногда ломаю, но научилась собирать. Это помогает.

Он сжимал рукоять молотка. Дерево было гладким, уютно лежащим в ладони. Металл — холодным и твердым. Инструмент для созидания от неё — от человека, который видел его хаос и который, казалось, верил, что он способен на что-то большее.

Он не нашёел слов. Просто кивнул, сжав молоток так крепко, что костяшки побелели. В горле встал ком — не от боли, а от чего-то теплого и тяжелого, что вытесняло лёд.

Лена кивнула в ответ, словно поняла всё без слов, надела пальто и ушла под падающий снег, оставив его одного с горящим камином, запахом мандаринов и новым, невероятным весом в руке.

Глеб стоял посреди тихой гостиной, сжимая рукоять рифеля. Он поднёс его ближе к глазам, разглядывая игру света на идеально отполированном металле. «To shape what is strong» — «создавать из сильного».

Он посмотрел на свои руки. Руки, которые только и знали, что такое ломать, драться, сжиматься в кулаки от боли и злости.

А теперь в одной из них лежал молоток для созидания.

Снег за окном всё усиливался, заворачивая город в белую пелену, стирая старые контуры. Глеб сжал молоток. Грусть никуда не делась, боль тоже. Пустота Кочанова осталась, но теперь рядом с ними появилось что-то новое: тяжёлое, реальное, данное ей в руки. Возможность не просто держаться, а собирать себя, свою жизнь. Что-то новое.

Январская ночь в клубе «Формула» была густой, липкой и оглушительной. Музыка била в ребра, сшибая мысли в кучу, а мигающие стробоскопы выхватывали из темноты обрывки лиц, движений, откровенно глупых ухмылок. Глеб пил много, отчаянно, пытаясь затопить в дешёвом виски то, что не уходило — ни после сессии, ни после Нового года, ни после молотка, лежащего дома на полке как немой укор.

Однокурсники, чьи имена расплывались в алкогольном тумане, давно куда-то исчезли. Он сидел у барной стойки, тупо уставившись в дно пустого стакана, чувствуя, как мир плывёт и раскалывается на острые, несвязанные друг с другом куски. Где-то там был Кочанов с пустыми глазами. Где-то — Лена с её молотком. А здесь, сейчас, была только тягучая, оглушающая пустота, которую он пытался заполнить алкоголем.

Он поднял голову, чтобы поймать взгляд бармена, и в этот момент увидел её.

Лена.

Она стояла у входа в танцевальную зону, прислонившись к косяку. Не в строгом костюме, не в уютном свитере, а в чёрном платье, коротком и простом, которое облегало её так, что перехватывало дыхание. Пушистые волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, прилипшие к слегка вспотевшим вискам. В одной руке она держала бокал с чем-то прозрачным, другой опиралась о дверной косяк. Её бирюзовые глаза, подведённые тёмным, скользили по толпе — усталые, отстраненные, почти скучающие. Она пришла сюда, казалось, не развлекаться, а забыться. Уйти от себя.

Их взгляды встретились сквозь мигающий свет и клубы дыма. Глеб замер. Он ждал, что она отвернется. Сделает вид, что не заметила.

Только она не отвернулась. Взгляд зацепился за него сначала с лёгким удивлением, потом с медленным, тяжелым узнаванием. С тем же усталым вызовом, что был в её глазах, когда она входила в пентхаус Бэд. Она оттолкнулась от косяка и медленно, будто сквозь сопротивление толпы, пошла к нему.

— Квадратноголовый, — её голос прозвучал хрипло, почти сипло, заглушая музыку. Он пах дымом и дорогим джином, — ты здесь чего втырился, как столб? Мешаешь людям напиваться.

Он не смог ничего ответить. Просто смотрел на неё, на каплю пота, скатившуюся по её шее к ключице, на влажный блеск губ.

Она приблизилась так близко, что он почувствовал тепло её кожи сквозь душную атмосферу клуба.

