Пересдача чувств

Пар. Густой, обжигающий, застилающий всё вокруг. Глеб прижат к кафельной стене душевой, его запястья стянуты его же собственным галстуком — тем самым, чёрным, с шёлковыми полосками, что он носил на последней сессии. Каждый рывок только сильнее затягивает узлы.

— Папочка...

Слово срывается с губ само: хриплое, влажное, как воздух вокруг. Он ненавидит себя за этот шёпот, но тело предательски выгибается навстречу.

Дмитрий Владимирович замирает на секунду. В его глазах не привычная холодная ясность, а что-то тёмное, животное.

— Что ты сказал?

Голос глухой, будто сквозь зубы. Его пальцы впиваются в бёдра Глеба ещё грубее, оставляя синяки, которые завтра будет больно скрывать под одеждой.

— Папочка, п-пожалуйста...

Последний слог превращается в стон, когда Кочанов входит в него резко, без предупреждения. Кафель леденит спину, но там, где их тела соединены — адский жар.

— Молчи.

Удар бёдрами. Глеб кусает губу до крови.

— Ты хотел этого? Хотел, чтобы все видели, как ты скулишь подо мной?

Ещё толчок. Галстук впивается в запястья.

— Отвечай.

— Да! Да, папочка, я...

Громкий шлёпок ладони по внутренней стороне бедра.

— Я не учил тебя перебивать.

Движения становятся резче, более неровными. Пар смешивается с потом, с предательскими слезами на щеках Глеба. Где-то капает вода.

— Ты мой. Только мой. Понял?

Глеб кивает, не в силах вымолвить ни слова.

Он просыпается с криком, в потной постели, с пульсирующей болью между ног и горящими щеками.

За окном — первые лучи майского солнца.

В ушах эхо собственного голоса, шепчущего «папочка». На простыне позорные следы.

Глеб закрывает лицо руками. Ненавидит себя. Ненавидит его. Ненавидит этот сон.

Но когда через час заходит в душ, его рука сама тянется вниз, воспроизводя ритм тех движений.

А в зеркале его отражение с покусанными губами и ненавистным, предательским желанием в глазах.

***

Глеб. Панк. Пугод (странный ник, которым он теперь начал представляться в жизни и в интернете) ненавидел себя. Ненавидел мир вокруг. Ненавидел Его.

Мир сузился до одной точки в виде небольшой однушки и банки дешёвого пива, которая всегда теперь была в холодильнике.

Знаете что такое «цветущая боль»?

Это та, которая разгорается только больше, и время её не лечит — только усугубляет.

Глеб знал. Лучше всех знал. Боль тупая, разливающаяся по каждому миллиметру тела. Сердце будто заморозили. Оно не билось — мотало кровь по телу, выполняло прямые функции...

Но не билось.

Банка пива и сигарета стали лучшими друзьями Глеба. Он пил перед парами, после пар, иногда во время. Игнорировал любое замечание насчёт своего внешнего вида.

— Квадратноголовый! От вас разит перегаром! Как вы смеете посещать университет в таком состоянии?! — Кричала однажды одна из преподавательниц.

Глеб молчал. Каждый раз из таких ситуаций его вытаскивал Ключ. Иногда Кэп или Обси. Но никогда Дмитрий Владимирович. Не Модди, хватит уже.

Пугод активно прогуливал пары, всё ещё волей случая оставаясь на стипендии, обучаясь на четвёрки.

Дмитрий Владиславович пытался помогать хотя бы как-то, но Глеб был мёртв.

Первый раз Призрак улыбнулся в середине июня. В университете тогда был День открытых дверей. Там он познакомился с ребятами примерно его возраста. Своих имён они не называли, но сказали, что их зовут «Пушка, Невос и Эвил».

Эти трое и помогли Глебу почувствовать себя... Живым. Снова.

Пушка оказалась рыжей девчонкой в мятном свитере с дырой на локте. Её улыбка была слишком яркой для этого мира, а глаза — чересчур живыми. Она первая подошла к нему, когда он стоял у автомата с кофе, тупо глядя, как струйка напитка наполняет стакан.

— Эй, ты ж Пугод, да? — она ткнула пальцем в его грудь, будто проверяя, настоящий ли он. — Мы о тебе слышали. Говорят, ты взорвал кабинет химии и не сгорел в пламени позора. Круто.

Глеб моргнул.

— Я... что?

— Ладно, неважно, — она махнула рукой, — это Невос, — кивнула на парня в фиолетовом костюме и жёлтых очках, который стоял рядом, балансируя на стуле, как циркач, — а это Эвил.

