Пересдача чувств

Зима пришла внезапно — в одно утро университет проснулся засыпанный снегом, будто кто-то сверху аккуратно припорошил все острые углы и трещины в асфальте.

Сессия нависла над студентами тяжёлым облаком. В коридорах стало тише — даже самые отчаянные болтуны теперь сидели, уткнувшись в конспекты, а запах кофе из автоматов смешивался с ароматом хвои от ёлки, которую поставили в холле.

Глеб заметил, как изменился свет в аудиториях — холодный декабрьский луч пробивался сквозь стёкла под странным углом, освещая лица преподавателей новыми, незнакомыми тенями.

Модди стал ещё строже. Он вёл пары чётко, без лишних слов, но иногда, когда думал, что никто не видит, его взгляд задерживался на снежинках за окном, будто вспоминал что-то.

Ключ, напротив, казалось, впал в предновогоднее безумие. Он украсил лабораторию №4 гирляндами, которые периодически замыкали, и требовал, чтобы все называли его «Санта-Ключ». Но в его шутках появилась какая-то натянутость, будто за этим весельем скрывалось что-то важное.

Джаст и Алф теперь часто пропадали в подвале — что-то мастерили, спорили, иногда смеялись. Глеб не спрашивал — знал, что ему скажут, когда будет нужно.

А Секби, однажды, молча протянул ему маленькую коробочку. Внутри лежала серебряная запонка в виде топорика.

— На удачу, — только и сказал он. — Сессия же.

В середине декабря мороз уже сковал университет крепче любых правил. Глеб шёл по двору, кутаясь в шарф, когда заметил, что главный вход украшен не просто гирляндами — кто-то повесил шары с химическими формулами вместо узоров. Это явно была работа Ключа.

Лекция по техническим системам началась с того, что Дмитрий Владимирович неожиданно опоздал на семь минут — неслыханное дело. Когда он вошёл, на его пальто ещё таяли снежинки, а в руке, вместо привычной папки, был стакан кофе с взбитыми сливками.

— Прошу прощения, — сказал он неожиданно мягко. — Пробки.

Кто-то из студентов фыркнул: Модди и пробки? Но Глеб заметил, как преподаватель провёл пальцем по кромке стакана, оставив след на инее оконного стекла.

После пар Секби поймал его у автомата с кофе:

— Эй, гений, ты в курсе, что в подвале сегодня будет... ну, типа, собрание?

— Какое ещё собрание?

— Ну, — Секби оглянулся, — предновогоднее. С глинтвейном. Теоретически.

Оказалось, «теоретически» — ключевое слово. Когда Глеб спустился после шестой пары, Алф уже расставлял по импровизированному столу (сдвинутым ящикам) бумажные стаканчики, а Джаст что-то грел в колбе над спиртовкой.

— Это не глинтвейн, — сразу предупредил Алф, — это просто подогретый сок с корицей. Потому что...

— Потому что Сантос украл весь спирт для «опытов», — засмеялся Секби.

В этот момент дверь скрипнула. На пороге стоял Ключ — в шапке с помпоном и с огромным пакетом.

— Дети! — Провозгласил он. — Кто хочет испечь новогоднее печенье в пробирках?

Тишина. Потом Джаст медленно поднял руку:

— Это... вообще возможно?

— С нами всё возможно!

И вот уже лабораторная плитка раскалена, тесто шипит в стеклянных ёмкостях, а Ключ, обсыпанный мукой, объясняет, как температура влияет на рассыпчатость.

Глеб отошёл к окну: маленькому, у самого потолка. Снег падал за стеклом, а в отражении мелькнуло движение — кто-то стоял во дворе.

Дмитрий Владимирович.

Он смотрел на освещённое окно подвала, потом резко развернулся и ушёл в темноту.

— Эй, Панк! — Крикнул Секби. — Ты чего? Иди пробуй, пока Джаст всё не сожрал!

Глеб взял предложенное печенье. Оно было пересоленным, но тёплым.