— Говорила же: север впереди, а ты опять в яме, — в её голосе не было насмешки, только усталая констатация факта. Лена взяла его за подбородок, грубо, почти по-хозяйски, заставив поднять голову. Её пальцы обжигали, — совсем размяк?

И тогда в нём что-то сорвалось. Вся боль, вся злость, всё отчаяние вырвались наружу одним порывом. Глеб не помнил, как это произошло: он схватил её за руку, резко, почти больно. Она не отпрянула, только глаза сузились. В них вспыхнул не гнев, а что-то тёмное, ответное, голодное.

— Иди, — прохрипел он, и это не было просьбой.

Лена держала его взгляд, не моргая. Потом коротко кивнула и развернулась, потянув его за собой вглубь клуба, в сторону туалетов. Глеб шёл за ней, как в тумане, спотыкаясь, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а в ушах бьётся кровь, заглушая музыку.

Она толкнула дверь в какую-то подсобку или кабину для персонала: тесную, тёмную, пропахшую хлоркой и старым пивом. Дверь захлопнулась, и оглушительный грохот музыки стал приглушённым далеким гулом.

Здесь, в полумраке, её лицо было совсем близко. Дыхание спёртое, горячее.

— Ну? — Выдохнула она и в этом одном слове было всё: и вызов, и презрение, и похоть, и та самая усталость, что свела их здесь.

Он не стал ничего говорить, сразу набросился на неё. Грубо, жадно, без нежностей прижал к холодной стене, впился губами, чувствуя вкус джина и её помады. Руки скользнули под платье, нащупывая теплую, упругую кожу бёдер.

Лена не сопротивлялась, наоборот, отвечала с такой же яростью. Впилась ногтями ему в спину, кусала губы до крови, пока дыхание срывалось на хриплые, короткие всхлипы. Это не было любовью. Две сломленные, озлобленные души, вымещавшие на друг друге всю свою боль, всю злость на мир, на себя, на несправедливость бытия.

Глеб поднял её, посадил на край грязного стола с посудой, с грохотом отшвырнув что-то металлическое. Ткань её платья зацепилась, порвалась с тихим шёлковым хрустом. Её ноги обвили чужие бёдра, пятки врезались в поясницу, притягивая ближе. В тесноте было душно, пахло потом, алкоголем и чем-то острым, животным.

Он не видел лицо Лены в темноте, только чувствовал горячее дыхание на своей шее, влажность кожи, судорожные движения её тела. Слышал хриплый, прерывистый стон, заглушаемый грохотом басов из зала.

Когда все кончилось, они остались стоять в темноте, прислонившись к стене, тяжело дыша. Музыка за дверью всё так же глухо билась в стены. Глеб чувствовал, как дрожат его колени. На губах был привкус крови — то ли его, то ли её.

Лена отстранилась первой. Её движения были резкими, отрывистыми. Она поправила порванное платье, собрала волосы. В полумраке он видел лишь смутные очертания закрытого, отстраненного лица.

— Вот и всё, — прошептала она хрипло, и в её голосе не было ни удовлетворения, ни сожаления. Только пустота. Та самая, от которой он бежал, — выпустил пар, Квадрат?

Лена не стала ждать ответа. Открыла дверь, и в подсобку ворвался шум клуба, ослепительный свет стробоскопов. Она вышла, не оглядываясь, растворившись в мелькающей толпе.

Глеб остался один в вонючей, тёмной каморке. Он медленно сполз по стене на пол, чувствуя, как по щеке течет что-то теплое — то ли пот, то ли кровь из разбитой губы. Тело ломило, в душе была выжженная пустыня.

Он искал забвения и нашёл миг животной, всесокрушающей связи, которая оставила после себя лишь горький привкус и ещё большую пустоту. Глеб сжал кулаки, уперевшись лбом в колени. Молоток, подаренный ею, лежал дома. А здесь, в грязной подсобке клуба, остался только он. Пугод. С разбитым сердцем и разорванной в клочья иллюзией.

Январские каникулы истекли, как последние капли дешёвого виски из стакана. Университет ожил, наполнившись гулом голосов, скрипом дверей и запахом свежих конспектов. Начало нового семестра. Всё как всегда.