Эвил не сказал ни слова. Высокий, весь в чёрно-фиолетовом, с маской, закрывающей нижнюю часть лица, он лишь слегка наклонил голову. Его глаза — тёмные, почти без выражения — изучали Глеба так, будто видели сквозь него.

— Вам сколько вообще лет? — Хрипло спросил Глеб.

— Шестнадцать, — ответила Пушка, — но мы уже почти взрослые. Почти.

Невос снял шляпу и сделал театральный поклон:

— Мы здесь, чтобы вдохновляться атмосферой высшего образования. Или воровать канцелярию. Ещё не решили.

Глеб фыркнул.

Первый раз за месяцы.

***

Они спасли его.

Не специально. Не из жалости. Просто они не знали, кем он был раньше.

Для них он был Пугодом — странным, замкнутым типом с тёмными кругами под глазами, который иногда говорит умные вещи, а иногда тупо смотрит в стену.

И это было... нормально.

Они сидели на крыше общежития (как они туда пробрались — загадка), и Пушка рассказывала, как однажды подожгла школу.

— Не специально! Это был научный эксперимент!

— Ты смешала марганцовку с ацетоном в кабинете химии, — мрачно прокомментировал Эвил.

— Ну да. Но красиво же было!

Невос, развалившись на трубе, играл на губной гармошке что-то бессвязное.

Глеб слушал. Смеялся.

А потом Пушка вдруг спросила:

— А тебя что сломало?

Тишина.

Эвил наконец снял маску — под ней оказалось обычное лицо. Усталое.

— Не надо отвечать, — сказал он.

Но Глеб ответил:

— Я влюбился. А он оказался...

— Мудаком? — предположила Пушка.

— Женатым, — прошептал Глеб.

Невос перестал играть.

— О, — сказал он. — Ну, это классика.

И почему-то это было смешно.

Глеб рассмеялся. По-настоящему.

Что дальше? Он не знал.

Но впервые за долгое время боль в груди была не единственным, что он чувствовал.

***

Лето наступило внезапно — жаркое, душное, с липким воздухом, который обволакивал кожу, как влажная марля. Глеб больше не пил. По крайней мере, не так отчаянно. Пустые банки под кроватью исчезли, а в холодильнике теперь стояла минералка и странные энергетики, которые Пушка называла «жидкой радугой».

Он не проснулся однажды утром исцелённым. Это был медленный, неровный процесс, больше похожий на то, как учатся заново ходить после перелома.

Сначала — сессия. Он сдавал её в полубреду, на автопилоте, с трясущимися руками и головной болью, но сдал. На четвёрку. Никаких подвигов, никаких гениальных решений — просто работа.

Сессия давила на Глеба, как мокрая простыня: неудобно, душно, не сбросить. Он шёл на первый экзамен с пустотой в голове и липкими ладонями, будто снова был маленьким мальчиком, а не тем самым Пугодом, который когда-то орал на паре: «ваши формулы — это скучный бред!»

Аудитория пахла мелом и потом. Преподаватель — тот самый, что всегда смотрел на него с кислой жалостью, — протянул билет. Глеб развернул листок. Текст расплывался перед глазами, будто написанный под водой.

Первые пять минут он просто сидел, сжимая ручку, пока соседка по парте не толкнула его локтем:

— Ты ж знаешь это. Мы же решали.

Она тыкнула пальцем в третий вопрос. И вдруг — щелчок. В голове выстроились обрывки лекций, даже тех, что он слушал в полубреду, с похмелья. Кочанов когда-то говорил... «Математика — это не про правильные ответы. Это про то, как вы думаете».

Глеб начал писать медленно, коряво, с помарками. Когда не хватало логики, вставлял сарказм (старая привычка). На вопрос о теореме написал: «Если верить учебнику — да. Если верить мне после трёх рюмок — нет».

Преподаватель, проверяя работу, фыркнул. Поставил «четыре».

Следующий экзамен был хуже. Физика. Лабораторные, которые он прогулял, формулы, которые путались в голове, как провода в ящике Пушки. Глеб пришёл с трясущимися руками — не от страха, а от того, что накануне снова сорвался, купил бутылку, но не открыл. Простоял с ней перед зеркалом, как идиот, а потом отнёс Ключу со словами: «Спрячь. Или вылей, не знаю».

У доски он замолчал на полуслове, уставившись в задачку про шарик на нитке. В затылок упёрся взгляд преподавателя.

