Глава 8. Условие сближения
Катя не любила приходить в чужие дома и стучаться в чужие квартиры. Когда-то она набралась смелости и попробовала так сделать, до сих пор помнила хрущевку в Волжинске и красивую женщину на коляске со странной фамилией Ворон. Имя ее Катя уже не помнила, но до сих пор не могла себе чего-то объяснить: например, почему, стоило женщине приказать, Катя сама собралась и практически вылетела из ее квартиры. Воспоминания были мутными, Катя даже возвращалась в Волжинск после, хотела найти эту женщину, но в квартире был разгром, соседи сказали, что о соседке не слышали уже около месяца – и Катя больше туда не возвращалась.
Но в этот раз она уговаривала себя, что идет в гости не к ведьме, а к простой вдове. Дверь ей открыла опрятная старушка в фартучке и мягких тапочках, пригласила Катю войти и налила чаю. И несколько часов они бесполезно разговаривали: старушка причитала о своем муже, а Катя не решалась перебить, пыталась поддержать и успокоить, потому что совести не хватало вернуть разговор в нужное русло. Тем не менее свои вопросы она все-таки задала.
– Он странный был, – кивнула вдова Морозова, Агния Петровна. – Последний год, как чужой человек. Вроде и ласков, да вот сердце не на месте. Это я виновата, все я... Он по молодым вздумал гулять, а я его выгнала. И вот, не вернулся мой Венечка...
Катя вздохнула, отворачиваясь к окну. Догадки у нее были самые скверные.
– Он курил?
– Что ты! – ахнула Агния Петровна. – Веня с самого детства спортом занимался. Не спортсмен, но за здоровьем следил, но вот... – она нахмурилась, – когда весь страх этот случился на нервах было пару раз. Да только я так на него прикрикнула!
– И перестал?
Агния скривилась, замотав головой. Уронила на грудь и заплакала:
– Да кто же знает, я его и не видела больше...
– Вы простите меня, что старые раны разбередила, – Катя подсела ближе и виновато посмотрела на Агнию Петровну. – А телефон у вас его остался?
– Да, – кивнула Агния Петровна. – Сейчас-сейчас, куда же я его дела...
Она убежала в комнату, а через несколько секунд вернулась с потрепанной обувной коробкой. Поставила на стол и вытащила оттуда кучу проводов, старых мобильников, плееров, потом достала небольшой сенсорный телефончик и отдала Кате вместе с зарядкой.
– Пароль восемь-пять-три-шесть.
Катя вздрогнула. Оторвала глаза от потухшего экрана и прищурилась. Ей показался слишком пристальным взгляд старушки, слишком прямым и даже как будто издевающимся. Ну что ты смотришь, девочка, ты же за этим пришла? Держи, играйся в Шерлока, пока тебе разрешают, но не забывай, что я за тобой слежу. Ты на свободе, пока я тебе разрешаю. Я займу любое тело, улыбнусь тебе любым лицом, подберусь так близко, что ты сама не заметишь, как моя рука будет держать тебя за шею и даже тогда ты не догадаешься. Но стоит мне закурить сигарету...
– Милочка, ты чего?
Катя моргнула и отвернулась. Бред, это просто старушка.
– Я могу его забрать?
– Конечно, мне он зачем? Фотографии я перенесла, а если тебе для дела поможет – я только рада буду. Ты меня в курсе держи, хорошо?
– Да. Агния Петровна, я боюсь вам что-то обещать.
– Не бойся, милая, я и не надеюсь ни на что, – старушка вздохнула и села на стульчик, грустно улыбнувшись пустому коридору. – Я уж смирилась и приняла. У меня внуки, дети – есть зачем жить, а вот... – повернулась, и ее намокшие глаза блеснули в свете столовой люстры. – Каково родителям тех девочек, представить не могу. Даже снятся иногда, хотя никого из них не видела. И если ты найдешь тех негодяев, что это сделали, я, может, хоть спать спокойно стану. Темное дело, ой, темное... Игнат, понятное дело было, не виноват, да вот кто тогда.
– А почему вы думаете, что Игнат не виновен? Потому что суд его оправдал?
– Да мухи бы Игнат не обидел. Да, бывало, наедет на кого-то, кто в сарай без разрешения попрет, ну с мужиками иногда пособачиться могли, за воротники схватиться, если в картах не везло. Но Венечка его бранил, да оставлял. Говорил, хороший человек нужен, честный, чтобы берег да не обворовывал – а такого сейчас пойди найди. Верил ему Веня, а уж Веня-то в людях разбирался. А вот следак ему сразу не понравился. Он не общался с ним толком, но мельком на ферме видел и сразу сказал: Игната ни за что закроют.
