Глава 4. Разрушение
Первые дни января выдались на удивление мягкими: снег таял днём, оставляя лужи на университетских ступенях, а по ночам замерзал, превращая тротуары в опасные катки. Глеб, возвращаясь с каникул, заметил, что университет будто выдохнул — ёлки еще стояли, но гирлянды уже потухли, а в коридорах пахло не мандаринами и хвоей, а привычной пылью и свежей типографской краской от новых учебников.
Бэд появлялась редко — она то ли скрывалась у той самой сестры Жирафа, то ли просто не хотела никого видеть. Но однажды, в середине января, Глеб застал её у себя дома — она сидела на кухне, обхватив руками кружку с чаем, и смотрела в окно.
— Она его любила, — вдруг сказала Бэд, не поворачивая головы. — Его сестра. Даже больше, чем я.
Глеб молча сел напротив.
— Мы теперь, — она сделала паузу, будто подбирая слова, — как две половинки одного горя.
Больше она ничего не сказала, но когда уходила, Глеб заметил на её шее новый кулон — маленький серебряный жираф.
Учёба началась с привычной круговерти.
Ключ, похоже, решил, что новый семестр — отличный повод для новых безумств. Первую же пару он начал с эксперимента под названием «Как заморозить звук» (спойлер: не получилось, зато лабораторию №4 пришлось проветривать три дня).
Дмитрий Владимирович, напротив, вёл себя строже обычного — его лекции стали ещё насыщеннее, а требования жёстче. Но иногда, когда он думал, что никто не видит, его взгляд задерживался на окне, за которым кружились редкие снежинки.
Февраль пришёл с метелями.
В один из особенно холодных дней Глеб застрял в университете допоздна — готовился к контрольной. Когда он уже собирался уходить, в коридоре раздались шаги.
— Ты ещё здесь?
Глеб обернулся. В дверях стоял Дмитрий Владимирович, в руках — папка с бумагами и термос.
— Контрольная, — буркнул Глеб.
Модди молча налил ему чаю из термоса — сладкого, с лимоном.
— Не торопитесь, — сказал он неожиданно мягко. — У вас ещё есть время.
Глеб хотел ответить, но в этот момент где-то в глубине здания раздался грохот, сопровождаемый знакомым голосом Ключа:
— Всё под контролем!
Дмитрий Владимирович зажмурился, будто молясь о терпении, и Глеб не сдержал улыбки.
А потом была пятница, когда всё пошло наперекосяк.
Джаст, пытаясь «усовершенствовать» кофеварку в подвале Дровосеков, устроил короткое замыкание. Алф, вместо того чтобы ругаться, просто вздохнул и полез чинить — оказалось, он разбирается не только в фигурном катании, но и в электрике.
Секби и Клэшрейк, вопреки всем ожиданиям, не убили друг друга — напротив, их странное перемирие переросло в нечто большее. Хайди, конечно, бубнил что-то про «предательство», но даже он не решался лезть открыто.
А Глеб...
Глеб стоял у окна в своей квартире, смотрел на февральскую метель за стеклом и думал о том, что зима — странное время. Оно приносит потери, но дарит и неожиданные встречи. Оно замораживает боль, но подо льдом всё равно остаётся жизнь.
В кармане у него лежал компас от Бэд — стрелка упрямо указывала на север.
А на столе, рядом с недописанным конспектом — брелок-жираф, напоминающий о том, что даже в самых тёмных метелях есть те, кто идёт рядом.
Зима ещё не закончилась, но где-то там, под снегом, уже пробивалась первая трава.
Март пришёл в университет с капелью, мокрыми ботинками и всеобщим помешательством на подготовке к студенческой весне.
Панк и Джаст готовились усердно: репетировали в подвале Дровосеков, где акустика напоминала подземный бункер, а соседи периодически стучали по трубам. Джаст, оказалось, умел играть на басу, пусть и с видом человека, который вот-вот устроит короткое замыкание. Глеб же, к всеобщему удивлению, обладал хрипловатым вокалом, идеально подходящим для каверов на Кино.
— Ты уверен, что Модди не выгонит нас с первого куплета? — кричал Джаст через грохот ударных (имитированных вёдрами).
— Он вообще не должен узнавать! — орал в ответ Глеб, но было поздно — на пороге уже стоял Ключ с диктофоном и довольной ухмылкой:
— Записываю на будущий семинар по акустике!
