Глава 18.
Старый дом практически сносило зимним ветром, а оконные рамы будто хотели сбежать из этого злополучного места. Вода из крана капала раз в секунду. Надя сидела за старым столом и считала капли, чтобы не сойти с ума.
В холодильнике лежали два яйца и обветренная вареная колбаса, которую Надежда купила на зарплату и не съела, откладывала на праздник.
Девушка подошла к окну, сильнее укутавшись в вязаную кофту. Дом отапливался совсем плохо, пришлось греться другим способом. Пустая бутылка водки согрела Надю изнутри. Неприятно, но тепло.
Вдруг сзади послышался скрип двери. Надежда развернулась, ожидая младшую сестру, которая снова не ночевала дома, но увидела её...
Женщина в бежевом пальто внимательно смотрела прямо в глаза дочери. Её волосы, слегка выглядывая из-под платка, вились и спускались на лицо.
— Мама? — воскликнула Надежда.
— Надька, — успела лишь сказать Любовь, как девушка сгребла её в объятия.
Слёзы Надежды пропитывали и без того мокрую верхнюю одежду, она причитала и лишь сильнее жалась к женщине.
— Мамочка, ты как тут? — Котова смотрела на мать, замечая морщины и другие изменения.
Надя обижалась на маму, злилась за её отсутствие, но всегда ждала. Закончила чёртову музыкалку, хотела петь как она.
— Появились обстоятельства, — безэмоционально ответила женщина. — Надь, никто не должен знать, что я тут. Даже Фая.
— Что такое? — растягивая слова, спросила девушка. — Где ты была все эти годы? — резко изменила тон.
— Я не могла находиться рядом.
Лицо дочери выразило все эмоции: от восторга от встречи до необъятной злости. Действие алкоголя развязало язык, и, не думая, она выпалила:
— А я могла, мам? Пока ты ноги в Москве раздвигала, я за твоей дочкой следила! — переведя дыхание, продолжила: — Мне Файка мозги чайной ложкой выедала, мне! Я тоже ребёнком была, а ты смылась в свою чёртову столицу! — На глаза девушки навернулись слёзы, и она всхлипнула. — Вали отсюда!
— Я не могла остаться тут, — закуривая, ответила Люба.
— Фая тоже курит, — между прочим сказала девушка, Любовь кивнула. — Так расскажи, где ты была? Где была, пока мы страдали?
— Это было в семьдесят девятом, — тихо сказала она. — Тогда ещё Фаина только говорить начала как взрослая. А ты на сцене ДК спела «Кукушку» без единой фальши, помнишь?
Надя ничего не ответила. Слёзы стояли в глазах, но не капали.
— Он подошёл ко мне после концерта. В белом костюме, будто из кино. Сильвестр... так его звали. А мне даже польстило. Представь: ты из Казани, вечно в очередях, а тут — такой мужчина, власть, машина, всё как в песнях про любовь. Но это не про любовь было.
Филатова крепко сжала руку Надежды.
— Он сказал: либо ты едешь со мной — и тогда девочки будут живы, либо можешь оставаться — и прощайся. Без шансов. Он... он показал мне снимки. Дома, школы, даже тебя с Фаей на лавке у подъезда.
Надя резко встала.
— Ты думаешь, это оправдание?
— Это был приговор. Я поехала не потому, что хотела. А потому, что боялась вас похоронить.
Молчание повисло между ними. Застыло в пыли на подоконнике, повисло в занавеске.
— Я каждый день просыпалась с мыслью, что не увижу вас больше. А потом — что вы меня возненавидите, если даже вдруг увидим друг друга.
Надя смотрела в пол. Потом слабо кивнула, но ничего не сказала, лишь схватилась за бутылку.
Тесная комната воняла плесенью, старой кровью и мокрой древесиной. Лампочка под потолком мигала — старая советская "капля" на голом проводе. На табурете, опершись руками о колени, сидел Кащей. Рядом — Бибик и Жёлтый. Авторитеты других группировок пришли обговорить дальнейшие действия, ведь война близка. Только Домбыт похоронил уже четырёх пацанов, что уж говорить о Перваках, где смертность выше в разы. В Универсаме тоже проблем навалилось — пытались поджечь базу, а затем и машину Кащея! Убили двоих парней, ещё на пару покусились. Турбо до сих пор перевязанный ходит.
— Не дело это, они нас в хуй не ставят, — грозно начал Живучий. — Я не для этого на зоне авторитет зарабатывал, чтобы меня какие-то уёбки московские жали.
Жёлтый, который до этого молчал, вдруг отозвался:
— А что мы сделать можем? Киноплёнка согласилась на их условия и живёт припеваючи, а мы пацанов теряем! — воскликнул мужчина.