– А вы не помните фамилию следователя?
Агния Петровна нахмурилась, приложив руку к подбородку.
– Фамилия такая... Помню, что с шахматами что-то: Ферзев или Конев... Пешков?..
– Шахов?
– Точно! – Агния Петровна улыбнулась. – Он. Я еще про него тогда в интернете читала: волчара жуткий, все боялась, что он к Венечке придет.
И странно, что не пришел, подумала Катя.
– А тебе самой-то не страшно?
Катя зашнуровывала ботинки, и оторвала взгляд от ног. Улыбнулась Агнии Петровне и безразлично дернула плечами:
– Нет. А должно быть?
– Ты прости, милочка, но они ведь были...
– Моего возраста?
Агния Петровна, извиняясь, пожала плечами. Катя встала, закинула рюкзак за спину и, взяв в руки шапку, шагнула ближе к Агнии Петровне. Посмотрела в ее старые, припыленные горем глаза, увидела немой вопрос: «Милочка, зачем тебе это?» Вряд ли Агния Петровна волновалась за незнакомую девчонку, но у нее были дети и внуки, и ее грызло смутное, неясное ей самой волнение. Напрасное, как считала Катя, потому что Катя сделает все, чтобы внукам Аглаи Петровны в восемнадцать лет не пришлось копаться в этом деле.
– Мне не страшно, – искренне соврала Катя. – И не волнуйтесь за меня, я очень осторожна.
– Ох...– Агния Петровна махнула рукой и пошла открывать дверь. – Вижу, боевая ты девчонка.
Агния Петровна открыла дверь, и Катя уже собралась выходить, но на пороге стоял еще один гость. Он уже открыл рот, чтобы поздороваться с Агнией Петровной, но увидел Катю, и все его напускное дружелюбие как ветром сдуло – нахмурились светлые брови, и в серых глазах заплясали недобрые искры. Хоккеист был удивлен и зол.
– Молодой человек, вы к кому?
Хоккеист вспомнил про Агнию Петровну и медленно опустил на нее взгляд.
Фамилия следователя была Шахов, подумала Катя. Наверняка Игнат Богдачев связался со следователями, нажаловался, что к нему приходили надоедливые журналисты. Но что хоккеист тут делает, как узнал про Агнию Петровну и по какому поводу пришел? Если по тому же, что и Катя, то... неужели Игнат сказал следователям что-то такое, о чем испугался сказать ей. Он был запуган, ему кто-то буквально мешал говорить, хотя Катя видела, что почти вывела его на чистую воду.
А если этот парень как-то замешан в том деле? Если его отца подкупили, чтобы он не дал делу ход? То значит ли это, что именно через сына продажного следователя можно выйти на послушников ехид – что гораздо проще, чем искать давно утопленные в замершем озере концы...
Все это пронеслось в голове Кати за секунду, пока она бодалась с хоккеистом взглядом.
– Здравствуйте, меня зовут...
– Максик, ну я же сказала, не надо меня встречать! – ласково пропела Катя и, вылетев за порогу, обняла хоккеиста за шею и чмокнула в щеку. Повернулась к Агнии Петровне и смущенно пожала плечами: – Волнуется за меня. Тоже говорит, что я всегда лезу в какие-то мутные дела.
– Шило у тебя в одном месте, дорогая, – сквозь зубы процедил хоккеист, отрывая руки Кати от своей шеи. – Агния Петровна, я хотел бы с вами поговорить. Моя фамилия...
– А я уже поговорила, – опередила его Катя, пока Агния Петровна расплывалась в теплой улыбке от этой сцены на лестничной клетке. – И все узнала. Видите, Агния Петровна, мы вместе с моим Максиком докопаемся до сути. Я не одна, так что можете за меня не переживать.
– Ну теперь мне на сердце спокойнее, раз у тебя такой защитник, милочка, – сказал Агния Петровна и взглядом благословила их на вечную и крепкую любовь. – Держи меня в курсе.
– Обязательно!
Агния Петровна закрыла дверь, и, как только щелкнул замок, Максим опустил на Катю холодный испытующий взгляд.
– Не здесь, она смотрит в глазок, – шепнула Катя и, резко развернувшись, сбежала по лестнице.
