Пересдача чувств

Осень в университете дышала сыростью и тревожным ожиданием. Липкий воздух пропитался запахом мокрой штукатурки, прелых кленовых листьев под ногами и тяжёлой пустотой кабинета Дмитрия Владимировича Кочанова. Модди исчез. Испарился, оставив лишь густой шепот коридоров: Виверна в коме, состояние отчаянное, профессор прикован к больничной койке, сломлен. В этой звенящей пустоте Глеб Квадратноголовый метался как раненый зверь. Тревога за Модди грызла изнутри и странным магнитом её притягивал кабинет на третьем этаже — кабинет Лены Зиневич.

После той ночи у Бэд, после брелока жирафа, Лена стала Жирафой. Женщиной, чьи руки пахли пайкой и горем, выковавшей ему якорь в прошлогоднюю новогоднюю ночь. Видя её в университете — безупречную, холодную, с бирюзовыми глазами, острыми как осколки льда — он видел двойное дно. Видел ту, что стояла на кухне сестры в мягком халате, с пушистыми русыми волосами и этот разрыв сводил с ума. Он не подкатывал, а попадал.

Он врывался в её царство бумаг под предлогом срочных согласований, замирая на пороге.

— Квадратноголовый? В чём вопрос? — голос Лены рассекал воздух, острый и чистый, как лезвие.

Он бормотал что-то о забытых графиках, чувствуя на себе бирюзовый скальпель её взгляда. Уходя, ловил мгновение, когда она машинально поправляла выбившуюся пушистую прядь.

— Не железная, — проносилось в голове и что-то ёкало под ребрами.

Он случайно оказывался у дверей её лекций, прилипая к косяку, слушая чёткие, выверенные до миллиметра фразы о тайм-менеджменте.

— Квадратноголовый, вы потерялись или решили прокачать базовые навыки с нуля? — Её бирюзовый и неумолимый взгляд настигал его.

Он краснел до корней волос под сдавленный хохот аудитории и исчезал, сгорая от стыда и дикого, необъяснимого азарта.

Октябрь принёс тихую войну цветов. Сперва одинокий, помятый василёк, засунутый в щель её двери на рассвете, пока коридоры спали. Потом ветка шиповника: алая, колючая, дерзко оставленная на подоконнике. Капля крови на её пальце, когда она неосторожно коснулась шипа, стала его немой победой. Потом жалкий, почти облетевший одуванчик, вложенный между страниц скучного отчета, который он принёс от Ключа. Цветы не покупались. Они выхватывались из осеннего увядания: с пустыря за общагой, из-под забора промзоны, из последних сил держались на холодном ветру. Как немые гранаты, брошенные в её безупречный мирок расписаний и приказов. Без записок и без намёков. Просто навязчивое, упрямое напоминание: «я здесь. Я вижу тебя. И осень — это не конец».

Лена не реагировала ни словом, ни взглядом, направленным на него, но Пугод, мастер подглядывания из-за углов и через стеклянные перегородки, ловил мгновения: как она замирала на полшага, увидев незваный цветок; как её палец осторожно, почти невольно, ощупывал шершавый стебель василька перед тем, как отправить его в урну; как взгляд на миг цеплялся за жалкое пушистое облачко одуванчика. На её лице не дрогнула ни одна мышца, профессиональная маска оставалась неприступной, но в глубине бирюзовых глаз, когда она думала, что никто не видит, мелькало что-то неуловимое. Недоумение? Легкая досада? Или... предательское любопытство? Это непонимание сводило его с ума сильнее любой отповеди. Цветы стали его кислородом, способом дышать сквозь камень тревоги за Модди, сквозь осеннюю хмарь, плотно накрывшую город.

Пока Пугод вёл свою странную дуэль, его мир — это неугомонная Троица (Пушка, вечно заряженная на подвиг, Невос с его гармошкой и странными взглядами, Эвил, погруженный в мрачные пророчества) и университетские братья по разуму (Нео — генератор безумных идей, Джаст-Семён — вечный носитель ключей и паникёр, Алф, пытающийся внести логику в хаос) — не дремал. Осень, скучная и промозглая, требовала безумств, и они поставляли их с лихвой.

