Глава 29.
Тусклая лампа качалась под потолком, свет ложился рваными пятнами на бетонные стены. Запах сырости и табака давил сильнее, чем верёвки на запястьях.
Матрёшка сидела на стуле, подбородок высоко, губы поджаты — будто она не пленница, а хозяйка этого места.
Сильвестр ввалился, шумно прикуривая «Мальборо», и сел напротив. Он улыбался так, будто пришёл на свидание.
— Ну что, Любовь моя, — гадко начал мужчина, — ещё побегать хочешь? Нравится в подвале сидеть? — он затянулся сигаретой. — Мы в любом случае встретимся, Москва ведь маленькая, да?
— Для тебя — могилка маленькая, — спокойно бросила Матрёшка. — Роешь сам себе.
Сильвестр хохотнул, качнул головой:
— Всё такая же. Я же говорил, что ты мне нравишься именно за это. Не плачешь, не умоляешь...
Он потянулся рукой, будто хотел коснуться её щеки. Финка резко отпрянула, даже связанная умудрилась сохранить грацию.
— Не смей, — голос её был ровный, ледяной. — Лучше убей, чем лапы тяни.
Сильвестр задержал руку в воздухе, потом усмехнулся и откинулся на стул:
— Вот она — моя королева. Всё с тем же ядом на языке.
Он затянулся и, выпуская дым прямо ей в лицо, добавил тихо:
— Но не забывай, Люба... королева без короля — всего лишь баба в клетке.
Матрёшка прищурилась, в её взгляде мелькнула презрительная усмешка:
— Ошибаешься. Королева без короля — всё равно королева. А ты... так, пешка, которая решила играть ферзя.
На секунду в подвале повисла тишина. Даже лампа перестала качаться.
Сильвестр не выдержал первым — хлопнул ладонью по колену и расхохотался:
— За это я тебя и люблю, Финка. За каждое твоё слово! Жаль, что за твоё выступление аплодисментов нет, ты же не на сцене, а в моём подвале. Тут твои аплодисменты — это тишина.
Он встал, приблизился и наклонился так, что их лица оказались почти вплотную.
— А я умею ждать. И ты ещё сама попросишь быть рядом.
Матрёшка усмехнулась, даже с кровью на губе от слишком тугих верёвок:
— Запомни, Сильвестр. Просить я могу только одно — чтобы тебя в гроб поскорее положили.
Его улыбка дрогнула, но он не дал себе сорваться. Медленно выдохнул дым ей прямо в глаза, хлопнул по плечу и вышел, закрыв железную дверь на засов.
Сильвестр закрыл дверь, провернул засов и какое-то время стоял, прислонившись лбом к холодному металлу. Сигарета почти догорела, обожгла пальцы, он с досадой бросил её на бетон и растёр подошвой.
«Сука... даже связанная — смотри, как глядит. Ни страха, ни мольбы. Будто я пацан с подворотни, а не тот, кто весь Союз в страхе держит».
Он прошёл по коридору, достал флягу и сделал глоток. Виски жёг горло, но не глушил мыслей.
Сел на табурет у стены, закурил вторую подряд. Рука дрожала.
— Любовь Филатова... Финка... — пробормотал он, усмехнувшись. — Ты же понимаешь, я тебя не отпущу. Даже если Москва вся встанет на уши. Жили же вместе, зачем всё это устраивать?
Сильвестр сжал кулаки, ногти впились в ладонь.
«Да пусть ненавидит. Главное — что рядом. Остальное я переживу. Я всегда переживал».
Он поднялся, прошёл к окну, глянул на огни Москвы.
— Они придут за тобой, Люба, — сказал он вслух. — Я даже рад. Пусть идут. Пусть попробуют.
И в этот момент впервые мелькнула тень сомнения. Он вспомнил Казань. Кащея, Бибика, эту малую, Мурку. Вспомнил, как всё закончилось для Вовы.
Сильвестр резко мотнул головой, будто хотел отогнать мысли.
— Херня, — отрезал он себе под нос. — Здесь Москва. Здесь мои правила.
Он снова усмехнулся, но в этой усмешке не было прежней уверенности.
Малосемейка продолжала кипеть подготовкой. Кто-то разрабатывал план, чистил оружие, кто-то курил.