Хоккеисту ничего не оставалось, кроме как пойти следом. Они вместе вышли из подъезда, хорошо, что окна Агнии Петровны выходили на другую сторону двора. Катя направилась к автобусной остановке, но хоккеист догнал ее и, дернув за руку, остановил.
–Тише ты, люди смотрят, – Катя уперла руки ему в грудь. – Извини, я на морозе не целуюсь – губы обвертятся.
– Что ты там делала?
– А ты что? Следишь за мной? Кажется, ты просил от тебя отстать, а сейчас сам таскаешься?
– Я задал тебе вопрос.
– А я присягу не давала, так что могу соврать все, что угодно, поэтому давай не будем тратить время – я ничего не буду тебе объяснять.
Катя думала его разозлить, на секунду ввести в ступор своей наглостью, и пока до его промороженных мозгов дойдет, что надо ответить – добежать до остановки. Но хоккеист, чуть прищурив глаза, осмотрел Катю и усмехнулся. Катя считала себя достаточно стойким и смелым человеком, но от этой ухмылки ее пробрало до костей – злая, от нее шпарило надменной снисходительностью и пренебрежением. Так коршуны улыбались, смотря на мышек, которые пытались убежать из-под когтистых лап. Было в его ледяном взгляде что-то такое, от чего душу приклеило к пяткам и остановило.
И растерялась уже Катя.
– Ты лезешь в старое дело, которое расследовал мой отец?
Катя надеялась, что он будет до последнего отрицать свою осведомленность о том, что дело вел его отец. Сколько тогда хоккеисту было, пятнадцать?
– У меня нет задачи насолить твоему отцу, я просто охочусь за репортажем. Дай пройти.
Он спокойно отошел с дороги. Так просто отпускал? Катя даже не сразу поверила: посмотрела на хоккеиста недоверчиво, убедилась, что не играется с ней, и только тогда, удобнее перехватив шапку, пошла.
– Его паспорт был найден в «Казихино», двадцать три. Паспорт нашли, человека – нет.
Катя остановилась, слова крюком вцепились ей в спину и дернули назад. Она обернулась, а хоккеист сидел на бортике заваленного снегом забора и хитро улыбался, демонстративно засунув руки в карманы, мол, смотри, я тебя не держу. Уходи, если хочешь. Катя осмотрела двор, проводила взглядом идущего мимо мужчину и, снова вернувшись к хоккеисту, спросила:
– Зачем тебе это?
– А сама как думаешь? За папой следы заметаю?
Черт возьми, это и была ее версия, но, если она правдива, почему так легко ее сдал? Чтобы отвести подозрения? Катя чувствовала, как теряется, чувствовала опасность, исходящую от хоккеиста, который только день назад казался ей обычным парнем. Она знала, что будет дальше: секунда или две и мозг будет подбрасывать ей идеи: это проклятые бог, это переодетая ехида, это...
– Твоему отцу сказали закрыть дело?
– Бинго, – хмыкнул он так снисходительно, что как будто ладошкой по голове похлопал.
– Кто сказал?
– Кто-то сверху, чтобы шум в области не поднимать. Он меня в это не посвящает.
«Почему он мне все это рассказывает?» – вертелся в голове главный вопрос, но задать его значило признать поражение, а Катя отказывалась сдаваться так быстро. Она видела, что он с ней играется, и хоккеист этого не скрывал. Поощрял ее вопросы легкой улыбкой, и Катя чувствовала, что идет по его тропинке, что все происходит так, как он того хочет. Чувствовать себя куклой, которую дергает за ниточки какой-то пряничный мальчик со смазливой рожицей, ей не нравилось.
– Восемь, три, пять, шесть – пароль от телефона Морозова.
Она попала в цель, и хоккеист нахмурился. Катя перестала задавать «правильные» вопросы, и поводья этой игры снова перешли к ней. На хмурый взгляд хоккеиста, она пожала плечами и, лихо улыбнувшись, сказала:
– Информация за информацию – основной закон нашей профессии. Ну, пока.
– А где этот телефон?
– Агния Петровна дала мне просмотреть его, но ничего полезного я там не нашла.
Хоккеист соскочил с забора и направился к подъезду. Понятия Катя не имела, как он будет уговаривать Агнию Петровну ему еще раз все рассказать и отдать телефон, который уже лежал в рюкзаке Кати.
– Один-ноль, хоккеист, – хмыкнула Катя, заходя в автобус.
