Пересдача чувств

Осень легла на университет рыжим шуршащим ковром. Воздух пах прелой листвой, сыростью и ожиданием. Лена Зиневич стояла перед главным входом, ее лицо, с причудливым узором витилиго, напоминавшим россыпь звезд на светлой коже, было обращено к старинному фасаду. В бирюзовых глазах, таких же холодных и глубоких, как горное озеро, мелькнуло что-то теплое, почти нежность. Легкий вздох, парящий в прохладном воздухе, и она решительно толкнула тяжелую дверь.

Её шаги по пустым, гулким коридорам были бесшумны и исполнены странной грацией. Цель — кабинет директора. Массивная дубовая дверь под номером 101. Она постучала — два чётких, уверенных удара.

— Войдите! — Прозвучал знакомый бас.

Лена вошла. Движение было плавным, кошачьим. Кабинет встретил её запахом старого дерева, хорошего коньяка и пыли на книгах. За широким, темным столом восседал Алексей Дмитриевич Альцест: грузноватый, с пышной бородой. Но не он привлек её внимание первым. Рядом, чуть поодаль, прислонившись к книжному шкафу и лениво листая какую-то папку, стоял Секби, сын директора: высокий, спортивного телосложения, с вечно прищуренными от усмешки глазами. Увидев Лену, он не стал выпучивать глаза, а лишь приподнял бровь, словно увидел что-то любопытное, но не слишком удивительное. Его взгляд скользнул по её необычной коже, задержался на бирюзовых глазах — оценивающе, с чисто практическим интересом.

—Новенькая с приколом. Пугод обделается, — промелькнуло у него в голове и уголок губ дрогнул в едва заметной ухмылке. Он уже представлял, как будет рассказывать об этом Глебу и Нео.

— Здравствуйте, Алексей Дмитриевич, — голос Лены был ровным, спокойным. Она легко кивнула.

— Да, здравствуйте, Елена Сергеевна, — ответил Альцест. Олег лишь кивнул ей с преувеличенной, чуть нарочитой вежливостью, явно играя роль прилежного сынка при папе. В его глазах заплясали знакомые чертята — не флирта, а азарта охотника за новостями, предвкушающего, как он будет эту новость растрындевать. Алексей Дмитриевич слегка прокашлялся. — Проходите, присаживайтесь. Напутственные слова перед стартом.

Лена плавно двинулась к столу, остановившись напротив директора. Она ощущала на себе взгляд Олега — не наглый, но бесцеремонный, изучающий, как необычный экспонат. Игнорируя его с ледяным равнодушием, она сфокусировалась на Альцесте. Руки сложила перед собой, спину выпрямила, подбородок слегка приподняла — поза «я слушаю». Портреты и сувениры на полках молча наблюдали.

— Итак, Елена Сергеевна, — начал Альцест, поглаживая бороду. — Большая серия профориентационных мероприятий в этом семестре. Нам нужно не просто рассказать, а зажечь абитуриентов. Координация всего блока — на вас.

В бирюзовых глазах Лены мелькнул острый огонек. Вызов. Она чуть заметнее выпрямилась.

— Прекрасно, — кивнул директор. — Через две недели — открытие выставки студенческих проектов. Вам — график дежурств волонтеров и организация экскурсий для коллег из партнерских вузов.

— Конечно, Алексей Дмитриевич, — голос Лены звучал уверенно, — подготовлю все за три дня, — микро-пауза, — и еще: предлагаю подключить студенческий совет. Пусть ребята проведут для абитов мастер-классы по нетворкингу и самопрезентации. Живое общение со сверстниками — сильный стимул.

— О! Здравая мысль! — одобрил Альцест. — Обсудите с председателем Студсовета. Держите меня в курсе.

Тут Олег не выдержал. Он оторвался от шкафа, бросил папку на стол отца с беззаботным шлепком.

— Пап, а мне-то чем светить? — Спросил он с нарочито-деловым видом, который плохо скрывал его истинный интерес — не к работе, а к источнику будущих баек. Он лукаво улыбнулся Лене. — График-то у меня свободный, проект пишу. Могу волонтёров погонять, на выставке помочь... Особенно, если новый начальник по УВР не против свежей крови? — Он подчеркнул «новый» и в его глазах блеснуло чистое, необременённое романтикой любопытство.