Были ночные рейды в мифические тоннели под вузом, где Пушка клялась, что обитает Призрак Кочегара, жаждущий мести за закопанный клад угля. Заканчивались они неизменно мокрым до нитки Нео в очередной луже технической воды и Джастом, чуть не прибившим палкой испуганную крысу, принятую за потустороннюю сущность. Было Великое Ночное Перемещение бронзового Учёного перед главным корпусом — авантюра с верёвками, лебедками, содранными с древнего станка в подвале, криками, рывками и всеобщим напрягом, в результате которой учёный обрел таинственный, едва заметный наклон головы и вечное, как казалось, подмигивание кусту боярышника. Пугод участвовал молча, как тень, его янтарные глаза часто были устремлены куда-то внутрь себя, но шум, гам и абсолютная, бесшабашная жизненность друзей хоть ненадолго глушили навязчивый гул тревоги в его голове.

Апогеем же безумной осени стал фейерверк в лаборатории №4. Идея родилась в пылающем воображении Нео, подпитанном сомнительными роликами в сети:

— Цветной дым! Осветим унылый двор! Пусть деканы офигевают! — Источник мудрости — форум химиков-энтузиастов, пестрящий красными предупреждениями: «Не повторять! Опасно для жизни!».

Место действия — полузаброшенная Лаборатория №4, царство Ключа (Дмитрия Владиславовича), хранилище интересного хлама, забытых реактивов и место тайных сборищ его избранных безумцев. Джаст, как верный лаборант и хранитель священных ключей, метался в предчувствии неминуемой кары:

— Ключ убьёт! Он нас живьем сожрет за эту лабораторию! Он её как зеницу ока бережет! Это же его... его святилище хаоса!

Алф лихорадочно строчил в блокнот расчёты, срисованные у Нео с экрана телефона, бормоча что-то о молярных массах и температурах возгорания. Пугод, мрачный и молчаливый, был назначен на пост наблюдения за коридором — его задача была отвлечь или задержать Ключа, если тот вдруг явится в неурочный час. Сама мысль о контролируемом, ярком хаосе, о взрыве цвета посреди серости казалась ему глотком чистого, адреналинового воздуха.

Нео, вдохновленный и слегка напуганный собственной смелостью, с важным видом смешивал компоненты в большой толстостенной колбе, бормоча заклинания из интернета. Пушка подавала инструменты и реактивы с видом верного оруженосца алхимика. Эвил наблюдал с мрачным одобрением, шепча что-то о «стихии очищения» и «финальном аккорде увядания». Джаст, бледный как мел, бегал от двери к столу и обратно, повторяя: «это безумие, чистой воды безумие, мы все умрем или нас отчислят... или и то, и другое!». Алф вдруг вскрикнул, тыча пальцем в экран телефона Нео:

— Стой! Там же пропорции не те! Ты перепутал граммы с миллилитрами! Остановись!

Но было поздно. Нео, решив, что не хватает искры божьей или просто чирка для верности, поднёс зажженную спичку к горлышку колбы, где уже булькала подозрительная зелёная жижа.

Раздался не оглушительный взрыв, а скорее мощный, шипящий звук — плотная струя ядовито-зелёного дыма рванула из колбы, как из пожарного шланга, мгновенно заполняя помещение едким туманом. Ошмётки стекла звякнули о стены, столы и головы. Сирена пожарной сигнализации взвыла пронзительно, невыносимо, заставляя Джаста вжать ладони в уши с воплем ужаса. Дверь распахнулась от отчаянного толчка, и в клубящийся изумрудный ад ворвался Ключ. Дмитрий Владиславович замер на пороге, залитый зелёным дымом, как призрак из дешёвого хоррора. На его обычно ироничном, оживленном лице застыла гримаса абсолютного, немого шока. Он окинул взглядом поле боя: непроницаемый зелёный туман, осколки стекла на полу и столах, перепачканных в зелени студентов с круглыми от ужаса глазами (Нео держался за опалённую бровь), Пушку, пытавшуюся отплюнуть зелёную гадость, и Джаста, присевшего на корточки и тихо стонавшего от воя сирены.