— Это всё бездорожье, Жёлтый, — обратился Бибик. — Через месяц Киноплёнку в гудок ебать будут московские. Для них судьи нет, Сильвестр никого в ровень себе не ставит. А знаешь, как они раньше делали? — обратился он к Жёлтому, будто Кащея в комнате и не было. — Забирали вокалисток. Тех, что по домам культуры ездили. Мягких, одиноких. У кого дети, пьющий муж. Москвичи знают, кого давить.
— Это давно было, — буркнул Жёлтый, но без уверенности.
— В семьдесят девятом. Женщина одна была, пела в ДК, как соловей. И пропала. Две девочки у неё. Старшая потом училась, а младшая — совсем сорвалась. Примешь Москву, и Наташку, сеструху твою, украдут.
Жёлтый скривился:
— Думаешь, они сейчас так же делают?
— Думаю, они никогда и не прекращали.
Кащей слушал, не подавая виду, и в его голове имена и даты сплетались в опасный узор.
Марату удалось сбежать из заточения — Вова потерял бдительность. Адидас младший в домашних тапочках и наспех накинутой куртке бежал снежными дворами. Мечтал увидеть свою милую Айгуль. Но для начала — зайти к пацанам. Дверь родной качалки поддалась Марату, и он вошёл. Пацанов стало меньше, многие решили отойти от дел, некоторые погибли.
Марат прошёл дальше, где его заметил Пальто:
— Марат! — радостно воскликнул друг. — Ты где пропал?
Суворов слабо улыбнулся и пожал ему руку.
— Вова не выпускал, — грустно ответил парень.
По залу пронёсся гул из смеха и каких-то непонятных слов. Адидас младший сел на диван. Его сразу же обступили пацаны, Лампа активно рассказывал про дела группы.
— Что там моя Айгуленька? — спросил Марат. — Всё хорошо с ней?
— Она у Мурки под крылом, — сказал Токарь, — следит за девчонкой твоей как за рублями!
— Кащей до сих пор ей припоминает, как она ножиком махала за неё, — вклинился Пальто.
— Андрюх, а сплетничать — это не есть хорошо, — послышался женский голосок сзади.
Фая аккуратно прикрыла за собой дверь и прошла к парням.
Котова выглядела так, будто находится у себя дома: растрёпанные волосы, заспанные глаза и непринуждённое лицо.
— О, Мурка! Выспалась? — спросил Андрей.
— Твоими молитвами.
Железные двери скрипнули, и в качалку ввалилась девушка, которая уже когда-то появлялась тут. Коричневый хвост и яркие тени — явно её фишка.
Она быстро осмотрела всех, поздоровалась и сразу же подошла к Токарю, который бил грушу.
— Ильясик, а Валерочка тут? — хлопая ресницами, спросила девушка.
Фая наблюдала как за добычей: уж очень злил интерес этой «вафлёрши» к Турбо, а ещё больше злило то, что Котову это как-то задевает. Она села на диван, подбородком указывая на девку, которая вовсю клеилась к парням, выпячивая свой зад.
Марат понял намёк и начал докладывать:
— Лиля Красовская, — начал Суворов. — Семнадцать лет. Вторая школа, бегает за Турбо третий год.
Мурка благодарно кивнула, отряхнувшись, вышла из подвала. Надо пойти к сестре, показать, что жива и всё с ней хорошо.
Котова толкнула плотно закрытую дверь Надиной избушки — в нос сразу же ударил запах спирта и табака, что и напрягло Фаю. Надька никогда не курила — голос берегла, а пить для неё было табу!
На кухне, в полной тишине, сгорбившись, сидела Надежда. Плакала. А рядом — женщина в бежевом пальто. Такие тут не носят, боятся мотальщиков. Женщина выглядела грациозно, даже куря сигарету. От неё исходила власть.
— Сеструх, у тебя гости, что ли? — спросила Белобрысая.
Надежда невнятно промычала, даже не поднимая головы, а Любовь внимательно наблюдала за младшей дочерью — видела в ней себя.
Мурка заметила много отличий у этой женщины от здешних: не советские сигареты, дорогое пальто, ухоженные руки, которые не знали работы на заводе.
— А вы, женщина, кто? — поинтересовалась Файка.
Как же Любовь хотела обнять доченьку! Наброситься и не отпускать, но, обдумав всё, ответила:
— Я бывший преподаватель Надежды, — она протянула руку. — Вера.
Файка с презрением осмотрела руку, но ответила на рукопожатие, не веря, что обычный препод в Казани может заработать на такие сигареты.
— В нашей чудной Казани живёте? — продолжала Котова.
— Давно уехала в Ростов, — нагло врала Любовь.