— Инфа сто пятьсот процентов! Нео обзавидуется, а Пугод... хм, интересно, он её видел? — Подумал Секби.

Алексей Дмитриевич нахмурился — Лена же осталась невозмутима. Она медленно перевела на Олега свой бирюзовый взгляд. В нем не было ни гнева, ни интереса — только холодная, непробиваемая профессиональная сдержанность.

— Ваше предложение... отмечено, Олег Алексеевич, — произнесла она ровным, как лед, тоном, делая акцент на отчестве, — текущие задачи координируются через утвержденные структуры. Если потребуется дополнительная помощь, я обращусь к ответственному лицу в Студсовете. — Её взгляд, скользнув по нему как по пустому месту, вернулся к директору. — Алексей Дмитриевич, позвольте приступить к плану? Времени мало.

— Да, конечно, Елена Сергеевна, — поспешно согласился Альцест, — удачи!

— Спасибо. Доброго дня, — кивнула Лена. Она развернулась и вышла с той же бесшумной грацией. Её спину чувствовали два взгляда: директора и Олега. Взгляд сына был уже не таким игривым, а скорее заинтересованным.

— Холодная, блин. Как айсберг. И с такими пятнами... Точно будет что Глебу рассказать! — думал он, уже доставая телефон, чтобы написать Клешу:

«Представляешь, у нас новая замдекана по УВР, ходит как кошка, а лицо, будто звёздное небо, серьезно! Жди подробностей вечером».

Дверь закрылась. В коридоре Лена позволила себе легкий выдох. Работа. Интересная работа. А этот Секби... Просто фоновая помеха, шумный студент, каких много. Его любопытство было назойливым, но не опасным. Мысленно она уже выстраивала алгоритм задач, а образ его любопытствующих глаз стерся, как мел с доски. Осень началась. Олег уже набирал номер Нео.

Коридор третьего этажа. Полдень, солнечные пятна на линолеуме. Секби размахивал руками перед Глебом и Нео:

— ...глаза, блин, как море! Бирюзовые! А пятна... — он пальцами нарисовал узор в воздухе, — ...вот так, звездочки! Серьезно, Пугод, ты новую замдекана видел? Зиневич! Она теперь вместо Виверны...

Дверь преподавательской распахнулась, и вывалился Джаст. Обычно спокойный и с хитринкой в глазах, сейчас он был бледный, как стенка. В руке — пустая банка из-под кофе, смятая. Он налетел на них, запыхавшийся.

— Ребят... — голос его, обычно размеренный, дрожал и срывался, — вы ж не слыхали?.. Там... в учительской... чёрт.

— Джаст? — Нео нахмурился. — Опять Ключ тебя гоняет? Или колбы все разбил?

— Хуже, — Джаст схватился за голову, банка звякнула об пол. Его глаза бегали от Глеба к Олегу и обратно. — Про... про Кочанову Наталью Григорьевну. Виверну.

Глеб замер. Даже Олег притих. Слово «Виверна» звучало не по-доброму, но тон Джаста был не для шуток.

— Что с ней? — глухо спросил Глеб. Снова разбила какого-то ученика? — мелькнула язвительная мысль, но застряла в горле. Лицо Джаста было не шуточным.

— Сбили... — выдохнул Джаст, понизив голос до шепота. Оглянулся на дверь учительской. — Машина. Вчера вечером, прям возле их дома... Говорят, фургон, темный, как чёрт, вынырнул — и бац! — слинял. Твари.

Тишина. Нео перестал вертеться. Олег застыл с открытым ртом.

— Как... сбили? — прошептал Нео. — Насмерть?

— Не знаю точно, — Джаст мотнул головой, вихор скакал, — в реанимации, говорят, кома. Очень плохо... Шансы... — он сглотнул, глаза стали мокрыми, — ...блин, парни, шансы хреновые. Совсем.

— А Модди?.. Дмитрий Владимирович? — имя Кочанова вырвалось у Глеба само. Руки сжались в кулаки.

Джаст кивнул быстро, нервно.