— Ну?

И тут из последнего ряда раздался шёпот:

— Пугод, да ёб твою мать, это же как в том меме про кота!

Это был Нео. Он приполз на экзамен «поболеть» и теперь изображал удушье, тыкая пальцем в свою грудь — намёк на центростремительное ускорение.

Глеб рассмеялся. И вдруг заработало: шарик, нитка, кот — всё встало на места. Он выдавил из себя решение и получил «удовлетворительно».

Последний экзамен принимал Кочанов.

Глеб едва переступил порог, как Дмитрий Владимирович, не глядя на него, бросил:

— Садитесь. Третий билет.

Тот самый, который Глеб когда-то называл «бредом сивой кобылы». Теперь же он видел в нём чёткую структуру, почти красоту.

Он отвечал монотонно, глядя в окно. Кочанов не перебивал. Лишь когда Глеб закончил, спросил:

— Почему не защищаете свою точку зрения, как раньше?

— Потому что был идиотом, — честно сказал Глеб.

Кочанов нахмурился. Поставил «хорошо».

Когда Глеб вышел из аудитории, его ждала Троица. Пушка размахивала зачёткой, которую «позаимствовала» из его сумки:

— Смотри-и-и! Почти как у нормальных людей!

Эвил молча протянул ему банку «жидкой радуги». Невос заиграл на гармошке что-то похожее на Цоя.

Глеб прикрыл глаза. В голове стучало: «я справился. Чёрт. Я справился».

Это не было триумфом, но было достаточно.

Ключ, наблюдая за этим, как-то раз пробормотал:

— Ну хоть не провалился. А то мне бы пришлось тебя воскрешать, а я сегодня в белом халате — пятна крови будут заметны.

Глеб фыркнул. Это было почти как раньше.

Потом — друзья.

Троица школьников не исчезла. Они воровали его из университета, тащили в парки, на крыши, в дешёвые кафе, где Невос пытался научить его играть на гармошке, а Пушка спорила с Эвилом о том, можно ли считать макароны с кетчупом полноценным ужином.

Они не лезли в его душу. Не спрашивали лишнего. Просто были рядом.

И это, возможно, спасло его больше всего.

А потом... Дмитрий Владимирович.

Они не разговаривали. Не пересекались.

До того дня, когда Глеб задержался в библиотеке допоздна, а на выходе столкнулся с ним лицом к лицу.

Молчание.

Потом Кочанов осторожно протянул книгу — ту самую, с пометками Глеба, которую он когда-то подарил.

— Ты забыл.

Глеб взял её. Не потому, что простил. Не потому, что забыл.

А потому, что устал носить в себе столько ненависти.

— Спасибо, — пробормотал он.

Это было не примирение, но это был первый шаг к нему.

***

Что теперь?

Глеб больше не Панк. Не совсем Пугод.

Он просто он — шрамом на сердце, с тенями под глазами, но живой.

А Дмитрий Владимирович...

Они ещё не нашли слов.

Но однажды, проходя мимо аудитории, Глеб услышал, как Кочанов говорит кому-то:

— ...да, у меня был студент. Талантливый. Упрямый.

И в его голосе было что-то, отчего Глеб остановился. Что-то, что напоминало гордость.

***

Лето шло своим чередом. Боль не исчезла.

Но теперь, когда Пушка тащила его на крышу смотреть на звёзды, Невос играл на гармошке дурацкие мелодии, а Эвил молча подсовывал ему странные стихи Пугод понимал, что может дышать.

И, возможно, этого пока достаточно.

Лето раскалялось, а вместе с ним и границы между мирами, в которых существовал Глеб. Он не планировал сводить старых и новых друзей, но Вселенная, как обычно, решила иначе.

Однажды, когда Глеб с Троицей школьников сидели в парке у фонтана, жуя мороженое с привкусом химии, мимо прошёл Алф. Он замедлил шаг, удивлённо поднял бровь:

— Глеб? Ты... жив?

Пушка тут же лязгнула зубами по вафельному стаканчику:

— Ага. И даже иногда умывается.

Глеб хотел провалиться сквозь землю. Но, на удивление, Дима совершенно спокойно улыбнулся и присел рядом.

Так и познакомились.

Позже он притащил за собой Нео и Джаста. Нео, увидев Эвила, сразу заявил: «ты похож на того парня из аниме, который всех убил в финале». Эвил кивнул: «спасибо».

Диалог шёл неловко, но со временем все втянулись.