В последний учебный день перед сессией снег шел с самого утра: нежный, неторопливый, как будто небо решило укутать город в пуховое одеяло до весны. Университетские ступени скрылись под белым покрывалом, и каждый входящий оставлял за собой темные следы, которые через несколько минут снова исчезали, будто призрачные послания, написанные и тут же стертые невидимой рукой.

Лекционные залы были почти пусты. Даже самые прилежные студенты сегодня слонялись по коридорам, перешептывались у окон, бросали взгляды на часы — все мысли уже витали где-то между новогодними огнями и предстоящими каникулами.

Глеб задержался после пары, наблюдая, как последние лучи солнца играют в снежинках за окном. В опустевшей аудитории было непривычно тихо, только потрескивание старых батарей да еле слышный скрип двери, когда вошел Дмитрий Владимирович.

Он остановился у преподавательского стола, смахнул с рукава снежинку и вдруг сказал в пространство:

— Вы верите в новогодние чудеса, Глеб?

Вопрос повис в воздухе, смешавшись с морозным дыханием зимы за стеклом.

Где-то в глубине здания заиграла гитара — кто-то наигрывал незатейливую рождественскую мелодию. Из лаборатории №4 донесся взрыв смеха — наверное, Ключ снова устроил что-то невообразимое. А по коридору пробежали Алф и Джаст, таща за собой огромное бумажное солнце — часть какого-то забытого оформления.

— Не знаю, — честно ответил Глеб. — Но хочется верить.

Дмитрий Владимирович повернулся. В его глазах — впервые за долгие недели — не было привычной строгости. Только отражение снега и что-то еще, неуловимое.

— Тогда идите, — он кивнул в сторону коридора, — ваши друзья вас ждут.

Глеб вышел в коридор, где пахло хвоей и мандаринами. Где-то впереди звенел голос Секби, звавший всех на импровизированный праздник в подвал. Из открытых дверей столовой доносился аромат глинтвейна — настоящего, на этот раз.

А когда он обернулся, то увидел, как Дмитрий Владимирович всё ещё стоит у окна, наблюдая, как снег медленно хоронит старый год, чтобы дать дорогу новому.

В этот момент Глеб вдруг понял — магия декабря не в огнях и подарках. Она в этих мимолетных паузах, когда даже самые строгие преподаватели ненадолго становятся просто людьми, верящими в чудо.

И когда где-то вдалеке зазвонили колокольчики — может быть, из чьих-то рук, а может, просто ветер играл с украшениями на крыше — он почувствовал, как что-то теплое и светлое разливается внутри, несмотря на декабрьский холод.

Зимняя сессия легла на университет как первый снег — бесшумно, но неумолимо. В коридорах воцарилась та особая тишина, когда даже самые болтливые студенты ходят на цыпочках, а воздух пропитан запахом нервного пота и мятных леденцов от стресса.

Глеб, вопреки ожиданиям, не парился.

Он приходил на экзамены с пустыми руками — не из-за наглости, а потому что все формулы и теоремы давно поселились у него в голове, аккуратно разложенные по полочкам. Пока другие лихорадочно листали конспекты, он сидел у окна и наблюдал, как снег рисует узоры на стекле.

Дмитрий Владимирович принимал зачет по техническим системам с каменным лицом, но когда Глеб за пять минут решил задачу, на которую давалось полчаса, в уголках его глаз дрогнули едва заметные морщинки — самое близкое к улыбке, что он позволял себе на экзаменах.

— Довольно... компетентно, — процедил он, ставя зачетку на стол.

Ключ устроил практический экзамен в стиле выживания — запер группу в лаборатории с неисправным оборудованием.

— Кто первым получит чистый образец — автоматом «отлично», — объявил он, развалившись в кресле с миской попкорна.

Глеб вышел через 20 минут. Ключ, не глядя, швырнул ему шоколадный медальон в виде молекулы:

— Ну хоть один человек здесь с мозгами!

Но настоящим сюрпризом стал Алф. На экзамене по биохимии он вдруг снял пиджак (неслыханная дерзость!), закатал рукава и за 40 минут написал работу, которую даже самый строгий преподаватель проверял полчаса — молча, с постепенно смягчающимся лицом.

— Блестяще, — наконец произнес тот, ставя подпись.