— Он там, в больнице, с ночи. — Джаст понизил голос еще больше. — Ключ... Дмитрий Владиславович... он утром забегал в лабораторию. Бумаги какие-то схватить. Боже... Он был, как призрак: белый, глаза... пустые. Говорит: «Семён, стереги кабинет, ладно? Пока... пока я не...» — Джаст махнул рукой, не в силах объяснить этот взгляд, — ...и ушел, будто его самого переехали. Весь вид... страшный.

— Блин... — выдохнул Олег. Весь его азарт про «звездную» новенькую испарился. Виверна... та самая, железная, которую все боялись... теперь просто человек. А Модди... тот самый Модди, который всегда держался...

Глеб не слышал. Он смотрел куда-то мимо Джаста, сквозь стену. Внутри была пустота. Вся его старая, ядреная ненависть к Наталье Григорьевне вдруг провалилась в пустоту. Ничего не осталось, кроме холода и тяжести. Страшной тяжести. Не за неё, а за него: за Дмитрия Владимировича; за Модди, которого сейчас, наверное, крутит так, что и представить страшно.

Джаст, видя его каменное лицо, потрогал смятую банку ногой.

— Я... пойду, — пробормотал он. Его обычная игривость пропала. — Надо... колбы там... или спиртом протереть что-то. Хотя бы спирт воняет нормально... — Он развернулся и поплелся обратно, походка вразвалочку куда-то делась, спина сгорбилась.

Нео осторожно ткнул Глеба в бок:

— Пугод?.. Ты как?

Глеб вздрогнул. Посмотрел на Нео, потом на Олега — в глазах ни злости, ни сарказма. Только усталость и лёд.

— Отъебитесь, — прохрипел он и пошел прочь. Куда угодно, лишь бы подальше.

Олег и Нео продолжали стоять. В коридоре было тихо, но слух о сбитой Виверне, жене Модди, бывшем грозном Заме по УВР, уже полз по универу, как холодный туман. А за дверью напротив, в её бывшем кабинете, сидела новая — со звёздами на лице и бирюзовыми глазами. Она еще не знала, в какую боль вошла.

Тишину кабинета владелицы СПА-салона «Эфир» нарушало лишь тихое потрескивание камина (декоративного, но безупречно стильного). Анастасия Викторовна — «madame Bad» для избранных, просто «Бэд» для тех, кто помнит её с нуля — закрепляла шпилькой прядь длинных, черных, как смоль, волос. Они были её гордостью и оружием, спадая идеальными волнами почти до талии. Вечерний свет золотил её высокие скулы и играл в глазах: янтарных, глубоких и тёплых, как хороший коньяк, но сейчас в них горел холодный огонь концентрации. Те же глаза, что и у брата, только в обрамлении безупречного макияжа.

На дубовом столе, рядом с ежедневником из кожи, завибрировал телефон. Не рабочий, а личный. На экране — незнакомый номер. Бэд не шелохнулась, лишь янтарные зрачки сузились, как у хищницы, почуявшей угрозу. Коллекторы? На этот номер? Нелепо. Она взяла трубку, голос — ровный, сдержанный, но с той самой хрипотцой, что выдавала её прошлое:

— Анастасия Викторовна. Слушаю.

Тишина в трубке была густой, налитой тяжёлым, рваным дыханием. Как будто человек на другом конце пытался вдохнуть сквозь грудную клетку, набитую битым стеклом.

Анастасия Викторовна замерла. Безупречный фасад треснул по швам. Она узнала это дыхание. Знакомое до рези под лопатками. Так дышал Глеб в те ночи, когда мир снова и снова продолжал разрушать его. Когда он не плакал, а просто задыхался, захлебываясь невыносимостью мира.

— Глеб? — её голос сбросил шелковую мантию светской хозяйки салона, стал резким, низким, голосом той самой Бэд, что могла одним взглядом остановить гопника. — Ты? Отзовись, чёрт возьми!

Тишина. Только хрип. Потом — голос. Одно слово: выдавленное, как пуля из заклинившего патронника, сломанное и страшное.

— Бэд...