Также проходил ежегодный конкурс «Мисс Вуза». Конкурс начался с традиционных дефиле и вопросов «о высоком», но всё пошло наперекосяк, когда Хайди вышел на сцену в строгом костюме и с убийственным взглядом.
— Вы вообще знаете, сколько ваши «прекрасные дамы» тратят на косметику, которую тестируют на животных? — спросил он у жюри, и зал взорвался овациями.
Дальше — хуже: он разобрал в прямом эфире состав лака для волос одной из конкурсанток, спел акапеллу «Белая ночь» Цоя и в финале устроил химический эксперимент с изменением цвета «как настроение жюри» жидкости.
Победил единогласно.
— Это нечестно! — возмущалась Ники, но Клэшрейк (который, оказывается, сидел в жюри) лишь пожал плечами:
— Я бы так не сказал.
Глеб и Хайди столкнулись в коридоре после конкурса — то ли из-за язвительного комментария про «позор рок-н-ролла», то ли просто потому, что оба были на взводе.
Драка длилась ровно до момента, когда Хайди случайно задел стену, и с полки свалился гербарий Модди.
— Нас убьют, — констатировал Глеб, глядя на рассыпанные листья.
— Быстро собираем и делаем вид, что так и было! — прошипел Хайди.
Через десять минут они уже сидели на подоконнике и ржали, пытаясь склеить разломанный стебель какого-то ценного (и теперь безнадёжно испорченного) растения.
— Ты всё-таки не совсем мудак, — признал Глеб.
— А ты не так уж туп, — буркнул в ответ Хайди.
Команда Якудз выступила с программой «Биологи против инженеров», где Клайд изображал ботаника-заучку с эпичным падением в лужу (на сцене был настоящий тазик с водой). Ники сыграла сумасшедшего учёного, которая «случайно» взорвала Джаста (тот вышел в роли лабораторной крысы). А в финале они все вместе спели переделанный под университетские реалии гимн студентов, заставив хохотать даже Альцеста.
Приз зрительских симпатий им был обеспечен.
Когда студенческая весна закончилась, Глеб сидел на крыльце университета с гитарой в руках. К нему подошёл Дмитрий Владимирович, молча положил рядом чашку кофе (с корицей, без сахара) и ушёл, не сказав ни слова.
Из открытого окна второго этажа доносился смех Ключа и возмущённые вопли Джаста («Нет, мы не будем ставить опыты над моим басом!»).
Где-то вдали Хайди с важным видом нёс свою корону «Мисс Вуза» в общежитие, а Клешрейк и Секби исчезли в подвале «на пять минут» (уже на час).
Глеб улыбнулся и заиграл.
Март только начинался.
Весенний ветерок шевелил занавески в открытом окне курилки, куда случайно заглянул Глеб, прячась от внезапного дождя. Застряв в дверях, он замер, услышав голоса преподавателей.
Ключ, развалившись на подоконнике, выпускал кольца дыма, которые тут же разрывал ветер.
— Ну и где твои легендарные педагогические методы, Модди? Видел, как твой любимчик с Джастом на гитарах орали в подвале?
Дмитрий Владимирович, прислонившись к стене, курил молча, лишь прищурившись:
— Лучше, чем твои эксперименты с глинтвейном в реактивах.
В углу, поправляя спортивный костюм, Обси — Тайм Егор Степанович — хрипло рассмеялся. Бывший заводчанин, а теперь преподаватель физкультуры и по совместительству химик на полставки, он редко вставлял свои пять копеек, но когда говорил — все замолкали.
— В моё время студенты хотя бы дрались молча. А теперь — то рок, то конкурсы красоты... Хайди, блин, победил!
Кэп, стоявший у окна с чашкой кофе (белый халат безупречен, как всегда), вдруг произнёс тихо:
— Вы все забыли, какими сами были в их возрасте.
Тишина.
Ключ задумчиво стряхнул пепел:
— Я вот помню, как Модди в общежитии самогон гнал.
Дмитрий Владимирович резко выпрямился, но Обси перехватил инициативу:
— А я помню, как ты, Владиславович, на спор сломал систему вентиляции в лаборатории.
— Это был научный интерес!
— Ага, особенно когда тебя деканат с лестницы снимал.
Глеб, забыв, что подслушивает, фыркнул.
Четыре пары глаз мгновенно уставились на него.
— Староста, — медленно сказал Ключ, — ты либо заходи, либо иди. Но если останешься — рассказывай, кто украшения сломал рядом с актовым залом.
Дождь за окном усилился. Глеб шагнул внутрь.
