Глава 8.
Вечер обрушился на Казань внезапно. Снега не было, но мороз неприятно обжигал щеки, а в руках девки тлела сигарета, которую дал Кащей как вознаграждение. Видимо смирился, что Котовой легче дать табак чем говорить, что это не по понятиям.
Но Файке было приятно, что Авторитет похвалил ее:
« Я чувствовал, что ты провернешь дело, а я привык доверять себе. Но ты сильно не зазнавайся, долг ты еще не отработала. Свободна до завтра.»
Она толкнула подъездную дверь — и сразу унюхала перегар. Под ногами валялись окурки, газета и пузырёк из-под «Тройного». Лестница хрустела под подошвами, как будто злилась, что кто-то снова здесь ходит.
Квартира встретила её тишиной, но не той, уютной — а напряжённой, будто кто-то затаился за углом.
— Где шлялась, тварь? — голос с кухни, глухой, как будто из подвала.
Фаина не ответила. Сняла кеды, пошла в комнату. Хотела только лечь и уснуть.
— Говори, мать твою, — отец уже стоял в дверях. — Ты чё, совсем берега потеряла?
Он был навеселе, но ещё в той фазе, где агрессия обгоняет тормоза. Глаза налиты, губы дёргаются, кулак чешется.
— В школе тебя не было, Наде звонили, — Владислав подходил ближе, — будешь шлюхой как мать?
Пропустив слова о матери , она ответила:
— Ты ведь знаешь, что ты чмо, да? — спокойно сказала Фаина, глядя отцу в лицо. — Не мужик. Не отец. Просто чмо.
Он будто бы не сразу понял, что она сказала. Помедлил. Глотнул воздух, как рыбина, выброшенная на лёд.
— Что?.. — переспросил, шагнул ближе, сжался весь, как пружина.
— Ты. Чмо, — чётко повторила она. — И всегда им был.
Его ладонь разрезала воздух — и удар пришёл быстро, по-уличному, без подготовки. Правым в висок. Фаина отшатнулась, споткнулась о ковер и врезалась плечом в край шкафа. В глазах мгновенно запрыгали чёрные мухи.
— Уёбок, — прошипела сквозь зубы и вытерла кровь с губы. — Всё с тобой ясно.
Он стоял, тяжело дыша, готовый ударить снова. Но Фаина уже поднялась. Глаза были сухие, стеклянные.
— В следующий раз я тебе нож воткну, слышишь? — сказала тихо. — Или ты сдохнешь от цирроза, или от меня. Всё по-честному.
Она прошла мимо, даже не оглядываясь, и вышла обратно в подъезд. Не будет с этой тварью в одном доме находиться.
Холод мгновенно пробрал до костей, но Фая даже не поморщилась. Лучше мерзнуть на улице, чем дышать одним воздухом с ним.
Свет в окнах, плевки на асфальте, хруст снега под ботинками редких прохожих. Где-то вдали вякала собака, а в подворотне у трамвайного кольца уже собрались на стояк пару подвыпивших мужиков — спорили о хоккее или о бабах, Фаина не вникала. Она шла быстро, с руками в карманах и сигаретой во рту, которую так и не докурила — дым только раздражал.
Куда идти — не знала. Дом — не вариант. На вокзале мёрзнут бомжи, на улице — шакалы, а она и есть теперь — ни там, ни сям.
Направилась к сестре. Хоть и не хотелось. Надежда начнёт поучать, смотреть сверху. А Фаина — не маленькая. Просто других дверей пока нет.
Котова открыла старую дверь дома сестры. Надежда сидела за столом, в халате, босиком, волосы убраны в хвост, на лице — ни капли косметики. Она смерила сестру взглядом: фингал, потрескавшиеся губы, красные пальцы от мороза, запах дыма.
— Что опять? — тихо спросила она. — Ты где была?
— Там где надо, сеструх, — Фаина подошла к холодильнику, достала оттуда оставшийся пирожок с капустой.
— Тебя в школе не было, ты понимаешь, что за тобой ИДН начнут следить? Ты же не только себе проблемы делаешь, а и нам с отцом.
Откусывая булку, Фаина повернулась в анфас к Наде, та ахнула со словами:
— Кто тебя ударил, сестренка? Я не заметила, моя маленькая! — сестра подошла к младшей и попыталась обнять, но Белобрысая вывернулась сказав:
— Давай без этого театра, Надюх. Ты ж знаешь, что батя у нас не белый и пушистый.
— Господи, Фая...
— Только не начинай. У тебя был шанс стать героиней. Не стала — не учи, — она стянула куртку, —Переночую у тебя. Завтра свалю.
Надежда молчала. Потом подошла и аккуратно тронула сестру за плечо.
— Слушай, я не знаю, чем ты сейчас занимаешься, но если хоть что-то связано с этой... уличными мотальщиками, ты остановись. Пока не поздно. Я тебя спасу.
— Себя спаси, Надь, — закуривая резанула Фая, — Мужика найди уже, а я разберусь.
Фая лежала на диване в комнате Надежды, укрытая до подбородка старым одеялом с потёкшими розами. Чужой запах — мыло, ваниль, лак для волос — раздражал.
Свет из кухни полосой пробивался под дверью. Сестра снова не спала — слышно, как звякала ложкой в кружке и листала газету.
В доме было тепло, но внутри Фаине было мерзко. Кожа до сих пор помнила отцовский удар. А губа саднила, как от кислоты.
Она повернулась к стене, натянула одеяло на нос. Хотелось выть, но слёзы не шли.
Мама...
Иногда казалось, что её не было. Ни фотографий, ни платьев в шкафу, только редкие осколки в памяти.
Фая помнила только руки — тонкие, с длинными пальцами. И голос — как у актрис с пластинок:
«Фаечка, не лезь в лужу, простудишься. Умная девочка же...»
Тогда всё было по-другому. Тогда отец ещё не пил так, как сейчас. Тогда он даже звал маму «Любовью»
— почти ласково. А потом...
Потом что-то треснуло, надломилось. И мать ушла. Или исчезла. Или... умерла?
Никто не говорил точно. Только однажды Надя сказала:
— У тебя её глаза. Только злее.
Фая тогда плюнула в зеркало.
Она сжала кулаки под одеялом.
— Если бы ты жила... я бы сбежала к тебе. Или мы бы вдвоём сбежали. Чтоб никто не нашёл. Даже Надя.
Она выдохнула через нос, коротко. Словно посмеялась.
Глупо.
Теперь — всё на ней.
Ни матери, ни нормального отца. Надя — не в счёт, у той свои порядки.
А Кащей...
Он хотя бы не врал.
Фая уткнулась в подушку и закрыла глаза.
— Ничего, мать. Я выживу. Ты ж помнишь, какая я у тебя? — пробормотала она в темноте. — Я тебе ещё роз принесу. Красных. Когда доживу.
А завтра снова на базу. Кащей ждёт. Улице плевать, спала ли ты, выжила ли ты.