Этого было достаточно. Она услышала не пьяный стон, не саркастичный стёб, а пустоту. Ту самую, чёрную, бездонную, в которую он проваливался, когда рушились все его панковские заслоны. Когда оставался только этот ледяной ужас бытия.

Мозг Анастасии Викторовны, отточенный годами построения империи роскоши и чтения людей, просёк ситуацию за миллисекунды — остро, как игла для мезотерапии. Модди, Кочанов, Виверна. Всплыли обрывки вчерашнего разговора с подругой: Лена осторожно намекнула на трагедию в семье Кочановых, на тень над её новой должностью.

— Ясно как божий день, — выдохнула Бэд сквозь стиснутые, идеально подкрашенные губы. Голос был твёрдым, как алмаз, но без тени удивления. Только концентрация и ярость. Ярость не к нему, а к миру, снова ломавшему её брата. — Ты где? Чую, не в своей конуре. Гони, балда, или я тебе все кости по полочкам разложу!

— Гаражи... — проскрежетал Глеб. Голос звучал чужим, из бездны. — «Рассвет»... у старых...

Бэд мысленно выругалась. Кооператив «Рассвет» — полузаброшенное место на отшибе, их общая старая крепость времён её первых салонов и его школьных потасовок. Его последнее убежище, когда мир становился тесен.

— Сиди. — Её команда прозвучала как щелчок кобуры. Без вариантов, без сюсюканья. — Не шевели жопой. Ни грамма в рот. Мозг — выключить. Просто сиди. Усвоил?

Еле слышное клокотание в трубке.

— Жди. Через двадцать минут. — Она бросила взгляд на часы. — И если рожа твоя будет кислее лимона в «Моёте», получишь по ней термосом с чаем.

Она швырнула трубку. Движения стали резкими, точными. Шпилька выдернула последнюю фиксацию — чёрный водопад волос рассыпался по плечам. Дорогой джемпер сменил шелковую блузку. Бэд схватила ключи от матово-чёрного порше и пальто из капибары, на ходу набирая номер водителя на «личном»:

— Сергей? Вечер чист. Срочно у парадного. Полный бак и... — микро-пауза, голос стал ледяным, — ...старый синий термос с имбирным чаем и мёдом. Из кухни, сам знаешь. У выхода через полторы минуты.

Она не шла по коридорам «Эфира», она двигалась с неумолимостью лавины. Персонал инстинктивно прижимался к стенам. Её лицо, обычно безупречно спокойное, стало каменной маской. Только в янтарных глазах, таких же, как у Глеба, но сейчас лишённых их обычной теплоты, горел тот самый яростный, холодный огонь. Огонь не жалости, а решимости. Потому что она знает его, знает эту пропасть, знает, что ему сейчас нужно не нытьё, а опора. И она ею станет.

Он там, у старых гаражей, один. Промерзший до костей в осенней сырости, с душой, вывернутой наизнанку — ненависть к Виверне испарилась, оставив ледяную боль за Модди. И эта боль страшнее всего, потому что она о любви. О той, что не смогла умереть.

«Порше» взревел у подъезда. Бэд впрыгнула на заднее сиденье, чёрные волны волос мелькнули в дверном проёме.

— Кооператив «Рассвет». Лети, как на войну, — бросила она Сергею, пальцы уже летали по экрану телефона, отменяя ужин с инвестором.

Сергей кивнул. Он знал этот тон. Знакомый ещё со времён, когда она выбивала первые разрешения, а он возил её по кабинетам чиновников.

Бэд откинулась на эксклюзивной коже, длинные чёрные волосы раскинулись по подголовнику. В руке — потертый синий термос. Её янтарный взгляд упёрся в залитое осенним дождём окно. — Держись, Пугод, сестра едет. И термос — не для тепла душевного, а чтобы вмазать им по башке, если снова поползёшь в эту тьму. Но сначала... сначала горячий чай с мёдом.

Дождь сёк по ржавому железу гаражей «Рассвета» косыми, холодными иглами. Глеб сидел на корточках под навесом их старого бокса номер семнадцать, прислонившись лбом к ледяной металлической двери. Косуха промокла насквозь, волосы слиплись на лбу. Он не плакал, просто был пустым, как выбитое окно в заброшенном здании. Дыхание ровное, но слишком тихое, как у зверя в ловушке.