Так начался самый нелепый педагогический совет в истории университета.
А через час, когда дождь кончился, Модди вдруг сказал Глебу на прощание:
— Если будете репетировать снова — делайте тише. Или хотя бы предупредите.
И ушёл, оставив его с мыслью, что, возможно, преподаватели — не такие уж и строгие ледяные стены.
Просто у них тоже есть свои гитарные подвалы в прошлом.
Апрель же разлился по университету тёплыми ливнями и душистым цветением сирени под окнами. А вместе с ним и Панк окончательно потерял берега.
Каждое утро теперь начиналось с того, что Дмитрий Владимирович, приходя в аудиторию, находил на своём столе странные подношения.
То крошечный кактус в горшке с биркой «Чтобы кололся, если станет скучно».
То старинный перочинный нож с гравировкой «Для вскрытия конвертов с контрольными».
То кружка с надписью «Лучшему преподавателю», внутри которой была спрятана шпаргалка по квантовой физике — настолько сложная, что даже Модди пришлось разбирать её полчаса.
А однажды это был особенно тёплый день, когда солнце заливало коридоры золотом — Глеб прямо перед парой поставил на кафедру букет полевых цветов, перевязанных проводами в изоляции.
— Это что? — Модди замер, рассматривая композицию.
— Цветы, — невозмутимо ответил Панк, — только практичные. Провода можно использовать.
В глазах Дмитрия Владимировича мелькнуло что-то, что можно было принять за улыбку, если бы не его железная выдержка.
— Вы забыли главное, — сказал он, аккуратно перекладывая букет, — цветы принято дарить с корнями, если хотите, чтобы они жили.
На следующий день Глеб принёс целый горшок с землёй, где цвела та же полевая смесь.
— Корни, — коротко пояснил он.
Модди вздохнул, но горшок не выбросил. Он стоял у него в кабинете до конца мая.
А когда Глеб, проходя мимо, однажды увидел, как преподаватель поливает его из лабораторной колбы, он понял: лёд тронулся.
Но настоящий переполох случился в конце апреля.
Панк, вдохновлённый «успехом», принёс на пару живого ёжика в коробке из-под реактивов.
— Это уже слишком, — сказал Дмитрий Владимирович, глядя на колючий комок, тыкающийся в стенки коробки.
— Он идеально подходит для кафедры! — Возразил Глеб. — Молчит, колется, в руки не даётся... прямо как вы.
В университете потом ходили легенды, что в тот день Модди чуть не засмеялся, но официальных подтверждений не было.
Только Ключ, случайно заставший момент, когда Дмитрий Владимирович выпускал ёжика в университетский сад, клялся, что видел подозрительное подёргивание его губ.
А Панк тем временем уже планировал новый «подарок»...
Последний день апреля выдался на редкость душным. Воздух был густым от предгрозового напряжения, а студенты, томимые весенней хандрой, с трудом высиживали пары.
Именно тогда Глеб появился в дверях кабинета Дмитрия Владимировича с массивным металлическим ящиком, испещрённым загадочными циферблатами и лампочками.
— Это не взорвётся? — Модди отодвинул стул, изучая устройство взглядом опытного сапёра.
— Теоретически, нет.
Ящик гудел, как старый холодильник, а на его крышке красовалась табличка:
«Реактор настроения. В случае критического уровня раздражения — нажать красную кнопку (это вызовет чай)».
Дмитрий Владимирович медленно поднял бровь:
— Вы что, собрали мне...
— Эмоциональный регулятор, — серьёзно пояснил Глеб. — Термометр измеряет уровень стресса, датчики движения фиксируют приближение студентов, а этот рычаг... — Он потянул за рукоять, и устройство с треском выдало из бокового отсека плитку шоколада, — ...срабатывает при произнесении слова «контрольная».
Тишина.
Потом Модди медленно протянул руку и нажал главную кнопку.
Аппарат захрипел, замигал и выдал из внутреннего отсека...
Билет на закрытый научный семинар — тот самый, о котором Дмитрий Владимирович упоминал полгода назад вскользь, думая, что никто не запомнил.
— Как...
— Алф помог с датами, Джаст стырил программу, а Ключ достал билеты, — быстро выпалил Глеб. — Только не говорите, что не пойдёте. Я знаю, вы фанат.
Модди долго смотрел на билет, потом на Глеба, потом снова на билет.
— Это...
— Гениально? Да, знаю.
— .непедагогично, — закончил Дмитрий Владимирович, но билет спрятал в стол.