Тишина, натянутая как струна, длилась вечность. Потом Ключ засмеялся. Сначала это было тихое покашливание, потом сдавленное фырканье, а затем настоящий, гулкий, животный хохот, сотрясавший его всего. Он смеялся, держась за дверной косяк, трясясь всем телом, указывая пальцем на зелёного Нео, на перепачканную Пушку, на Алфа, пытавшегося стереть зелень со страниц блокнота.

— Шедевр! — Выдавил он сквозь приступ смеха, вытирая слезы. — Абсолютный, нетленный шедевр контролируемой деструкции! Вы... вы... — он снова зашёлся, — ...вы умудрились не сжечь лабу в труху! Только покрасили в цвет весенней надежды! И сигнализацию проверили — работает на ура! Браво! Молодцы! Пять баллов по шкале эпичного бардака!

Его смех был искренним, очищающим, как первый гром после затяжной грозы. В нём не было ни злобы, ни угрозы, только дикое, неконтролируемое веселье человека, оценившего масштаб идиотизма и его удивительную, бескровную завершенность. Он не кричал, не грозил отчислением, не требовал возместить ущерб. Он просто смеялся над их безумием и в этом смехе была странная, неожиданная благодать.

Пугод, стоявший чуть в стороне у двери, тоже в зеленоватой дымке, почувствовал, как что-то сжимается внутри него — ком тревоги, тоски, невысказанной боли за Модди — и на миг отпускает, растворяясь в этом гомерическом хохоте. Он видел Лену, появившуюся в дыму за спиной Ключа, привлеченную грохотом и воем сирены. Её безупречный костюм, строгая прическа, собранные в узел пушистые волосы. Бирюзовые глаза метнули молниеносный, всевидящий взгляд на хаос, на хохотавшего до упаду Ключа, на него, Пугода, стоявшего в зелёной дымке. В её взгляде мелькнуло ни гнев начальника, ни ужас перед вандализмом, а мгновенное, полное понимание. Почти усталая нежность? Как будто она видела не разрушение, а отчаянную, кричащую попытку жизни, молодости, ярости прорваться сквозь осеннюю серость и взрослую тяжесть. Она не сказала ни слова, просто покачала головой и уголок её губ дрогнул в едва уловимом, почти невольном движении, прежде чем она развернулась и растворилась в коридоре, уводя за собой оглушённых воем сирены пожарных.

Пугод разжал кулак. Вместо цветка для Жирафы он сжимал осколок зелёного стекла, тёплый от его ладони. Осень липла к подошвам ботинок, тревога за Модди висела тяжёлым, мокрым плащом, но сквозь едкий дым Лаборатории №4 и безумный, очищающий смех Ключа пробивался тонкий, упрямый лучик. Жизнь, яростная, нелепая, дымящаяся зеленым, продолжалась. И где-то там, за строгими дверями кабинета замдекана по УВР, была женщина, которая знала, что такое терять всё, и которая, возможно, сквозь клубы ядовитого зелёного дыма разглядела его немой, цветочный крик о том, что он ещё жив.

Октябрь в университетской столовой бурлил, как перегретый котел. Запах дешёвого кофе и подгоревших котлет смешивался с гулким гомоном. В самом центре этого ада, за столом, уставленным подносами, как трон, восседал Хайди. Сегодня высокий хвост был затянут туже обычного, сдерживая кипящую внутри злобу. Рядом его семья: пара крепких ребят, сестра и Клэшрейк. Клэш сидел чуть поодаль, наблюдая за происходящим каменным взглядом. Хайди медленно, с преувеличенным презрением, отделял мясо от кости в тарелке, швыряя объедки на пол.