Фары «Порше» разрезали серую мглу. Машина остановилась в двух метрах, не гася двигатель. Дверь распахнулась — и в промозглый полумрак шагнула Бэд. Длинные чёрные волосы, небрежно собранные в низкий хвост, влажно блестели. На ней — практичные тёмные джинсы, мягкий свитер невообразимо глубокого синего цвета и дорогое, но неброское пальто, расстегнутое нараспашку. В руке — тот самый синий термос. Её янтарные глаза, обычно теплые или яростные, сейчас были как два куска старого льда: острые, оценивающие, безжалостно читающие его состояние за секунду.

Она не побежала, не закричала. Подошла спокойно, мерными шагами, по лужам не глядя. Молча остановилась перед ним. Только дождь стучал по крыше навеса.

Глеб поднял голову. Взгляд мутный, отсутствующий. Узнал, но не прореагировал.

— Встал, — её голос не повысился ни на децибел. Простая неоспоримая команда. — Поехали.

Он не шевельнулся. Бэд вздохнула, негромко, но так, что звук потонул в шуме дождя. Она опустилась на корточки перед ним, вровень. Дорогие джинсы моментально впитали грязную воду, но ей было плевать.

— Термос, — она сунула ему в руки холодный металл. — Держи, как якорь, пока я тебя поднимаю.

Её руки, сильные и уверенные, схватили его под мышки. Подняла легко, как пустой мешок, не смотря на разницу в комплектации. Глеб не сопротивлялся, но и не помогал. Он держался за термос, как утопающий за соломинку.

— Ещё шажок, в машину. — Она вела его к «Порше», одной рукой крепко держа за локоть, другой открывая заднюю дверь. — Сергей, плед и печку на максимум.

Водитель, каменное лицо которого не выражало ни удивления, ни вопросов, протянул через переднее сиденье толстый кашемировый плед. Бэд буквально втолкнула Глеба в роскошный кожаный салон, обернула пледом с головой до пят, как мумию, и захлопнула дверь. Сама села рядом.

— Домой. Мой, — бросила она Сергею. Машина тронулась плавно, но быстро.

Путь в её пентхаус в престижном районе прошел в гробовой тишине. Глеб сидел, закутанный, уставившись в термос в своих руках. Бэд не пыталась говорить. Она смотрела в окно, её профиль был резок и непроницаем. Только пальцы нервно барабанили по колену.

Дождь бил в панорамные окна пентхауса Бэд, превращая ночной город в размытое полотно из огней и теней. Глеб, закутанный в кашемировый плед до подбородка, сидел на барном стуле у кухонного острова. В руках всё тот же синий термос, теперь наполненный обжигающе сладким чаем с лимоном и мёдом. Он выглядел меньше своих лет: промокший, с мокрыми прядями темных волос, падающими на лоб; глаза-янтари, все еще невидящие, устремленные в пар над чашкой, которую ему сунула сестра.

Бэд двигалась по кухне с целеустремленной энергией. Доставала печенье («Ешь, балбес, сахар нужен мозгам, хоть какие-то же есть?»), грохотала посудой, будто пытаясь шумом заполнить пустоту, витавшую вокруг брата. Её черные волосы были стянуты в небрежный хвост, янтарные глаза метали искры — смесь ярости и беспомощной заботы.

И тут из гостиной появилась Лена.

Не та Лена Зиневич, что стояла утром перед директором с безупречной осанкой и взглядом горного озера. Эта была домашняя: в мягком, уютном халате цвета неба; босиком; и главное — волосы. Русые, небрежно высушенные, пушистые, как перья только что вылупившегося птенца, спадающие чуть ниже плеч легкими, воздушными волнами. Они обрамляли её лицо, делая узор витилиго на скулах и шее не отметиной, а частью какой-то хрупкой, тёплой карты. В руках — пустая чайная чашка. Её бирюзовые глаза были чуть удивлены, но не встревожены. Они скользнули по промокшей косухе у двери, по мокрым следам на полу, по фигуре Глеба, закутанного в плед, как в кокон, и, наконец, на лицо Бэд.

