Глава 7.
Дела в Казани начали пахнуть гарью.
Московские ОПГ заходили всё плотнее, как клещи в лесу — и хрен вытравишь. Ореховские метили на Казань, пытались отжать точки, где шли стабильные заработки — от ларьков до качалок.
Уже пару раз в «Универсам» приходили письма: «предложения о сотрудничестве». На жаргоне — предъява с намёком: либо с нами, либо под нами.
Кащей сжигал их сразу. Он знал: подпишешься — завтра станешь шестерить. А после — ляжешь в канаву с тряпкой во рту.
Сейчас он сидел за старым столом, с которого давно облупился лак, и царапал маляву — Бибик.
Тот пока ничего не знал. А зря. Его «Перваки» — следующая цель.
Альберт Батров, Пер, был старше Кащея почти на двадцать лет.
Полжизни — по тюрьмам. Именно там он и приметил Кащея: дерзкого, хищного, с головой на плечах.
— Идёшь в старшие, я тебя тяну, — говорил он тогда.
Но Кащей отказался. Он хотел своего — и собрал «Универсам».
С тех пор — уважение, не любовь. Границы держались — не лезли друг в друга. Пока.
На куске линованной бумаги с дыркой от сигареты Кащей выводил:
«От Живучего к Перу.
Час в радость.
Ветер гнёт ветки, но корень не ломается.
Ворон вернулся, но с лапой наперевес — трещина на норе.
Кто за дымом, тот под градом — пусть не сует ласту.
Ведаю, что Матрёшка Ореховского слилась где-то.
Говорят, Алюра в Казани след бросала. Сюда метят, суки.
Бедлам хотят устроить, Авторитет Казанский подмочить.
Решаем. Связь.»
Он сложил бумажку, облизал палец и пригладил сгиб.
На душе было неспокойно — как перед дождём. Только в этот раз дождь мог быть свинцовым.
Фая сидела на табуретке в качалке, мотая ногой. Куртка Турбо лежала рядом — он где-то с Зимой месил грушу.
У Фаины рука была забинтована, но почти не болела. Зато зудела под кожей — как будто всё в ней требовало действия, риска.
Кащей вышел из задней комнаты. На нём была старая кожанка, потёртая, как лагерная легенда. В руке — потрёпанная коробка от сигарет.
— Подъём, — сказал он глухо.
Фая встала быстро. Внутри ёкнуло.
Он подошёл вплотную. Его глаза смотрели насквозь.
— Сама пойдёшь. Маляву отнесёшь Бибику. Он сейчас на складе у «Радиотехники». Найдёшь — передашь лично в руки. Никому больше.
Он протянул упаковку. Та была тёплая — он только что закончил писать. Запах сигарет и чернил бил в нос.
Фая кивнула. Взяла аккуратно. Маленькая, сложенная вчетверо. Тонкая бумага с жирным изгибом.
— Не читай, не роняй. Потеряешь — не успеешь домой вернуться, в канаве будешь гнить.
— А если подойдут?
Кащей усмехнулся уголком губ:
— Ты ж у нас не девочка теперь. Рот есть, ноги есть. Остальное — по обстоятельствам.
— Я сама иду? — спросила Котова.
Он отвернулся, как будто вопрос был закрыт.
Уже шагнул прочь, но на секунду задержался:
— Турбо тебя на входе подстрахует, но с ним не светись. Это твоё дело, Фая. Учись быть одной.
И всё.
Мороз окутал девушку, как только она вышла с подвала. Старая куртка не спасала, а шапка попросту отсутствовала.
Сигаретная упаковка жгла карман, хотелось прочитать, но не позволено.
Валера Туркин, то бишь Турбо, шёл сзади. Между ними расстояние — метров двадцать, будто они и не вместе. Но Валера внимательно следил за девкой, покуривая сигарету.
А Фая, услышав при порыве ветра знакомый запах табака, начала искренне завидовать парню. Ей тоже хочется закурить, но вычудить сигарету в качалке не вышло. Все как один говорили, мол, «не по понятиям».
Туркин наблюдал за девкой. Огромная куртка её вовсе не красила, ведь даже он, мотальщик с мамой-алкоголичкой, носил телогрейку по размеру и более опрятную. Несмотря на это, Турбо признался себе, что девка сама по себе не страшная. Даже симпатная. А ещё — белая, как снег.
Из-за угла вынырнули двое. Не из своих — явно перваки. Один — рыжеватый, в олимпийке «Адидас», второй — с сигаретой в зубах и хитрой рожей.
— Э, киса, тормозни, — сказал рыжий. — Ты чего тут шныряешь одна?
Фая не остановилась.
— Не твоё дело, — бросила на ходу.
— Слышь, дерзкая, а у нас тут свои правила, — рыжий перехватил дорогу, вытянув руку. — Пропуск где?
Она глянула на него снизу вверх. И вот он, момент. Или прогнёшься — и до Перва не дойдёшь, или уронишь лицо — и тебя сольют. Может, даже свои.
— У меня пропуск на бумаге. Но не тебе, братец, читать. Уйди.
За ржавыми воротами курили трое. Один из них был старше, в синих трениках и с золотыми зубами. Это и был Перо — Бибик. Авторитет среди Перваков. Молчаливый, но опасный.
— Живучий просил передать, — сказала Фая, вытащив бумагу из внутреннего кармана.
Он взял. Не глядя на неё, развернул.
Прочёл. Долго.
Потом поднял взгляд. И впервые напрямую посмотрел в глаза Фаине.
— Давно Костлявый баб посылать начал?
Котова, следуя поучениям Кащея, решила не огрызаться на «бабу», ответила:
— Раз меня прислал — значит, так надо.
— Передай ему: понял. И пусть своих готовит. Если Матрёшка и вправду тут — Казани не позавидуешь.
Назад Котова шла на негнущихся ногах, руки слегка подрагивали. Она не боялась, но переживала. Погода, словно чувствуя состояние девушки, ухудшилась. Снег сыпал, заметая дороги, а ветер дул, неприятно задувая за ворот.
Навстречу вышел Турбо. Он ждал Белобрысую недалеко от места встречи, стараясь сильно не светиться.
— И как? — спросил Валера у девушки.
— Отдала, — коротко ответила Котова, у которой не получалось связать и пару слов из-за зверского мороза.
Внезапно на её голову упало что-то мягкое и тёплое. Фая внимательно посмотрела на Турбо и заметила, что его шапка-гандонка отсутствует. Он нацепил головной убор на девушку.
— А ты часом не блохастый? — спросила Фаина, хотя была безумно благодарна.
— Белая, ты вообще охуела? — со злобой спросил Туркин. Он же с чистой душой, а она!
— Ладно, ладно, — смеясь, — спасибо.
Турбо хмыкнул и отвернулся, закуривая. Не смотрел на неё, но шёл рядом, чуть позади.
Фая шла молча. Ветер подхватывал концы волос, нос мёрз, но внутри было тепло — не от шапки, от чего-то другого.
Она не знала, что малява, которую несла, — это спичка к пороху. Что Ореховские уже в городе.