Пугод вполз в столовую, как призрак: всклокоченные волосы, синяки под глазами глубже октябрьских луж, скошенная на бок шляпа, косуха болталась на одном плече. Он прошагал к автомату с кофе, машинально сунул монету. Рука тянулась к последнему пончику с повидлом. Именно тогда грянул голос Хайди, громкий, нарочито весёлый, резанувший тишину их угла:

— Опа! Гляньте-ка — Квадратноголовый! Живой! — Хайди швырнул кость через стол. — А я уж думал, тебя после того зелёного фейерверка Ключ в формальдегид засунул для коллекции! Как там твои плесневые подвиги, герой Лабы номер четыре? Слышал, теперь там экскурсии для первокурсов водят: «смотрите, дети, как не надо делать!»

Смешки его свиты. Клэш лишь усмехнулся в уголке губ. Пугод не обернулся, лишь сжал стаканчик так, что треснул пластик. Горячий кофе обжёг пальцы.

— Чё, Квадрат, слова кончились? — Хайди не унимался, вставая. — Или мозги окончательно в жижу превратились от твоих экспериментов? — Он сделал несколько шагов навстречу, блокируя путь к выходу. — Или... — его голос стал сладким, ядовитым, — ...ты весь в мыслях о нашей новой замдекане? О Зиневич? — Он причмокнул. — Ну да, понятно, экзотика же! Звёздное небо на лице... Говорят, такие штуки заразны. Ты уже пятна себе рисовать начал, Квадрат? Или просто слюни пускаешь, как собака на диковинку?

Это была последняя капля. Упоминание Лены. Её витилиго — того, что было частью её боли, её истории. Того, что Пугод видел без прикрас в доме Бэд. Хайди коснулся самого личного, самого незащищённого и сделал это с грязной усмешкой.

— Тварь! — Рёв Пугода был животным, перекрыв все звуки столовой. Стакан с кофе полетел в Хайди, угодив тому в грудь коричневой волной. Пугод рванул вперёд, как разъярённый зверь.

Первый удар — быстрый, злой, в скулу. Хайди захрипел, отлетая к столу, но он быстро оправился. Ответный удар — тяжелый кулак в живот. Пугод согнулся, но не упал. Они сцепились посреди летящих стульев и визга студентов. Удары, хрипы, мат, хруст костяшек о челюсть. Пугод, яростный и ловкий, метался, бил исподтишка. Хайди, мощный как танк, лупил с размаху, пытаясь сломать. Клэшрейк встал, но его ребята схватили за руки: не лезь, глава сам разберётся. Пушка, ворвавшаяся на шум, орала что-то про тупых быков.

Их затопило.

Ледяная вода хлынула им на головы с такой силой, что сбила с ног. Они захлебнулись, отпрянули друг от друга, ослепшие, оглохшие от холода и шока. Над ними, держа уже пустую огромную кастрюлю из-под супа (схваченную на раздаче), стояла Елена Зиневич. Волосы, собранные в тугой узел, выбились пушистыми прядями на лоб. Лицо белое от гнева, но не истеричного, а холодного. Бирюзовые глаза горели, как два айсберга под полярным солнцем.

— Замерли. Оба, — её голос не кричал. Он звучал, как удар хлыста по льду. — сию секунду. И вы! — Она бросила ледяной взгляд на свиту Хайди и Пушку. — Молчать.

Тишина упала гробовая. Слышно было, как вода капает с их волос на линолеум. Пугод и Хайди, мокрые до нитки, в грязи и крови, с расцарапанными лицами, стояли как вкопанные под этим бирюзовым взглядом. Хайди вытирал кровь с разбитой губы. Пугод хрипел, пытаясь отдышаться.

— Кабинет. — Лена произнесла каждое слово, будто вырубая его на камне. — Третий этаж. Через тридцать секунд. — Она развернулась и пошла, не оглядываясь. Её каблуки стучали по мокрому полу, как метроном, отсчитывая время до расплаты. За ней тянулись две мокрые дорожки от их ботинок.

Кабинет Елены Сергеевны после столового ада казался стерильным боксом. Безупречная чистота, порядок на столе, только лёгкий запах дерева от полок. Она сидела за столом, откинувшись в кресле. Руки лежали перед ней, пальцы сплетены, костяшки белые от напряжения. На лице ноль эмоций — ледяная маска. Бирюзовые глаза изучали их поочередно, как энтомолог — двух редких, но крайне мерзких насекомых.