— Наст? — Голос Лены был тише обычного, без университетской отчётливости. Мягче. — Я слышала... всё в порядке? — Она не добавила «с тобой», её взгляд скользнул к Глебу. Она знала, что не с Бэд. Она приехала к Бэд пару дней назад, как делала это периодически с тех пор, как потеряла брата. Большой, пустой дом сестры был лекарством от тишины собственной квартиры, от одиночества, которое давило после утраты. Здесь был шум, энергия Бэд, жизнь — даже если она была хаотичной.

Бэд замерла на мгновение с пачкой печенья в руке. — Чёрт, совсем забыла про Лену, — подумала она, махнув рукой, словно отгоняя невидимую муху.

— Да нормально. Вот, балбеса подобрала. — Она кивнула на Глеба. — Промок до нитки, бродил где-то. Глеб, — её голос стал громче, командным, чтобы пробить его апатию, — это Лена — моя подруга. Лен, это мой брат, Глеб. Не пугайся его вида, он всегда после дождя, как вымокшая собака.

Глеб медленно поднял голову. Его янтарные глаза, мутные и усталые, встретились с бирюзовыми глазами Лены. Узнавание мелькнуло в его взгляде — да, та самая, новая, «звёздная», про которую трещал Секби. Но контекст был настолько абсурден (её в халате, с пушистыми русыми волосами, в доме его сестры!), что его мозг, и без того перегруженный болью, просто отказался обрабатывать противоречие. Он просто увидел женщину: не замдекана; не символ новой власти. Просто... Лену. Подругу Бэд.

Лена не смутилась его прямому, пустому взгляду. Она не сделала шаг вперед, не протянула руку для формального знакомства — просто стояла, держа свою пустую чашку, а её бирюзовые глаза смотрели на него без осуждения, без любопытства, лишь с тихой констатацией его состояния. Она видела знакомую боль — ту, что грызет изнутри после невосполнимой потери. Её лицо оставалось спокойным, но в глубине глаз читалось понимание: глубокое, молчаливое, лишённое сантиментов.

— Привет, Глеб, — сказала она. Её голос был теплее, чем в университете, лишённый профессиональной гладкости. Человеческим. — Хлебнул осени, похоже. — Она кивнула в сторону окна, за которым лил дождь.

Эта обыденность была глотком воздуха. Никаких вопросов, никаких намёков на университет, на должности, на трагедию, которая висела над ними всеми незримой тенью. Просто констатация: дождь, осень — ты промок. И в этом была невероятная, ненавязчивая милость.

Глеб сглотнул, неловко кивнув.

— ...Привет, — выдавил он. Голос хриплый, как наждачка.

— Чай? — Бэд уже наполняла большую керамическую кружку душистой тёмной жидкостью из френч-пресса. — Лен, тебе долить? Или новую? — Она не спрашивала Глеба, просто поставила кружку перед ним. — Пей, пока горячий.

Лена улыбнулась Бэд — легкой, тёплой улыбкой, в которой была благодарность за нормальность в этом странном моменте, и кивнула, протягивая свою чашку:

— Долей, пожалуйста. Спасибо, Насть.

Она не ушла обратно в гостиную. Прислонилась к кухонному острову рядом с Бэд, но не слишком близко к Глебу, давая ему пространство. Смотрела, как Бэд заботливо, но без сюсюканья, пододвигает Глебу тарелку с печенье, как он делает маленький глоток чая и морщится.

Никто не говорил о Модди, о Виверне, о ледяной боли в груди Глеба или о тихом горе Лены, которое привело её сюда, в этот дом. Бэд ругалась на крошки печенья на идеально чистом полу; Лена спросила, не хочет ли Глеб ещё мёда. Он покачал головой. Тепло чая, тепло пледа, тихие голоса двух женщин, говоривших о бытовых мелочах (Лена вспомнила, как у неё дома сломался чайник — Бэд тут же предложила свой «супернавороченный, который даже плюётся паром, как дракон»), — всё это создавало неидеальный, шумный, но живой кокон, где можно было просто быть. Разбитым, молчаливым, но не одному.