Глеб наблюдал, как его школьные призраки и университетские знакомые смешиваются в один странный коктейль. Они не подходили друг другу, но, кажется, именно поэтому всё и сработало.

Самое странное произошло позже.

Дмитрий Владимирович задержался после лекции, а Ключ (который вечно болтался в коридорах, словно ждал, когда его позовут на сцену) вдруг подошёл к нему и сказал:

— Знаете, ваш бывший студент до сих пор цитирует ваши лекции. Когда пьяный. Это высшая форма лести.

Кочанов замолчал. Потом спросил:

— А он... часто?

— Реже, чем раньше, — Ключ ухмыльнулся, — но если вдруг снова начнёт — я вам сообщу. У меня есть ваш номер. И гранатомёт.

Это была шутка, наверное.

Но когда Глеб узнал об этом разговоре, он впервые за долгое время по-настоящему рассмеялся.

***

Теперь.

Глеб всё ещё не понимает, кто он: бывший панк? Чуть не спившийся студент? Человек, который учится заново доверять?

Но когда Пушка кричит ему «Пугод, смотри!» и показывает на криво собранный дрон, который тут же падает в фонтан; когда Нео и Эвил спорят о смысле жизни, а Алф пытается их примирить, цитируя Википедию; когда Ключ оставляет на его столе чекушку с надписью «на всякий случай», а через час присылает смс: «Выбрось. Шутка.»...

Когда Кочанов, проходя мимо, кивает ему так, будто между ними не пролегает пропасть, а лишь тонкая трещина...

Он понимает:

Не нужно выбирать. Можно быть всем сразу.

Можно просто жить.

***

Утро началось с того, что Пушка вломилась к Глебу в комнату с криком: «вставай, труп! Мы едем на свалку!». За окном ещё только розовело небо, а она уже трясла перед его лицом ржавыми плоскогубцами.

— Зачем? — Глеб прикрыл лицо подушкой.

— Там видели единорога из покрышки. Надо спасать!

Оказалось, Невос, бродя по задворкам промзоны, наткнулся на арт-объект: кто-то собрал из мусора лошадь с торчащей из лба вилкой. Эвил тут же объявил это «знаком апокалипсиса», а Пушка решила, что единорога надо переселить в достойное место, например, на балкон Глеба.

Час спустя они уже копошились на свалке под палящим солнцем. Пушка, обмотанная проводами как шарфом, орала: «он должен быть тут!», а Невос пытался открутить от какой-то машины зеркало «для ауры».

Глеб, вспотевший и проклинающий всё на свете, вдруг заметил в куче хлама торчащий обод покрышки. Единорог. Кривой, облезлый, с одним глазом из пуговицы.

— Нашёл! — Завопил он.

Тут же началась «спасоперация»: Эвил читал заклинание «от злых мусорных духов», Пушка привязывала единорога верёвками к велосипеду, а Невос тем временем стащил с ближайшего забора табличку «Посторонним Вход Запрещён.» и прикрепил её на грудь находке.

Вечером трофей красовался на балконе Глеба, а они пили дешёвый лимонад, слушая, как соседи снизу стучат по батарее.

— Теперь он наш страж, — серьёзно сказал Эвил.

— Он воняет резиной, — констатировал Глеб.

— Зато живой! — Пушка обняла единорога, испачкавшись в саже.

***

Ливень застал их на крыше старого гаража, куда Троица тащила Глеба «смотреть на облака» (на деле Пушка хотела проверить, можно ли достать до тучи рукой). Вода хлестала по ржавым трубам, а они сидели под дырявым зонтом, который Невос назвал «щитом от реальности».

— Дождь — это слезы космоса, — выдал Эвил, ловя капли в ладонь.

— Нет, это просто вода, испарившаяся и конденсировавшаяся, — пробурчал Глеб.

— Ску-у-учно, — Пушка швырнула в него мокрой конфетти из размокшей салфетки.

Тут же начался спор о природе явлений, который перешёл в обсуждение «можно ли считать дракона идеальным хищником» (Невос настаивал, что да). Глеб, уже привыкший к их прыжкам между темами, вдруг сказал:

— Я вот думаю... Может, люди как дождь — испаряешься в дерьме, а потом падаешь обратно, но уже чуть чище.

Пушка замерла с открытым ртом:

— Офигеть. Ты теперь ещё и философ?

— Нет, — Глеб швырнул в неё пробкой от лимонада. — Я просто знаю, каково это — быть лужей.