Пугод и Хайди стояли перед столом. Вода стекала с куртки Пугода на дорогой ковёр. Кровь из носа Хайди капала на его мокрую футболку. Пугод дрожал: от холода, от адреналина, от ярости, что ещё не остыла. Хайди пытался держать марку, но его взгляд бегал по полу.

— Обоснуйте. — Одно слово. Тон, как у хирурга, требующего скальпель.

Хайди выпрямился, натянув браваду:

— Он первый! Набросился, как шавка! Я просто...

— Тихо. — Елена не повысила голос, но Хайди замолчал, будто ему в рот сунули лёд. Она перевела взгляд на Пугода. — Твой мотив? — Глаза буравили его. — Почему?

Пугод стиснул зубы. Сказать правду? «Он оскорбил тебя? Твои пятна?». Но это значило выдать всё: и свою ярость за неё, и ту ночь у Бэд.

— Спровоцировал... — прохрипел он.

— Конкретно, — Лена не моргнула, — какими фразами? Дословно, — она наклонилась вперед, — повторите. Сейчас.

Пугод почувствовал, как горит лицо. Хайди побледнел ещё больше. Повторить эту грязь здесь, перед ней? Перед Жирафой? Смерть была бы милосерднее.

— Немы? — В голосе Лены зазвенела тонкая, опасная сталь. — Значит, было нечто особенно низкое. Очень показательно. — Она медленно поднялась. Казалось, потолок опустился. — Вам сколько? Двенадцать? Драться, как последние подворотные гопники? Устраивать клоунаду на радость всему университету? — Она обошла стол, остановившись в метре от них. Её бирюзовые глаза, холодные и бездонные, видели их насквозь. Видели всю грязь, тупость, мелкую злобу. — Вы оба — позор. Для ваших факультетов и этих стен. Для воздуха, которым дышите.

Она сделала паузу. Тишина давила, как свинец.

— Наказание, — слово упало, как гильотина, — будет соразмерным глупости.

Хайди попытался ухмыльнуться, но лишь скривился:

— Отчисление? Да ты шу...

— Слишком мягко. — Лена перебила ледяной волной. — Отчисление — это побег. Я хочу, чтобы вы почувствовали. — Она открыла дверь подсобки и вытащила две огромные щётки для пола и ведро с вонючим дезинфектором. Бросила их на пол перед ними с глухим стуком. — Территория. От памятника Учёному (который теперь косит) до дальнего мусорного бака у общаг. Моете бордюры щётками, с мылом, каждую большую перемену. До последнего дня октября, — она подчеркнула последние слова, — вместе. — Взгляд перешёл с одного на другого. — Если услышу малейший намёк на драку, увижу, что один трудится, а второй притворяется кустом — добавится ноябрь. И полный отчёт ляжет на стол вашим кураторам. — Она посмотрела на Хайди — Думаю, Артуру Николаевичу будет интересно почитать о твоих подвигах. — Потом на Пугода — А Дмитрий Владиславович, я уверена, дополнит мою картину чем-нибудь эпичным. Он мастер детализации.

Они стояли раздавленные. Мысль о том, что их будут видеть все: студенты, деканы, та самая Лена из окна, ползающими на корточках со щётками... Это был кромешный ад. А доклад якудза или Ключу? Хуже не придумаешь.

— Всё поняли? — Голос не оставлял сомнений.

— Да, — выдавил Пугод, глядя на щётку, как на орудие пытки.

— Ясно, — проскрежетал Хайди, сжимая кулаки.

— Блестяще. — Лена села, беря папку. Аудиенция окончена, но когда они, сгорбившись, двинулись к выходу, её голос остановил их, — Возьмите, — она бросила им два серых, грубых полотенца из подсобки, — оботритесь. Вы похожи и пахнете, как выгребная яма после ливня.

Они вышли, прихлопнув дверь. В пустом коридоре замерли, не глядя друг на друга. Два мокрых, побитых идиота с дурацкими щётками в руках. Ненависть всё ещё пульсировала, но теперь её перекрывал леденящий ужас перед месяцем позора и жгучий стыд.