А через неделю, когда Глеб зашёл в кабинет за забытым учебником, он увидел, что «Реактор настроения» стоит на почётном месте, лампочки горят, а в чайном отсеке лежит запасная шоколадка.
И да, Модди всё-таки поехал на тот семинар.
День начинался как обычный: Глеб шёл по коридору с очередным «подарком» для Модди (на этот раз редкой книгой по квантовой механике с пометками на полях, которые он неделю подделывал под почерк преподавателя).
Поворот. Лестница. Кабинет Дмитрия Владимировича.
И...
Она.
Рыжеволосая женщина у окна, в элегантном сером костюме, поправляющая нитку жемчуга на шее.
— ...обсудим это вечером, — её голос звучал тёпло, почти нежно.
— Конечно, — ответил Модди, и в его интонации было что-то, чего Глеб никогда раньше не слышал.
Дверь скрипнула.
Они обернулись.
— А, Глеб, — Дмитрий Владимирович вдруг неестественно выпрямился. — Это Наталья Григорьевна. Моя...
— Жена, — женщина улыбнулась, протягивая руку. — Вы, наверное, тот самый вундеркинд, о котором мне столько рассказывали?
Книга выскользнула из пальцев Глеба и с глухим стуком упала на пол.
Тишина.
Потом — какой-то далёкий звон в ушах. Гул собственного сердца. И голос Модди, странно плоский:
— Глеб?
Он не помнил, как оказался на улице. Как прошёл через весь город. Как в кармане его телефон разрывался вызовов.
Он знал только одно — все эти месяцы он был слепым идиотом.
Вечер.
Разрушение.
Дождь хлестал по тротуарам, превращая апрель в серую, мокрую муть. Глеб стоял перед университетским архивом, пальцы вцепились в распечатку, которую Нео выдрал из базы данных.
Кочанов Дмитрий Владимирович. Семейное положение: женат. Супруга: Кочанова Наталья Григорьевна. Брак зарегистрирован: 16 лет 8 месяцев. Дети: Кочанова Екатерина Дмитриевна, 12 лет.
Шестнадцать лет.
Шестнадцать.
А он, идиот, думал, что его подарки, его навязчивое внимание, его жалкие попытки растопить этот лед что-то значат.
***
Он увидел их вместе случайно.
У главного входа, под зонтом. Она — рыжеволосая, в длинном пальто, с тонкими, изящными руками, которыми поправляла шарф ему.
— Кавеори ждёт, — говорила она, поправляя воротник его пальто. — Ты же помнишь, сегодня её концерт.
И он — Дмитрий Владимирович Кочанов, человек, который на парах даже улыбаться не позволял себе, — прижал её ладонь к своей щеке.
— Я не забуду.
Глеб замер.
И тогда она заметила его. Зелёные глаза скользнули по нему, оценивающе, спокойно. Тёмный силуэт Панка был узнаваемым.
— Это твой студент? Как его...
Модди (нет, Кочанов, у него есть семья, имя, жизнь, в которой Глебу нет места) обернулся.
— Да. Это Глеб.
Просто констатация. Ни «Панк», ни «синечубый», ни даже тени того странного тепла, что иногда прорывалось в его голосе.
***
Ключ нашел его в подвале Дровосеков.
Глеб сидел на полу, перед ним — разобранный «Реактор настроения», провода торчали, как разорванные нервы.
— Ты что, правда не знал?
— Он никогда... У него же нет даже кольца!
Ключ усмехнулся.
— Носил. Снял после того, как первокурсники пять лет назад начали шептаться, будто он «спит с преподавателем психологии». А потом уже привык.
Глеб сгреб в кулак плату микроконтроллера.
— И никто не подумал сказать мне?
— А что сказать? «Извини, Панк, но твой предмет обожания не только женат, но и растит дочь»?
Дочь.
Екатерина. Кавеори.
Двенадцать лет. У неё, наверное, его глаза.
Глеб встал.
— Где он?
***
Он ворвался в кабинет без стука.
Кочанов (не Модди, никогда больше не Модди) поднял голову.
— Глеб...
— Шестнадцать лет, — голос Глеба был хриплым, как будто он неделю не пил воды. — У вас... есть дочь. Екатерина. Кавеори.
Тишина.
Потом Дмитрий Владимирович медленно отодвинул стул.
— Да.
— И вы... — Глеб сжал кулаки. — Вы просто... смотрели, как я...
Кочанов встал.
