Глава 28.
Ночь тянулась вязкая, как мазут. Дворы Казани притихли — только где-то за гаражами бухнул мотор «шестёрки», вздрогнули воробьи.
Жёлтый с Домбытом первыми выкатили украденную у Вовы «Волгу» — грязную, с вмятиной на боку. Жёлтый сел за руль, сжал зубы, не включая фар, пока не выехали из квартала.
— Вовка по нашим дворам больше не кататься будет, зато мы в Москву на его корыте рванём, — хмыкнул Домбыт, зажигая «Приму».
Вслед за ними из подворотни выполз «Москвич» Кащея. Мотор рыкнул так, что у соседских окон лампочки дрогнули. За рулём сидел Зима, рядом Турбо с сигаретой, Фая и Пальто на заднем сиденье. Фая ладонью провела по обивке — пахло бензином, пылью и чем-то старым, тяжёлым. Словно сам Кащей молча ехал с ними.
Перваки подъехали на своей «копейке», облезлой, но ухоженной. У них музыка в магнитофоне тихо играла — не ради кайфа, а чтоб не слышать, как сердце колотится.
Три машины медленно собрались в колонну и выкатили из двора. Ни шума, ни смеха — только резина по асфальту да гул в ночи.
Фая смотрела в боковое стекло, на тёмные многоэтажки, и понимала: назад дороги нет. Москва — не просто чужой город, а логово, куда они едут как на плаху. Турбо наблюдал за ней через зеркало заднего вида.
Фары выхватывали из темноты серую ленту трассы. Машины шли колонной, ревели моторы, и весь этот караван напоминал больше похоронную процессию, чем выезд на дело.
Мурка смотрела в окно, а в голове роились мысли. Она перевела взгляд на руку, где когда-то была глубокая рана — сейчас почти образовавшийся шрам. «Москва... мать её. Кащей не дожил, зато я еду. Кому это вообще надо?»
Но ответ был лишь один — это надо ей. Не сможет простить себе, если не отомстит.
Турбо рядом курил, выпускал дым в щёлку окна и молчал. Пересел назад ещё 100 километров назад, говоря, что поспать хочет, перед тем, как за рулём ехать станет он.
Водил Зима, сжав руль так, будто хотел его разломать. Он думал о другом: «Кащей умер, всё рухнуло, а мы что? В Москву за Ореховскими? Смешно. Нас там сотрут в порошок. Но разве можно отступить? Не перед пацанами, не перед самим собой».
Пальто сидел рядом, постукивал пальцами по колену, будто отбивал ритм. У него в голове крутилась простая мысль: «Главное — выжить. Вернуться к сестре, маме. Москва чужая, там не любят таких, как мы. Но, может, повезёт...»
Впереди, в украденной у Вовы тачке, Жёлтый жёг сигарету за сигаретой. Его глаза в темноте светились лихорадочно. «Фая... чертовка, я думал, ты сломаешься, а ты пошла до конца. Кащея не вернёшь, но можно отомстить. А там — посмотрим, кто выживет». Рядом с ним пацаны подрёмывали, но внутри у него бродило ощущение, что едут они не за победой, а в могилу.
Замыкали колонну Перваки. Их старенькая «копейка» еле тянула, но ребята упрямо держались за остальными. Внутри царила нервная болтовня: кто-то шутил про столичных девок, кто-то представлял, как будет бить москвичей, а кто-то молчал.
Машины вкатились в Москву под утро, когда город только начинал просыпаться. Трасса осталась позади, впереди — каменные громады и пустые улицы, залитые тусклым светом фонарей.
Жёлтый высунулся в окно, сплюнул и криво ухмыльнулся:
— Ну всё, ребята, столица встречает. Чуете, как воняет? Здесь и воздух другой — тухлый.
Фая молчала, прижавшись к стеклу. Москва казалась ей другой планетой: широкие проспекты, где каждый дом словно давил сверху, и вывески, светящиеся, будто неоновые глаза. Турбо краем глаза поглядывал на неё — заметно было, что у неё дрожат пальцы.
— Не ссы, — пробормотал он тихо, чтоб остальные не услышали. — Мы тут ненадолго.
Фая снова поймала своё отражение в стекле — худое лицо, усталые глаза. В Казани она была Муркой, своей среди пацанов Кащея. А здесь? Здесь каждый шаг — на чужой земле, и любая ошибка может стоить жизни.
Турбо наклонился к ней ближе, шепнул:
— Только держись рядом. Всё остальное — по ходу решим.
И тут Жёлтый, свернув в тёмный дворик, резко затормозил:
— Ну вот, Москва, встречай гостей из Казани.
Фаина с Турбо, Зимой и Пальто вылезли из машины Кащея. Жёлтый с Домбытом тормознули чуть дальше, у подъезда облезлой пятиэтажки. Перваки ехали позади и теперь осторожно закуривали, разглядывая улицу.
Все они чувствовали, что в Москве другой воздух: густой, давящий, будто здесь не просто город, а целый организм, где каждый двор — отдельный капкан.
— Ну чё, — Зима сплюнул на асфальт, — вот она, столица.
— Москвичи с утра не спят, — мрачно добавил Турбо, оглядываясь на двор, где у лавки уже бухали какие-то мужики.
— Главное, не палиться, — заметил Пальто. — Здесь чужих быстро чувствуют.
Фаина молчала. Она смотрела на окна, где уже горел свет, и чувствовала, что всё здесь будто чужое, слишком огромное. Казань в сравнении с этим казалась домашним двором.
Бибик подошёл к ним:
— Ореховские недалеко. Но нам сначала надо понять, где они шатаются. Если сразу сунемся — порежут всех.