Третий этаж административного корпуса затихал к концу дня. Солнечный луч, пробившийся сквозь октябрьские тучи, золотил строгие линии кабинета замдекана по УВР. Лена Зиневич сидела за столом, пытаясь сосредоточиться на отчёте о профориентационной неделе. Пушистые русые волосы были собраны в тугой узел, но несколько непослушных прядей выбились на лоб. На скуле, подсвеченной солнцем, узор витилиго казался особенно чётким. В глазах усталость, а в уголках губ — лёгкая складка напряжения после разбора полётов с Пугодом и Хайди.

Дверь открылась без стука.

В проёме, залитая тем же золотистым светом, стояла Анастасия Викторовна Зиневич. Бэд. Длинные черные волосы были распущены, спадая волной почти до талии. Тёмно-синий костюм идеального кроя подчёркивал её фигуру, шляпа того же оттенка создавала тень на лице, а в руках она держала не папку, а большую коробку элитного бельгийского шоколада. Её янтарные глаза, такие же, как у брата, но сейчас горящие теплым, хищным огоньком, мгновенно нашли Лену.

— Здравствуй, замдекана, — голос Бэд был низким, бархатистым, с привычной хрипотцой, но сегодня в нём звенела игривая нотка. Она вошла, закрыв дверь за собой с тихим щелчком. — Принесла взятку, шоколадную. За моего непутёвого подопечного.

Лена отложила ручку, откинулась в кресле. Бирюзовые глаза сузились, но в них мелькнуло что-то тёплое, знакомое. Усталость будто слегка отступила.

— Настя, взятки я не принимаю, особенно за откровенно деструктивное поведение, — голос был ровным, профессиональным, но уголок губ дрогнул.

— Ой, да ладно тебе, Рафа, — Бэд легко подошла к столу, поставила коробку шоколада прямо на отчет, — разрушительное? Он же всего лишь пару рож Хайди переставил и стенку в столовой помыл ледяным душем. — Она лукаво прищурилась. — Кстати, слышала, ты лично обеспечила гидротерапию? Молодец. Жаль, не видела, говорят, ты в гневе бесподобна.

Флирт чистой воды. Наглый, уверенный, как удар хлыстом. Бэд облокотилась о край стола, нависая над Леной, нарушая все границы профессиональной дистанции. От неё пахло дорогим цветочным парфюмом с ноткой чего-то пряного и опасного.

Лена не отстранилась. Подняла бирюзовые глаза, встретив янтарный взгляд. В них заплясали искорки вызова.

— Анастасия Викторовна, я на рабочем месте. И твой подопечный сегодня вёл себя как последний...

— ...как типичный семнадцатилетний балбес с кучей невыпущенного пара? — Бэд закончила за нее, улыбаясь во весь рот. Её палец легонько ткнул в отчёт под коробкой шоколада. — Я знаю. Я его опекун, помнишь? Несу полную материальную и моральную ответственность. — Она наклонилась чуть ниже, голос стал тише, интимнее. — Моральную — это значит, я сейчас должна тебя униженно умолять не вышвыривать его с волчьим билетом. Но, честно, — её взгляд скользнул по узору витилиго на скуле Лены, задержался на губах, — мне больше нравится другой вариант.

Лена подняла бровь, но щеки чуть порозовели.

— И какой же?

— Я тебе понравлюсь настолько, — Бэд протянула руку и лёгким движением смахнула непослушную прядь со лба Лены. Палец едва коснулся кожи, — что ты сама захочешь его простить, хотя бы ради моих страданий. — Она сделала преувеличенно скорбное лицо. — Он же мой милый, колючий, вечно влипающий крест. А я... я просто слабая женщина, пытающаяся уследить за бизнесом и этим ураганом в одном флаконе. — Глаза Бэд блестели с явным лукавством.

Лена не смогла сдержать легкую улыбку. Она отодвинула коробку шоколада, будто делая пространство для игры.

— Слабая? — она фыркнула. — Ты? Настя, я видела, как ты в одиночку разогнала трёх пьяных хама в баре в прошлом году. И слабая женщина тут ни при чём.