А вечером, когда сессия осталась позади, они все — Глеб, Алф, Джаст и Секби — сидели в подвале у дровосеков, где Сантос наконец-то достал тот самый настоящий глинтвейн (спрятанный от Ключа), и даже Нео, на удивление, пришёл по особому приглашению от Секби, принеся с собой пирог сомнительного происхождения.

— Ты вообще спал эту неделю? — спросил Джаст, тыча пальцем в синяки под глазами Глеба.

— Нет, — честно признался тот, — перепроверял решения.

— Ботаник, — засмеялся Секби, но дружески толкнул его плечом.

За окном метель закружила снежный вихрь, но здесь, в подвале, пахло корицей, яблоками и чем-то неуловимо праздничным.

Глеб прикрыл глаза. Он справился.

А в кармане лежала записка, которую он нашел сегодня в своем шкафчике:

«Жду после каникул. Будет новый эксперимент.

— Ключ».

И ниже, другим почерком:

«Не опаздывайте.

— Д.В.»

Сессия закончилась, но что-то только начиналось.

Последний день перед каникулами выдался особенно морозным.

Глеб шёл по пустому коридору, когда услышал за спиной шаги.

— Панк.

Он обернулся. Дмитрий Владимирович стоял, держа в руках какую-то папку.

— Вы... — он сделал паузу, — неплохо справились в этом семестре.

Это было почти похоже на комплимент.

За окном медленно падал снег. Где-то вдали смеялись студенты.

А в душе была странная... лёгкость.

Телефон зазвонил в четыре утра, разрывая предновогоднюю тишину. Глеб, ещё не до конца проснувшись, услыхал в трубке непривычную насмешливую интонацию сестры, а что-то сломанное, чуждое.

— Панк... — голос Бэд звучал так, будто она говорила сквозь толстое стекло. — Мы не... не встретимся в этом году.

Он сразу понял — что-то не так. Бэд никогда не отменяла их традиционные новогодние посиделки с дешевым шампанским и старыми фильмами. Никогда.

— Что случилось?

Тишина. Потом едва слышный вдох.

— Его... убили.

Два слова. Всего два слова — и мир перевернулся.

— Жирафа? — неуверенно уточнил Глеб, впервые называя того по прозвищу, которое так любила Бэд.

— Да. Три дня назад. — В ее голосе появилась странная, незнакомая твердость. — Я... мы с его сестрой сейчас организуем... всё.

Глеб заметил это «мы». Заметил, как тщательно Бэд избегает имени той самой сестры, будто боится выпустить хоть крупицу информации о человеке, которого теперь считала своим.

— Мне нужно... время, — продолжала она. — Ты поймешь?

Он хотел закричать. Спросить, кто это сделал. Потребовать подробностей. Но все, что вырвалось — тихое:

— Ты... ты одна сейчас?

На том конце провода раздался слабый, едва уловимый звук — будто кто-то осторожно взял Бэд за руку. Женский голос что-то прошептал на фоне.

— Нет, — ответила Бэд, и в этом слове было что-то новое. Что-то, что заставило Глеба сжать телефон так, что треснул чехол. — Я не одна.

Линия оборвалась.

Утром после Глеб сидел на подоконнике, глядя, как снег медленно хоронит город. Где-то там, за этими белыми пеленами, его сестра хоронила человека, которого он так и не успел узнать.

На столе лежал нераспечатанный подарок для Бэд — смешная кружка с надписью «Лучшей сестре». А рядом...

Рядом фотография. Та самая, которую Бэд прислала месяц назад: она, улыбающаяся, и высокий парень с нелепо длинными руками (Жираф, должно быть), обнимающий её за плечи. На заднем плане — девушка с русыми волосами, отвернувшаяся от камеры.

Сестра Жирафа. Та самая, чьего имени он до сих пор не знал.

За окном падал снег. Где-то вдалеке уже слышались первые новогодние песни.

А Глеб впервые за долгие годы чувствовал себя совершенно одиноким.