Ветер пах мокрым асфальтом и бензином. Машины проезжали мимо, равнодушные к чужим разборкам.
Дверь хлопнула так, что по обшарпанной лестнице поднялась пыль. Малосемейка встретила их гнилью — пахло крысами, сыростью и перегаром от соседей. Тусклая лампочка моргнула и заглохла, оставив их в полумраке.
— Вот, блядь, Москва, — выдохнул Турбо, закидывая сумку в угол. — Даже тараканы тут жирнее, чем в Казани.
Фая зашла следом, закурила, не разуваясь. Пальто хлопнул по стене кулаком: штукатурка посыпалась на пол, в пыль, в грязь.
— Мы чё, жить в этом гробу будем?
Бибик присел на табуретку, которая под ним хрустнула. Он улыбнулся — в его улыбке было больше холода, чем тепла.
— В Москве, братва, не дома ищут. В Москве землю ищут под ногами. Тут чужим не рады. Тут либо держишься вместе — либо сожрут.
В этот момент дверь снова скрипнула. Вошёл Джеко — седой, в кожанке, со взглядом, от которого будто морозом по спине. Он не сказал «здрасте», просто посмотрел на каждого.
— Ну, и шо? Казанские. Приехали в Москву? — хрип его голоса звучал как приговор.
Он прошёл мимо них, сел прямо на подоконник и закурил. — Запомните, тут каждая шавка будет смотреть на вас как на мясо. Если оступитесь хоть раз — похоронят без креста.
Фая дерзко выпустила дым ему в лицо.
— Пусть попробуют.
Джеко хмыкнул, посмотрел на неё внимательно, будто решал: жить ей или умереть здесь, в этой вонючей квартире.
— Ха. Смелая, сука. Посмотрим, сколько у тебя смелости останется, когда москвичи решат вам кишки на асфальт вывалить.
Вы ж понимаете, на Ореховских лбом не попрёте. Но по понятиям за Кащея ответ должен быть. Я дам вам людей, дам адреса, дам, где держат их барыг. А дальше — сами.
Надежда сидела у пианино, пальцы едва касались клавиш. Она не играла — просто нажимала одну ноту за другой, будто проверяла, звучит ли ещё инструмент, или это её собственная душа ломается на этих коротких звуках.
День прошёл, как и все последние — пусто, тихо, вязко. Ученики разошлись, в ДК остались только сторож и запах пыли в коридорах. Она вернулась домой, но и дома — ни звука.
Фаины не было. Уже давно.
Надя пыталась убедить себя, что сестра у подруг, что всё как раньше, но сердце не верило. Оно болело, как будто где-то внутри оборвалась тонкая нитка. Та самая, которая тянулась к ним обеим ещё с детства.
Она вспомнила мать. Тоже исчезла — будто испарилась. А теперь и Фая, словно пошла по её следам.
Надя резко встала, задернула шторы. На улице слышался лай собак и чей-то смех, но тут, в её избушке, всё замерло.
Она прошептала сама себе, глядя в темноту:
— Фая... где ты?
И никто не ответил. Только струна в её груди натянулась ещё сильнее, как будто предупреждая: с сестрой происходит что-то страшное.
Окна завешены старым ковром, в комнате душно от перегретых батарей и табачного дыма. На кровати, застеленной серым одеялом, лежат стволы: пара «ТТ», «макаровы», обрез, несколько финок. Рядом пустые пачки патронов — всё это они скинули на ходу, будто карты на стол.
Фая стояла у стены, жевала губу, старалась не показать, как сильно ей давит это тесное пространство. Мужики вели себя спокойно, будто не оружие перебирали, а картошку к сортировке.
— Этот у тебя клинит, — сказал Спирт, щёлкнув затвором «ТТ» и протянув его Турбо. — Смотри, чтоб не подвёл.
— Не подведет, — буркнул Валера, но взял и аккуратно протёр тряпкой.
Зима сидел на подоконнике, курил, глядя в окно:
— В городе шухер. Ореховские ждут нас. Чую, хвосты уже есть.
— Хвосты будут всегда, — жёстко отрезал Бибик. Он сидел в кресле, облокотившись, и сжимал чётки. — Вопрос в том, кто быстрее ударит.
Джеко вёл себя спокойно, почти лениво, но в голосе его сквозил металл:
— Мы идём не в лоб. Ореховские привыкли, что на них ломятся тупо. Мы зайдём с тыла. Удар точечный.
Фая обвела взглядом оружие. Впервые в жизни она видела так много стволов сразу, и от этого в груди было не гордо, а пусто. Она подошла, дотронулась до «макарова» — холодный металл обжёг пальцы.
— Ты уверена, что сможешь стрелять? — спросил Пальто, смотря прямо на неё.
Фая вскинула голову:
— Уже стреляла.
В комнате повисла тишина. Никто не засмеялся, не одобрил — только Зима хмыкнул и выбросил окурок в кружку.
— Не забывай, малая, — сказал Бибик, поднимаясь, — это Москва. Здесь ошибки стоят дороже, чем в Казани. Тут тебя не прикроет ни Кащей, ни авторитет. Только ты сама.
Фая молча кивнула, хотя внутри всё сжималось от страха и странного возбуждения.
Валера незаметно встал рядом, чуть коснулся её плеча, будто сказал без слов: я рядом.
А за тонкими стенами малосемейки гудела чужая Москва — чужая и враждебная, словно весь город ждал, когда эти двенадцать человек оступятся.
«Мурка... маленькая и злая. В её глазах — тот огонь, который у многих мужиков давно погас. Она ещё не понимает, что огонь может сжечь её саму. Но, может быть, именно в этом и есть её сила».