И всё не так.

Для Глеба возвращение за парту стало сюрреалистичным опытом. Каждый шаг по знакомым коридорам, каждый взгляд на дверь кабинета замдекана по УВР отзывался глухим эхом той ночи. Он чувствовал себя двойным агентом, живущим в двух параллельных реальностях: в одной он был Глеб Квадратноголовый, студент с хвостами и вечными проблемами, а в другой — человек, который знал вкус её губ, соленый от пота; знал хрип дыхания в такт оглушительной музыке; знал грубую ткань платья на ощупь и холод стены в той вонючей подсобке.

Он никому не сказал. Даже Бэд, чей проницательный взгляд иногда задерживался на нём чуть дольше обычного. Даже Секби, который тыкал в него локтем и спрашивал: «чё такой бурый, Панк? Опять с Жирафой бордюры мыть будешь?». Слова застревали комом в горле, обрастая стыдом и чем-то острым, болезненным, что он не мог определить.

Их встречи стали квестом на выживание. Глеб видел её на общих собраниях — безупречную, холодную, с гладкой прической и уверенным голосом. Их взгляды иногда пересекались. В её бирюзовых глазах не было ни смущения, ни упрека, ни намека на ту ночь. Та же профессиональная стена, что и раньше, но теперь он видел едва заметные трещины в этой стене: лёгкое напряжение в уголках губ, когда она на него смотрела; мгновенная пауза перед тем, как произнести его фамилию, как будто язык отказывался выговаривать «Квадратноголовый» после того, как в темноте шептал что-то другое.

Он ловил себя на том, что ищет эти трещины, как знака, что это был не сон, не алкогольный бред. Что для неё это тоже что-то значило, пусть даже стыд или отвращение.

Однажды он задержался после пары, чтобы сдать долг. Она была одна в кабинете.

— Войдите, — её голос прозвучал устало. Глеб вошел, протягивая заявление. Она взяла листок, не глядя на него. — Получите расписку в деканате после пятницы, — сказала она, уставившись в экран компьютера.

— Лена... — имя сорвалось с его губ само собой, тихо, хрипло.

Она замедлилась. Не замерла, нет. Просто движение руки, подписывающей бумагу, стало чуть плавнее. Лена не подняла глаз.

— В университете ко мне принято обращаться по имени-отчеству, Квадратноголовый.

Голос был ровным, но в нём не было прежней ледяной силы. Была усталая формальность. Он кивнул и вышел, чувствуя, как сердце бешено колотится. Она назвала его Квадратноголовым, но в том, как она это сказала, была капля чего-то нового. Не отстраненности, а... дистанции, которую она сама себе напоминала.

Они не избегали друг друга, просто играли свои роли студента и замдекана. Тот, кто сдает хвосты, и та, кто их принимает. Тот, кто смотрел, и та, что делала вид, что не замечает этого взгляда.

— Не забудьте, собрание волонтеров в четверг.

Или:

— Ваш отчет по практике нуждается в доработке.

Деловое, безличное, но теперь между строк он слышал другое: «я тебя вижу и помню, но мы не будем об этом говорить. Никогда».

Он видел, как она устала сильнее, чем до каникул. Тени под глазами стали глубже, плечи более напряжёнными. Иногда ей было трудно сосредоточиться, и Глеб знал, что часть этой усталости — его вина. Тяжесть их молчания. Грязь их секрета, который висел между ними, как несмываемое пятно.

Он пытался заглушить это чувство учебой, бессмысленными тусовками с друзьями, ночами в лаборатории с Ключом, но всё возвращалось к её взгляду, голосу и памяти о том, как её тело вздрагивало против его в такт грохочущему басу.

Ничего не изменилось: они продолжили учебу, как будто той ночи не было. Но теперь между ними стоял не просто служебный роман или запретное влечение, а голая, неприкрытая правда о них обоих — уставших, сломленных, ищущих забвения не в тех местах. И это знание было страшнее и невыносимее любой страсти.