Гроза стихла так же внезапно, как началась. Они спустились вниз, оставляя за собой мокрые следы. На прощание Эвил выдал:

— Завтра ищем радугу. Она, по моим расчетам, должна быть за Маком.

— Почему? — Вздохнул Глеб.

— Потому что там небо проливается кетчупом.

Пушка засмеялась, Невос подхватил её на спину, и они пошли по лужам, оставляя Глеба стоять под капающим козырьком. Но он вдруг побежал за ними, потому что было куда бежать.

Лето продолжалось. Оно пахло резиной, мокрым асфальтом и дешёвой колой.

Но Глеб больше не спрашивал, «зачем всё это». Потому что Пушка, доевшая его мороженое, кричала: «Смотри, вон самолёт! Давай махать!»

А махать — это уже причина.***

Обычный летний вечер, который мог бы быть скучным, если бы не Нео и его гениальные идеи.

Дождь только что закончился, оставив после себя лужи, в которых отражались фонари и редкие звёзды. Глеб сидел на лавочке у общежития, курил и смотрел, как Алф методично пинает камешек, пытаясь попасть им в трещину в асфальте.

— Ты как будто медитируешь, — сказал Глеб.

— Нет, я просто ненавижу этот камень, — ответил Алф, но без злости.

Тут из-за угла вывалился Нео с пакетом в руках. В пакете что-то шевелилось.

— Ребят, вы не поверите, — он торжественно поставил пакет на лавку, и оттуда высунулся... хомяк. Грязный, мокрый и явно недовольный.

— Ты украл чью-то домашнюю зверюшку? — Глеб приподнял бровь.

— Нет! Он сам ко мне пришёл! Шёл по тротуару, как человек, потом увидел меня и застыл. Я решил: это знак.

Джаст, который до этого молча жевал жвачку, вдруг оживился:

— Это же хомяк-мутант. Смотри, у него один глаз красный. Он наверняка радиоактивный.

Алф вздохнул и потянулся к пакету:

— Надо его высушить, накормить и найти хозяев.

Но Нео уже достал из кармана маркер и нарисовал хомяку на боку букву «N».

— Теперь он наш. Назовём его Нуклеар.

Глеб закрыл лицо руками.

Час спустя Нуклеар сидел в коробке из-под пиццы (Алф выстелил дно салфетками), жевал кусок булки и смотрел на них, будто понимал, что попал в руки к психам.

— Мы не можем оставить его, — Алф пытался быть голосом разума.

— Можем, — Джаст тыкал в хомяка карандашом. — Он же явно боевой. Смотри, как кусается.

— Если он радиоактивный, то должен быть в спецлаборатории, — добавил Нео, — а раз её у нас нет, то оставляем его тут. Глеб, ты же один живёшь?

— Нет. Нет-нет-нет.

Но Нуклеар уже бегал по столу, а Нео рисовал на стене схему «хомячьего бункера» из книг и коробок. Алф в отчаянии звонил кому-то, спрашивая: «не терял ли кто хомяка», а Джаст тем временем соорудил из скрепок что-то вроде лаза для спецопераций.

Глеб понял, что проиграл, когда хомяк залез ему под футболку и устроился на животе.

— Ладно. На ночь оставляем. Завтра ищем хозяев.

— Или тренируем его для миссий, — сказал Джаст.

— Или делаем ему Инстаграм, — добавил Нео.

Алф просто застонал.

***

На следующий день Нуклеара всё-таки вернули. Хозяйка — девочка лет десяти — плакала от счастья, когда Алф принёс его к подъезду, где висело объявление «Пропал хомяк Боня».

— Но у него же было «N» на боку! — возмущался Нео.

— Потому что его зовут Боня, а не Нуклеар, кретин, — сказал Глеб.

Джаст выглядел разочарованным:

— Значит, никаких секретных миссий.

— Зато мы сделали доброе дело, — Алф улыбался, как будто только что спас мир.

— Скукота, — вздохнул Нео. — Ладно, тогда давайте купим мороженого, а то я вчера видел, как Пушка с Эвилом ели по три штуки и не поделились.

И они пошли — не героями, не сумасшедшими учёными, а просто группой идиотов, которые знали, что лето ещё не закончилось.

А Глеб, глядя на их спины, думал, что, может, и не надо ничего усложнять. Иногда достаточно просто хомяка, глупых споров и мороженого.

***

Лето заканчивается.

Глеб идёт по улице, слушая, как Невос и Джаст спорят о музыке, а Пушка пытается засунуть ему за шиворот кузнечика.

Он вздыхает, но это хороший вздох.