— Я не знал, что ты...
— Ложь!
Глеб швырнул на стол распечатку.
— Вы знали. Всегда знали. И вам было просто... удобно.
Молчание.
Потом Дмитрий Владимирович потянулся к верхнему ящику стола. Достал фото.
Он, молодая рыжеволосая женщина, и девочка лет пяти с огромным бантом в волосах.
— Это Кавеори. Ей сейчас двенадцать.
Глеб отвернулся.
— Зачем вы мне это показываете?
— Потому что ты заслуживаешь правды. Всей.
***
Он не помнил, как оказался дома.
Как разбил зеркало в прихожей. Как рвал на куски конспекты с пометками Кочанова. Как выбросил в мусорный бак тот самый «Реактор настроения».
Телефон звонил без остановки. Бэд. Нео. Джаст. Даже Секби.
Он не отвечал.
***
На третий день в дверь постучали.
Глеб не открыл.
— Глеб. — Голос Кочанова звучал за дверью. — Я... принес тебе кое-что.
Молчание.
Потом — шорох. Конверт, просунутый под дверь.
Внутри...
Билет.
На тот самый научный симпозиум, куда Кочанов должен был ехать с женой.
И записка:
«Ты заслуживаешь большего, чем быть чьей-то тайной.
— Д.В.»
Глеб не поехал на симпозиум.
Билет сжег.
Книги с его пометками, которые Кочанов так бережно хранил в кабинете, исчезли.
А когда начался май, и последние весенние ливни смели с тротуаров остатки цветения, Глеб вышел из дома с коротко остриженными волосами. Синей пряди больше не было.
С того апрельского вечера Глеб словно растворился в университетских коридорах, оставив после себя лишь шепотки и недоуменные взгляды.
Первой исчезла меховая куртка — та самая, ярко-красная, по которой его всегда узнавали за версту. Вместо нее появился строгий черный жилет с высоким воротником, скрывающим шею, словно он боялся, что кто-то увидит следы невидимых ожогов. На голове — шляпа с золотой лентой, низко надвинутая на лоб, чтобы глаза оставались в тени. Теперь он ходил, слегка ссутулившись, будто старался стать меньше, незаметнее, стереть себя из чужих воспоминаний.
Он больше не был Панком.
Теперь студенты шептались за его спиной, называя его Призраком. Он приходил на пары ровно к началу, садился на последнюю парту, не поднимая глаз, и уходил, не дожидаясь звонка. Конспекты вел идеально, но больше не писал на полях едких замечаний, не подсовывал преподавателям абсурдные схемы. Даже Ключ, который раньше мог вытащить из него хоть какую-то реакцию, теперь получал лишь вежливое:
— Да, Дмитрий Владиславович. Нет, Дмитрий Владиславович.
И Кочанов (никогда больше Модди) каждый раз вздрагивал от этого холодного, отстраненного тона.
Друзья пытались достучаться.
— Черт возьми, Глеб, да что с тобой?! — Джаст тряс его за плечи после одной из пар, но в ответ получал лишь пустой взгляд из-под полей шляпы.
— Оставь его, — говорил Алф, загораживая собой Глеба. — Ему нужно время.
Но время не помогало.
Он больше не смеялся.
Раньше его хохот разносился по коридорам, заглушая даже вопли Ключа. Теперь он лишь вежливо улыбался, если кто-то шутил, но в глазах не было ни искорки. Даже Нео, который всегда умел его растормошить, теперь получал в ответ лишь короткие фразы и долгие паузы.
Учеба превратилась в механический процесс.
Где-то внутри он знал, что должен учиться. Для сестры. Для себя. Но больше не горел этим. Из круглого отличника он скатился до ударника, сдавая работы ровно на «хорошо», без прежнего блеска.
— Кочанов, вы заметили, что Глеб.? — как-то осторожно спросил у Дмитрия Владимировича один из преподавателей.
— Да.
Одно слово. Без объяснений.
Но хуже всего было то, что он все еще смотрел на него.
Из-под шляпы. Из-за угла. Через окно аудитории.
Он ловил каждое его движение, каждый жест, каждый вздох — и тут же отворачивался, будто обжигаясь.
Он пытался жить заново.
Но как жить, когда твое сердце все еще бьется в такт чужому дыханию?
Как дышать, когда легкие помнят запах его одеколона?
Ответа не было.
И Призрак продолжал бродить по университету, оставляя за собой лишь тишину и обрывки того, кем он был раньше.