Глеб сидел, сжимая горячую кружку. Пустота внутри всё ещё была огромной, холодной. Но её острые края чуть сгладились: от тепла чая; от грубоватого, но родного ворчания сестры; от спокойного, ненавязчивого присутствия этой незнакомки с пушистыми русыми волосами и понимающими бирюзовыми глазами, которая была подругой Бэд. Которая не требовала от него объяснений, не смотрела с жалостью или осуждением. Которая просто была здесь.

Он не знал, кто она такая в этом доме, да и ему было всё равно. Здесь, на этой кухне, под стук дождя по стеклу и тихий перезвон чашек, она была просто Леной — подругой его сестры. И в его ледяной, разрушенной вселенной, этого присутствия — обычного, молчаливого, теплого — было пока достаточно. Он опустил голову на скрещённые на столешнице руки, уткнувшись лбом в предплечья, и закрыл глаза. Нет, не спать, просто... не видеть и чувствовать: горячую кружку под ладонями, гул голосов и смутное понимание, что сквозь ледяную скорлупу его горя пробивается тонкий, едва уловимый лучик: «ты не один. Прямо сейчас ты не один».

Дождь за окном теперь был тихим саундтреком к щелчку расчёски в руках Лены. Глеб сидел, уткнувшись подбородком в колени, обхваченные руками. Кашемировый плед съехал на пол. Он не поднял его. Слова женщин доносились сквозь вату в его голове:

— ...и этот идиот-татуировщик клялся, что краска гипоаллергенная! — Ворчала Бэд, ставя чайник. — У клиентки теперь рука, как поганка в рассоле! Придётся компенсацию выбивать, а он: «может, она просто креветок переела?»

Лена, расчёсывая кончики своих пушистых русых волос у острова, тихо рассмеялась. Звук был теплым, как треск поленьев в камине.

— Помнишь, как Жирафу тот мастер набил кривого дракона на лопатке? Он же месяц ходил, как влитой в свитера, даже в душе! Говорил: «Лен, он же смотрит на меня укоризненно! Как будто я его не докормил!» — В её голосе, когда она произносила «Жираф», была знакомая Глебу нота — лёгкая грусть, как старая царапина, которая болит перед дождем. Жираф, Илия, Брат Лены, Муж Бэд — тот самый, чью смерть Глеб знал, как тень в прошлом сестры. Тот, из-за чьей работы «доставщиком» (это слово дома произносили шёпотом) его убили. Глеб знал это. Знакомые контуры истории: «Настин муж», «попал в плохую историю», «не стало». Имя «Илия» и кличка «Жираф» были известны. Но «Лена»... Она была просто подругой Насти, частью того туманного, болезненного периода.

— Ага, — Бэд хмыкнула, но в её янтарных глазах мелькнуло что-то острое, быстро спрятанное, — потом этот дракон ещё и зеленеть начал! Я ему сказала: «Илиюш, либо сводишь этого мутанта, либо спишь на диване вечно!», — она махнула рукой, будто отгоняя навязчивую мошкару воспоминаний. Её взгляд скользнул к Глебу. Замер. Он сидел неподвижно, но его пальцы вдруг сжались на коленях, — Глеб? — её голос потерял резкость. — Ты... чего?

Он не ответил. Его взгляд, тяжелый и мутный, медленно поднялся и упёрся в Лену. Не просто посмотрел, а увидел, словно впервые: пушистые русые волосы; узор витилиго на скуле; бирюзовые глаза, смотрящие на него сейчас с тихим вопросом. И вдруг — щелчок. Громче, чем когда-либо.

Жираф. Илия. Брат.

Лена. Сестра.

Жирафа.

Слово всплыло из глубин памяти.

Хвоя, глинтвейн. Тишина после бури праздника.

Она на пороге, в чёрном пальто. Тёмные круги под глазами — глубже, чем обычно. В руке не только его подарок («Лучшая сестра» — ирония с горчинкой), но и ещё один маленький свёрток.

Бумага шуршала громко в тишине кухни, пахнущей хвоей и горем. На ладони — он, Жираф. Не купленный, сделанный. Грубовато; лапы чуть кривые, шея — длинная, упрямая. Из какого-то тёмного, тёплого наощупь металла. На шее — крошечная бирка. Без гравировки тогда, просто дырочка для колечка.

