Глава 17.
На казанском вокзале шумно. Поезд Москва–Казань опаздывает на двадцать минут, и пассажиры курят прямо под табличкой «Не курить», пряча сигареты в ладонях от ветра. Ветер гоняет пыль по перрону, как тени прошлого.
Из тамбура вышла женщина. На ней — поношенное бежевое пальто. Пальто из Москвы, видно: фасон не здешний. На ногах — остроносые туфли, каблук сбитый, но держится. Волосы собраны в платок, глаза прикрыты солнцезащитными очками, хотя солнца уже нет.
Она остановилась, вдохнула медленно, как будто воздух Казани был ей знаком, но опасен.
— Тут, значит, всё ещё живо, — пробормотала женщина. — Ну, здравствуй, родной город...
Чемодан у неё был один: маленький, старый, с выцветшей наклейкой «ГДР». Он пах духами «Красная Москва» и поездами.
Женщина пошла к выходу, не оглядываясь. Лицо её оставалось спокойным, почти каменным, но руки дрожали, особенно правая, на которой был узкий серебряный браслет с выгравированными буквами «ЛФ».
Любовь Филатова. В Казани это имя никто не называл уже больше десяти лет.
Спирт ждал в подворотне на улице Баумана, в тени от рекламного щита «Аэрофлот — гордость СССР». Он не выглядел как человек, которому есть чего бояться, но сигарету менял с пальца на палец — нервничал.
— Поздно, мать, — сказал он, когда она подошла. — Поздно ты вспомнила, что у тебя тут дела остались.
Любовь сняла очки, убрала в карман. Глаза — серые, уставшие, будто смотрят сквозь него.
— Дела меня сами нашли. Ты меня выдал?
— Пока нет, — честно ответил Спирт. — Но слухи уже ползут. Ореховские ищут бабу из Москвы. С голосом, как у Пугачёвой. Кто-то тебя слышал в поезде, ты, как всегда, не умеешь молчать.
Она прикурила. Лицо её не дрогнуло.
— Я думала, в Казани не будут искать, — с лёгкой грустью сказала Любовь.
— Индюк тоже думал, Финка, — Спирт затянулся едким дымом, — на Урал тебе надо бежать, там не найдут.
Любовь думала об этом, знала, что надо дальше бежать, но душа просилась в серую Казань, злую, пасмурную, но такую родную.
— Я не за спасением приехала, Серёжа. Я за дочкой.
Спирт замер, будто удар по печени получил.
— За какой?.. — Он сглотнул. — За Надей?
Любовь чуть повернула голову, посмотрела из-под платка укоризненно.
— Надя уже не девочка. А вот Фаина... — она на миг прикрыла глаза. — Я её ни разу не видела, ты понимаешь? Ни разу. Только издалека, случайно. А теперь уже поздно не знать.
Спирт медленно выдохнул. На секунду всё вокруг словно затихло — только гул города за спиной.
— Фаина... мать, она ж... — Он запнулся, выбросил бычок в лужу. — Она теперь под Кащеем. Не просто так, а почти своя. С характером. Не девка, а кремень.
— А отец её? — тихо спросила Любовь, будто уже знала.
— Нету, — Спирт отвёл взгляд. — Бытовуха. Несчастный случай.
— Не верю, — она усмехнулась, как будто читала между строк. — Она пошла в меня.
— Она пошла в Казань, Люб. В нашу. В эту, где девчонка с улицы, если не зверь — то жертва.
Любовь глубоко затянулась, а потом посмотрела прямо в глаза Спирту.
— Найди её. Не говори, кто я. Скажи, что... старая знакомая. Пусть она меня увидит. Один раз. Если не захочет — уйду. Навсегда.
— И что ты хочешь ей сказать?
— Что я жива. Что она не одна. Что иногда даже крысы возвращаются в дом.
Спирт медленно кивнул. Потом хрипло сказал:
— Ты с ума сошла, мать. Ореховские уже спрашивают о тебе по всему СССР. Если они тебя найдут — конец.
Любовь надела очки. И только сказала:
— Значит, надо быть быстрее, чем конец.
— Где ты жить будешь-то? — интересовался Савин.
Любовь слегка зажмурилась, как от головной боли — не знала ответа на этот вопрос.
Вспомнился старый дом, доставшийся от матери.
— На отшибе Казани, там мамкин дом, — уверенно ответила Филатова.
Спирт усмехнулся, понимая, что этот вариант не подходит, ведь, со слов Кащея, в том доме уже жила Надя, старшая сестра Мурки.
— Там старшая твоя живёт, Люб, — бросил мужчина.
— Как так-то! — воскликнула Любовь, задумываясь об ином варианте места жительства.
— У меня квартира свободна, и никто ко мне не ходит, — как бы невзначай сказал Савин.
В глазах Филатовой загорелся огонь, и уже через час она расположилась в двухкомнатной квартире давнего знакомого.
Вот уже третий день Марат пытался выбраться из квартиры, где его запер Вова. Мужчина будто сошёл с ума, вернувшись из Афгана. На младшего постоянно кричал, ничего не объяснял и запрещал ходить на сборы! Сам тоже не ходил, но часто пропадал из дома.
А Марату так хотелось свободы: к любимой Айгуленьке, к пацанам, да даже к Фае! Хоть он и выиграл её в карты. На душе было гадко: не так представлял возвращение старшего брата, совсем не так.
«— На улицах смерть, которой заправляет Кащей, — говорил Адидас Старший, — пока он там, к пацанам ты не пойдёшь. Умрёшь скоропостижно.»