Мурка ходила по комнате взад-вперёд, руки дрожали от никотина и злости.
Дверь скрипнула — вошёл Савин, который приехал первым поездом, сразу после того, как убрал место убийства Адидаса. Пыльная шинель, глаза красные, будто с поезда сразу сюда.
— Ну что, хулиганы, — хрипло бросил он, кидая на стол потрёпанный портфель. — Есть разговор.
Все уставились на него. Спирт медленно расстегнул портфель и вытащил сложенный листок бумаги. На нём был адрес, написанный чётким почерком.
— Подтянул старые концы, — сказал он. — Тут ваша Финка. На складе под охраной. Держат как туз в рукаве. Собственно, и люди Сильвестра там, сам он тоже часто там шатается.
Фая резко остановилась, словно её ударило током.
— Значит, жива.
— Пока да, — кивнул Савин. — Но Сильвестр не дурак. Он её не убьёт, пока не решит, что край пришёл.
Бибик встал из-за стола, медленно прошёлся вдоль комнаты.
— Склад, говоришь? Серьёзная крыша?
— Охраны немного, — ответил Спирт. — Человек десять, может, пятнадцать. Но все стволы при них.
Зима бросил зубочистку в пепельницу:
— Склад — не дом. Значит, будет шумно.
— А нам и нужен шум, — впервые заговорила Мурка. Голос её дрожал, но глаза блестели яростью. — Они должны знать, что за Кащея в Казани не только свечки ставят.
Турбо посмотрел на неё и чуть качнул головой:
— Ты с нами не пойдёшь туда, опасно.
— Да пошёл ты, — прошипела она. — Я не для того приехала в Москву, чтобы тут шмотки сторожить.
Савин усмехнулся, но в его усмешке не было радости:
— Девка права. Пусть идёт. Но смотри, Турбо, чтоб не сорвалась.
Бибик снова остановился у стола и ткнул пальцем в карту Москвы, которую держали для наводок:
— Завтра ночью идём. В два захода. Сначала разведка, потом штурм.
Комната замолчала. Только тикали часы на стене и потрескивал папиросный окурок в пепельнице.
Малосемейка спала — весь длинный коридор.
Только в их комнате было тихо, будто стены дышали вместе с ними.
Зима курил у окна, держал штору на пальце, выглядывал в ночь. На его лице не было ни страха, ни злости — чистая, холодная сосредоточенность. Он выглядел так, будто каждую тень на улице уже вписал в свою карту.
Бибик сидел на табурете, методично перебирал патроны. Разложил их рядами, проверял каждый на свет лампочки. Его губы шевелились — тихий счёт, будто молитва.
Пальто валялся на раскладушке, но сна не было — глаза горели, он то и дело поднимался, хватал нож, крутил его в руках, потом снова падал на подушку. Нерв бил по нему, как ток.
Турбо возился со стволом. Разбирал, собирал, протирал — третий раз за ночь. Лицо у него было каменное, но руки выдавали — чуть дрожали, когда вставлял обойму. Он заметил, как Фая на него смотрит, и отвернулся.
Котова сидела на полу, курила. Сигарета дрожала между пальцев. В голове — каша: отец, Кащей, Сильвестр, мать, Москва. Казалось, если она сейчас закроет глаза, мир рухнет.
Савин вернулся ближе к полуночи, принёс бутылку и хлеб. Поставил на стол и только сказал:
— Живы будем — нажрёмся. Сейчас — ни глотка.
Они ели хлеб, молчали. Тишину прерывал только стук часов и далёкий звук поезда за окном.
В какой-то момент Фая вышла в коридор. Там — лампочка под потолком, облупленная краска, шёпот чужих квартир. Она прислонилась к стене и закрыла глаза. В груди росло чувство, похожее на страх, но злее, жёстче. Она знала, что уже не девчонка со двора. Завтра — всё или ничего.
Когда она вернулась, Турбо всё ещё крутил ствол. Он бросил на неё короткий взгляд и тихо сказал:
— Если что... я прикрою.
Фая усмехнулась, села рядом.
— Да не надо меня прикрывать. Я сама кого хочешь прикрою.
Турбо хотел ответить, но промолчал. Просто сел ближе, плечом к плечу.