Через пару часов парень стоял посреди квартиры, сжимая в руке телефон. За окном уже сгущались сумерки, а на кухонном столе одиноко пылился нераспечатанный подарок для Бэд. В тишине особенно громко звучало тиканье часов — отсчёт последних часов уходящего года, который принёс с собой столько боли.

И тогда он набрал номер.

Первый звонок — Секби.

— Эй, древоруб, — голос Глеба звучал хрипло, но твёрдо. — У меня тут ёлка есть. И еды на десятерых. Можешь... прихватить своих?

Пауза. Потом смешок:

— Даже якудз?

— Особенно якудз.

Второй звонок Клэшрейку.

— Слушай, — Глеб говорил быстро, будто боясь передумать. — Знаю, ты меня ненавидишь. Знаю, ненавидишь Ключа. Но сегодня... сегодня просто можно не быть врагами. Хотя бы на ночь.

Молчание. Потом:

— ...во сколько?

Третий звонок Ключу.

— Лабораторный глинтвейн — это преступление, — сразу заявил Глеб. — У меня есть нормальный. И ёлка. И... — голос дрогнул, — мне нужно, чтобы вы пришли. Вы оба.

Тишина. Потом едва слышный вздох:

— Дмитрий Владимирович уже надевает праздничный свитер. Мерзкий, с оленями.

***

Ёлка (купленная в спешке в ближайшем супермаркете) искрилась гирляндами. На столе дымились домашние пельмени (спасибо Алфу, неожиданно оказавшемуся кулинарным гением), а в углу Джаст и Сантос уже разливали по стаканам что-то, что пахло корицей и апельсинами.

Дверь открылась.

На пороге стояли Хайди и Клэшрейк, закутанные в чёрное пальто, а за ними Ники, несущая торт с надписью «С Новым Годом» (буквы слегка съехали).

— Мы не примирились, — сразу заявил Хайди. — Это просто... перемирие.

— На ночь, — кивнул Клэшрейк.

Глеб только улыбнулся.

Потом пришли Ключ и Дмитрий Владимирович. Первый в дурацкой шапке с оленьими рогами, второй — в строгом тёмно-синем свитере (но Глеб поклялся бы, что видел на нём блёстки).

— О, — Ключ оглядел комнату. — Тут даже якудзы. Значит, сегодня действительно волшебство.

В полночь они стояли у окна — все вместе — и смотрели, как снег кружится под фейерверками. Алф неожиданно поднял тост:

— За тех, кого нет.

Глеб сжал стакан. Где-то там, в другом конце города, его сестра прощалась с Жирафом. Но здесь... здесь было тепло.

— За новых друзей, — тихо добавил Секби и неожиданно толкнул плечом Клэшрейка.

Тот фыркнул, но не отстранился.

А когда часы пробили двенадцать, Дмитрий Владимирович вдруг положил руку Глебу на плечо:

— С Новым годом.

И в этот момент — ненадолго, всего на одну ночь — мир действительно казался волшебным.

Студенты сидели до четырёх утра, преподаватели же ушли раньше... Точнее Дмитрий Владимирович под руку уводил пьяного Ключа, чтобы «Не рушить детям праздник». Удивительно, но ни Якудзы, ни Дровосеки сегодня не ругались. Не было ни стычек, ничего подобного... Только когда все разошлись спать (кто в комнату Глеба, кто в гостиной, а кто под столом на кухне) из ванной были слышны странные звуки...

Примерно в шесть утра Глеб пробирался на кухню за водой, когда услышал звуки из ванной: приглушённые стоны, смешанные с хлопками влажной кожи о плитку. Он замер, не веря своим ушам.

Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы увидеть Секби, прижатого спиной к стене, с мокрыми от пота каштановыми волосами. Его мощные руки обхватили бёдра Клэшрейка, который, стоя на коленях, откинул голову назад, обнажая длинную линию шеи. На ней уже краснели свежие следы от зубов.

— Тише, чёрт возьми, — прошипел Клэшрейк, но его голос сорвался на стон, когда Секби резко дёрнул его за волосы.

— А что, — Секби ухмыльнулся, прижимаясь губами к его уху, — боишься, что твои якудзы услышат, как...

Глеб резко отступил, случайно задев пустую бутылку. Она с грохотом покатилась по полу.