— Ах, вспомнила! — Бэд приложила руку к груди. — Тогда я защищала честь дамы! Сегодня умоляю за хулигана. Разная мотивация, разная степень слабости. — Она снова наклонилась, её губы оказались в сантиметрах от уха Лены. Тепло дыхания коснулось кожи. — Так что... простишь моего Пугода, замдекана? Ради старой дружбы? Ради моего ангельского терпения? Или — ее голос стал шепотом, обжигающим, — ради того, что я знаю, как ты выглядишь в том старом, растянутом свитере с оленями, и всё равно считаю тебя самой ослепительной женщиной в радиусе ста километров?

Тишина. Натянутая, сладкая, наполненная током. Лена замерла. Бирюзовые глаза широко раскрылись, потом прищурились, поймав янтарный взгляд Бэд. В них читался и стыд за упоминание дурацкого свитера, и вспышка тепла от комплимента, и раздражение от наглости, и... что-то еще. Что-то давно знакомое.

— Ты невыносима, Настя, — наконец выдохнула Лена. Голос звучал хрипло, не так ровно, как минуту назад, — и мастер манипуляций. — Она отодвинула кресло, встала, будто пытаясь вернуть контроль над пространством. Но Бэд не отступала, словно тень. — За Глеба не волнуйся. Его наказание останется в силе. Бордюры его научат уму-разуму лучше любых нотаций.

— Бордюры? — Бэд расхохоталась, звонко и искренне. — Боже, Лен, ты гений! Я бы сама с удовольствием посмотрела, как он с той щёткой ковыряется! — Она схватила Лену за запястье. Легко, без силы. — Но ты же не станешь его отчислять? А? Просто так... для меня?

Лена посмотрела на руку, держащую её запястье. Не стала вырываться.

— Пока он не снесёт памятник Учёному или не взорвёт ещё одну лабораторию... — начала она, но Бэд перебила:

— Обещаю, взрывать больше ничего не будем! Ну, может, только твоё сердце. Потихоньку. — Она отпустила запястье, но её палец провел по тыльной стороне ладони Лены легчайшим, почти неощутимым движением. — Шоколад тебе, за нервные клетки и за то, что не утопила его окончательно. — Она сделала шаг назад, к двери, но не сводила с Лены хищного, теплого взгляда. — А теперь, госпожа замдекана, я пойду. Мне надо спасать свой бизнес от клиенток, которые хотят «как у Бэд». — Она кивнула на распущенные волосы Лены. — Кстати, этот беспорядок тебе очень идёт. Звёздное небо в обрамлении золота. Прямо просится на обложку моего СПА-журнала.

И прежде чем Лена нашла, что ответить, Бэд выскользнула за дверь, оставив после себя шлейф дорогого парфюма, коробку шоколада на отчёте и лёгкий хаос в мыслях.

Лена медленно опустилась в кресло. Прикоснулась к тыльной стороне ладони, где ещё горел след прикосновения Бэд, потом к виску, где та смахнула прядь. Бирюзовые глаза смотрели на дверь, за которой скрылась эта ураганная женщина. На столе лежал отчёт, испорченный коробкой конфет. На душе был странный клубок раздражения, тепла и неистребимой нежности к этой невыносимой Насте и её колючему кресту.

Она открыла коробку шоколада. Первая же конфета оказалась с перцем чили. Острая, обжигающая, с послевкусием сладости, прямо как Бэд.

Лена фыркнула, отложила конфету, но легкая улыбка тронула её губы. Она взяла отчёт, подвинула коробку шоколада аккуратнее, и попыталась снова сосредоточиться, но пальцы машинально потянулись к той самой непослушной пряди у виска.«Звёздное небо в обрамлении золота...».Мысли упрямо возвращались ни к бордюрам, ни к Пугоду, а к черноволосой хозяйке СПА-империи, умевшей ворваться, взбаламутить и уйти, оставив после себя шоколад и щемящее чувство... чего?

Она вздохнула и открыла пасьянс на компьютере. Работа подождет хотя бы пять минут. Пока жжёт на языке вкус перца и теплится на запястье призрак дерзкого прикосновения.