Савин разложил схему склада на старой газете, придавив углы патронами.
— Заезд вот отсюда, — ткнул он в левый край. — Два входа: один в торце, другой сбоку. Чёрный ход закрыт, Орехи там держат пост.
Бибик сидел молча, крутил в пальцах сигарету, слушал.
— Мы заходим через торец, — продолжал Спирт. — Перваки первыми, они быстрее. Универсам прикрывает с боков. Турбо, твои пацаны держат окна.
Зима коротко кивнул.
— А что по крыше? — спросил Пальто, склонившись к карте. — Там, говорят, чердак есть.
— Чердак — крысятник, — отрезал Савин. — Там стрелки будут сидеть. Мы их снимем сразу.
Все переглянулись. Было ясно — легко не будет.
Фая до этого сидела у стены, молча, но тут поднялась.
— Я иду с первой волной.
Савин хмуро взглянул:
— Ты остаёшься в запасе. Это не Казань. Здесь не драка на дворовых качелях.
Фая упёрлась руками в стол, наклонилась вперёд:
— Я была рядом, когда убили Кащея. Я слышала, как Адидас хохотал. Я нажала курок, когда никто не смог. Думаешь, я сейчас отсижусь в углу?
Зима дёрнулся было, чтобы осадить её, но Турбо поднял руку:
— Пусть идёт. Она не хуже нас.
— Турбо, ты не охренел? — процедил Желтый. — Это Москва. Там собаки сожрут и костей не оставят.
— Пусть попробуют, — ответила Фая и впервые за вечер ухмыльнулась. — Я не собака. Я кошка.
Тишина повисла. Даже Бибик перестал крутить сигарету, посмотрел на неё в упор. В его взгляде не было осуждения, только прищур и уважение.
— Ладно, — сказал он наконец. — Пусть идёт. Но слушаешься приказов. Один раз ослушаешься — я сам тебя из склада вынесу.
Фая кивнула.
Савин снова ткнул в карту:
— Тогда так. Перваки — впереди. Универсам — на флангах. Желтый с Домбытом прикроют с улицы. Стволы глушим, действуем быстро. Если Орехи успеют позвать ментов — нам конец.
Он поднял глаза:
— Вопросы?
Турбо провёл ладонью по лицу, посмотрел на Фаю. В его взгляде было больше, чем слова: «будь жива».
Фая только улыбнулась краем губ.
Они вышли гурьбой из малосемейки на окраине. Улица была пуста, только редкие огни фонарей жгли воздух желтоватым светом, да редкая «Волга» проезжала в сторону центра. Парни молчали — у каждого в голове вертелось одно и то же: кровь, склад, Ореховские.
Фая шла рядом с Турбо, запах табака и машинного масла держался в воздухе. Она смотрела себе под ноги и вдруг заметила в асфальте странный участок — старая решётка, под которой чернела яма. Плиты вокруг разъехались, и при желании туда мог бы провалиться человек.
– Осторожнее, – буркнула она, оттаскивая Турбо за рукав.
– Да я не слепой, – фыркнул он, но всё же переступил.
Фая ещё пару секунд смотрела на чёрную дыру. Казалось, из-под земли дохнуло холодом. Внутри всё сжалось, но она отогнала мысль. Слишком много страхов — всё равно не уйдёшь от того, что ждёт впереди.
Дальше дорога вывела их к заброшенным складам. Серые коробки из бетона стояли немыми гигантами, окна — половина в решётках, половина заколочены фанерой. Где-то глухо гремел поезд, подземка города жила своей жизнью.
Желтый оглянулся на всех:
– Тихо и чётко. Не рыпаемся раньше времени. Бибик с Джеко сказали — сигнал будет.
Перваки отозвались коротко, кто-то перекрестился. Зима поправил автомат под курткой. Турбо сжал зубы.
Фая шагала, чувствуя, как где-то глубоко внутри уже кипит холодное предчувствие: что-то пойдёт не так. Она поймала себя на мысли — а вдруг именно та дыра в асфальте была знаком?
«Я не верю в Бога. Но иногда думаю: может, всё это — шахматная партия, где нас двигает чужая рука. И если это так, то, значит, и я сам был фигурой. Но хоть в одном ходу я поставил свою метку. Пусть помнят».