Лена. Жирафа. Имя знал, тень знал и боль сестры знал. Но этот Жираф... он был осязаемым. Частицей той боли, частицей той Лены, которую он не знал.

Он сжал брелок. Так крепко, что холодный металл впился в кожу, а костяшки побелели, как бумага. Не благодарность, не жалость, это был кулак, сжатый против несправедливости мира, убившего Жирафа. Против боли Насти, против тихого горя незнакомой женщины, которая выковала этого грустного жирафа и послала ему через сестру. Как? Зачем? Знак? Вызов? Солидарность? Он не понимал, но сжал, как якорь. В тот Новый Год, в своей квартире, подаренной Настей, где пахло хвоей и горем.

Брелок снова лежал на его ладони здесь, на кухне Бэд. Тот же, грубый и теперь тёплый от его руки. Лена стояла перед ним, настоящая. В халате, с пушистыми русыми волосами и с бирюзовыми глазами, в которых плавала та же знакомая глубина потери. Она смотрела на жирафа.

— Он тебе... нравится?

Бэд замерла. Видела, как дрогнули ресницы Лены. Видела, как Глеб поднял глаза от брелока не на сестру, а на неё. На Жирафу. В его янтарных глазах, всё ещё затянутых дымкой боли за Модди, горел новый огонь. Узнавание — гораздо более глубокое, чем в коридоре универа. Узнавание человека, который выковал якорь в его шторм год назад. Который послал его через Настю, когда прямое слово, наверное, казалось невозможным. Человека, чья боль была сестрой его боли.

— Он... — голос Глеба сорвался, застрял в горле. Он не сказал: «нравится», не сказал: «спасибо» — он показал брелок. Поднял его чуть выше, чтобы она видела грубые линии, кривые лапы. — ...пах пайкой тогда. И хвоей. — он вдохнул с усилием, глядя ей прямо в глаза, — как у тебя... руки?

Гулкая тишина, только дождь за окном. Бэд замерла с чайником, забыв про него. Лена не отвела взгляд. Бирюзовые глаза вдруг блеснули влажным блеском. Она медленно, очень медленно подняла свои руки. Посмотрела на ладони, на пальцы, потом снова на Глеба. На жирафа в его руке.

— Зажили, — прошептала она. Голос был тихим, но стальным, как металл брелка. — Шрамы остались. — она имела в виду не только ожоги от паяльника.

Он резко кивнул, всё осознав. Снова сжал брелок уже не как кулак, а как мостик, построенный год назад из металла, горячего олова и чужой, но родственной боли. Мостик между тогдашним Пугодом, сжимающим подарок в новогодней тишине, и этим Глебом, разбитым горем за Модди, но увидевшим её настоящую. Женщину, которая выковала ему якорь. Которая знала, что такое терять. И которая теперь стояла здесь, в доме его сестры, и её руки... зажили.

— Жирафа, — сказал он хрипло. Это было не имя. Это было признание её боли, её силы, её подарка и её места в его истории — давно, с того самого Нового Года.

Лена сомкнула губы, кивнула. Слезы так и не упали, но в бирюзовых глазах светилось что-то новое. Облегчение? Долгожданное понимание, что послание, выкованное в горе, дошло? Что якорь удержал?

— Глеб, — твёрдо ответила она, принимая своё имя в его устах. Принимая его боль.

Бэд шумно выдохнула. Поставила чайник на стол с глухим стуком.

— Ну всё, хватит ковыряться в прошлом! — рявкнула она, но в её голосе не было злости, только усталая нежность. — Глеб, спать! Лен, если услышишь, как он во сне матерится — бей подушкой!

Глеб встал. Жираф был зажат в кулаке. Он прошел мимо Лены, их плечи едва не коснулись. Не глядя на неё, глухо бросил:

— Не потерял.

И пошёл в гостевую. Неся с собой не только боль за Модди, но и старую тяжесть в руке. Тяжесть брелка, подаренного Жирафой, чьи руки пахли пайкой и хвоей. Чьи шрамы зажили и которая теперь знала: он не потерял ни брелок, ни ту ниточку, что она протянула ему через год тишины и горя. Ниточку, которая вдруг стала крепче стали.