Адидас-младший даже пытался сбежать через окно, но с пятого этажа не убежишь далеко. Разве что в домик с одной дверью.
Смотрел на фотокарточку любимой Айгуль, которую украл с доски почёта совсем недавно. Старался не плакать, но слёзы всё равно падали на тонкий картон.
Фая и Валера шли с задания от Кащея — решали беспредел среди жителей. На улицах темно и холодно, снег неприятно бил в лицо. Шли рядом, разговаривали о многом.
— Представляешь, Валер, квартиру мою опечатали! Батю менты забрали, а дверь залепили, — увлечённо говорила Котова. — Меня к Надьке переселили, а у неё же из одежды только тряпьё!
Туркин, наблюдая за девушкой, внимательно слушал. Мурка была красивая, даже в грязной одежде и со спутанными волосами. Лильке, Ирке, Ксюше надо было краситься и прихорашиваться полдня, чтобы быть хоть немного симпатичнее, а Белая ведьма всегда красивая.
Парень снял с себя новую шапку, украденную где-то, и нацепил на голову девке.
— Мозги отморозишь, Белая, — весело сказал Валера, — а про одежду, — он слегка помолчал, — тебе и в моей хорошо.
Котова улыбнулась, даже не съязвив. Внезапно, вдалеке за деревом, она увидела кого-то. Светлое пальто знатно выделялось из тёмных улиц Казани. Стало интересно, поэтому Котова пошла в сторону деревьев.
— Эй... — тихо вырвалось у неё. Она прищурилась, сделала пару шагов в сторону лесополосы, моргнула.
Пятно исчезло.
Фая скривилась. Снег в ботинках уже не ощущался — ноги онемели. Обернулась к Турбо и застыла.
Он лежал на боку, чуть скрюченный, в темнеющей луже под головой. Кровь из виска. Кто-то вмазал ему, пока она пялилась в лес. По-злому.
— Турбо! — бросилась к нему, скользя на льду.
Он не шевелился. Дышал? Не дышал?
— Э, не тупи... — пробормотала, упала на колени. Пальцы скользили по воротнику, проверяя пульс. Был. Слабый. Но был. — Ну не сдыхай, слышь, кудрявый... Блять.
Она сняла шапку, подложила под голову, не зная, правильно ли это. В голове мельтешило всё: Кащей, Универсам, пятно в лесу, а теперь ещё и Турбо — кровь, лицо белое, губы синие.
— Не ссы... я тут... — пробормотала. — Ща...
Она встала, резко огляделась. Никого.
Тогда Фая, дрожа, вцепилась в него, вдавила кулак в грудь: раз, два, три. Потёрла уши, лицо, шею, пробормотала что-то бессвязное, как будто силой воли могла вытащить его обратно.
— Очнись, ну, очнись, слышишь... Турбо! Блять, Валер! — она кричала уже по-настоящему, визгливо.
Он дёрнулся. Чуть.
— Вот, вот, вот ты где! — она ударила его кулаком в грудь. — Не вздумай выключаться, понял?
Он застонал. Глаза не открыл.
— Где... мы? — прохрипел он.
— В аду, придурок. И ты меня туда тащишь, — Фая выдохнула. — Но мы ещё повоюем.
Она подняла его. Сложно, тяжело, нога скользила, снег проваливался. Он обвис ей на плечах — почти безвесомо, будто кукла, — и они пошли. Медленно, шаг за шагом, через лес, по сугробам, обратно к городу. Фая сгибалась под его весом, кашляла, но шла.
Они дошли. Почти рухнули у двери качалки. Она открыла ногой, втащила его внутрь, и только когда закрыла дверь за собой, позволила себе сесть рядом. Плечи дрожали.
— Как ты мне дорог, Туркин, — смеясь, сказала Котова, — ты, блять, тяжёлый как корова!
Турбо будто услышал, будто хотел что-то сказать, но язык у него не слушался. Он мотнул головой, и она почувствовала, как он сильнее прижался к её плечу — горячий, живой. Фая дотащила его до дивана в углу, где обычно кто-то спал в смену или врубался под кассеты с роком.
— Сядь, — тихо сказала она и осторожно опустила его, придерживая за плечи.
Он сел, но сразу повалился набок. Фая подставила руку, и он остался лежать, уткнувшись лбом ей в живот.
— Нормально всё... я тут... — тихо выдохнул он, почти неслышно.
Фая вздрогнула. Внутри что-то толкнуло. Не страх, не жалость, а что-то другое: глубокое, неоформленное. Он лежал, закрыв глаза, с едва заметной тенью крови у виска. Она провела пальцами по его волосам медленно, почти машинально. Он не отстранился. Только дышал тяжело, как после бега.
— Я думала, тебя грохнули, — сказала она. Голос прозвучал тише, чем она хотела.
Турбо слабо улыбнулся.
— Почти... если б не ты, Фаечка моя...
Фая вздрогнула. Он никогда её так не называл. Слово скользнуло мимо, как вода по стеклу, но оставило след. Она присела рядом, глядя на его лицо — детское в этот момент, без дерзости, без ухмылки.
— Спи, — шепнула она. — Здесь безопасно.
Он не ответил. Только дыхание стало ровнее.
Фая устроилась рядом, не касаясь, но будто охраняя. Тишина в качалке была особенной: не пугающей, а нужной. Звуки улицы не доходили сюда. Только приглушённый стук её сердца.
Он спал. А она смотрела на него, как будто впервые по-настоящему. И в этой тишине было всё, что не сказали друг другу. Всё, что могли бы, но не сейчас. Пока рано.