Из ванной мгновенно воцарилась тишина.

Потом — шёпот:

— Это кто?..

— Надеюсь, не Хайди...

Глеб, не дожидаясь развязки, ретировался в комнату, где Джаст и Алф мирно спали, сцепившись в странных позах.

Утром за завтраком Секби лишь многозначительно поднял бровь, пододвигая Глебу кофе. Клэшрейк демонстративно изучал узор на своей тарелке, но кончики его ушей горели.

А Глеб, пряча улыбку в кружке, подумал, что этот Новый год начался куда интереснее, чем ожидалось.

Когда все разошлись, он нашёл на зеркале в ванной две запотевшие отпечатки рук: одну крупную, с шершавыми пальцами, другую — уже, с длинными тонкими пальцами.

И аккуратно стёр их, прежде чем сестра, которая всё же заглянула утром, успела что-то заметить.

Она пришла рано, но когда последние гости уже разошлись, а квартира ещё пахла хвоей, глинтвейном и чем-то праздничным.

Бэд стояла на пороге в чёрном пальто, с тёмными кругами под глазами, но с подарком в руках.

— Прости, что не вчера, — сказала она, и голос её звучал хрипло, будто от долгого молчания.

Глеб молча отступил, пропуская её внутрь. Они не говорили о Жирафе. Не говорили о похоронах. Они просто сидели на кухне, пили горячий шоколад (который Бэд, как всегда, пересолила), и обменивались подарками.

— Держи, — Бэд протянула ему маленькую коробочку. Внутри лежал старинный карманный компас, стрелка которого дрожала, но упрямо указывала на север. — Чтобы не терялся.

Глеб вручил ей ту самую кружку «Лучшей сестре», но Бэд неожиданно достала ещё один свёрток.

— Это... не от меня.

Панк развернул бумагу и замер. На ладони лежал брелок в виде жирафа — грубоватый, явно самодельный.

— Его сестра передала? — спросил он тихо.

Настя кивнула.

Панк сжал брелок в кулаке так крепко, что костяшки побелели и посмотрел на сестру. Она сидела с грустной улыбкой, но когда подняла глаза, в них уже не было слёз.

— Спасибо.

***

На третий день Нео притащил их всех на лед силой, угрожая взломать их соцсети и выставить детские фото.

— Я не умею кататься! — орал Джаст, цепляясь за борт.

— А я не умею жить с этим знанием, — парировал Нео и толкнул его на лёд.

— Ты вообще умеешь кататься? — скептически осмотрел Глеб Алфа, который в своём идеальном тёмно-синем свитере выглядел как минимум профессором фигурного катания.

В ответ Алф лишь поднял бровь, вышел на лёд — и исполнил тройной аксель.

— Блядь, — выдавил из себя Джаст, падая на пятую точку, — ты что, олимпийский чемпион?

— Фигурист в детстве, — сухо пояснил Алф, грациозно тормозя перед ошеломлённым Глебом. — Отец считал, что это развивает характер.

Нео, тем временем, устроил гонки с детьми лет десяти и проиграл.

К концу дня Джаст всё же более или менее держался на коньках, Панк научился тормозить (хоть и через падения), а Алф... Алф просто катался один, длинными скользящими шагами, будто лёд был его стихией.

Когда стемнело, они купили горячего чая и сидели на скамейке, наблюдая, как огни гирлянд отражаются в льду.

— Новый семестр скоро, — вздохнул Джаст.

— Заткнись, — хором ответили остальные.

***

Начало второго семестра не заставило себя долго ждать. Университет встретил их холодными коридорами и ещё нерастаявшим снегом на крыльце.

Ключ явился на первую пару в пижаме под халатом и с синяком под глазом (историю он отказался рассказывать).

Дмитрий Владимирович выглядел отдохнувшим или просто научился лучше скрывать усталость.

— Контрольная в конце месяца, — объявил он, и вся группа застонала.

А Глеб поймал себя на мысли, что ждал этого.

Новый год.

Новые истории.

А на дне рюкзака лежал компас, чтобы не теряться.

И брелок-жираф, чтобы помнить.