По приезде в университет, Катя зашла в аудиторию и села у стены, чтобы воткнуть в телефон в розетку и, пока преподаватель читал лекцию по иностранной литературе, Катя рылась в телефоне Вениамина. Выписывала себе номера из его книжки, которые были не определены, пробивала по приложению и записывала себе в ноутбук. Чаще всего Вениамин звонил директору молочной фабрики.
Катя побарабанила пальцами по столу. Телефонная книжка кончалась несколькими днями, а что, если с этого телефона были совершены звонки в день жертвоприношения? Узнать это невозможно, потому что у операторов такие данные смогут запросить только органы. С другой стороны, кажется, в компании Тиграна точно есть парни, родители которых такое могут провернуть – но это Катя оставила на крайний случай, а в перерыве позвонила Роману Владеленовичу и доложила о том, что раскопала, мельком намекнув, что неплохо бы достать справку от оператора.
– Роман Владеленович, у вас же сто процентов там есть связи!
– Девочка моя, это должностное преступление, просто так на него никто не пойдет.
– А никто не узнает, нам просто нужно понимать в какую сторону копать, а там найдем доказательства и без справки от оператора.
– Телефонщики любят много брать за свои услуги.
– И сколько? – вздохнула Катя с тоской прикладывая руку к животу. За весь день она выпила только чай и съела пряник в гостях у Агнии Петровны.
– За такое дело тысяч сто возьмут.
Катя прикрыла глаза.
– Роман Владеленович, у меня зарплата двадцать.
– Это не мои проблемы, пока что результат нулевой. Я попробую поговорить со знакомыми, но ничего не обещаю.
– А если... – Катя опустила глаза на пальцы и прикинула, сколько может стоит ее кольцо, подаренное Доменикой на Новый год, – я достану деньги?
– Принесешь мне в кабинет в конверте завтра. Я свяжусь пока что и спрошу, когда я могу подойти. Но это все между нами, Катя!
– Понятное дело.
Сбросив трубку, Катя процедила сквозь зубы:
– Козел.
Наверняка ведь прикарманит себе половину. Вот и почему Кате не могло повезти, не попался фанат своего дела, репортер-боец за справедливость, а достался ленивый скупой жигало. Конечно, ему нужны деньги, чтобы угощать Дашу в кафе и платить за гостиницу, потому что, судя по тому, что Ира уже несколько дней стоит на остановке у общаги одна, Даша дома не ночует.
Катя сняла кольцо. Оно было простое: серебристое с крохотным голубым камушком, как будто вдавленным в металл. Если не знать, что это белое золото и настоящий аквамарин, много никто не даст. Безумно красивое и аккуратное, сочетающее в себя два водных света: серебристый и голубой – Доменика говорила, что оно подходит к Катиной бледной коже и глазам.
Голубой. Колокольчик. Разбитая. Конфета. Искры. Игрушки. Свет. Зеркала. Чердак. Поцелуй...
Катя прикусила щеку и мотнула головой, снимая колечко, но надела обратно: раз деньги нужны только завтра, то еще день она может его носить.
– Привет.
Катя подняла глаза и посмотрела на незнакомого парня. Он приветливо улыбался, и Катя ответила тем же.
– Меня зовут Вадим, а тебя?
– А тебе, Вадим, зачем?
– Познакомиться хочу.
– Может, я не хочу.
Он усмехнулся, Катя улыбнулась шире.
– Ты тусуешься с Тиграном и Маратом, я их друг.
– Ты, наверное, тот самый Чижов.
– В точку, – улыбнулся парень и снял с плеча Кати ремень сумки, закидывая себе на плечо. – Давай кофе выпьем, я угощаю.
– Взрослые девушки соглашаются только на полноценный ужин. И не в столовке, – пожала плечами Катя, как бы извиняясь, забрала у него сумку и подмигнула на прощание: – Прости, другие планы.
Обошла его и направилась в сторону коридора.
– Стой-стой, – догнал ее Вадик. – Ужин так ужин.
Катя усмехнулась.
– Прости, Вадик, я сегодня занята.
– А завтра?
– В принципе.
– Но у тебя закончились пары.
– А у тебя – время.
Катя остановилась и, нацепив улыбку дружелюбной дурочки, кивнула Вадиму на прощание.
– Увидимся, ладно? Пока, рада была познакомиться.
– Да ты даже имя свое не сказала...
Катя вышла из здания университета. Руки чесались пойти и найти себе приключений на одно место, но нужно было ждать, пока Роман свяжется с операторами, и так неожиданно появилось свободное время. Катя пришла домой, копалась в интернете, не зная, чем себя занять, в сотый раз пересмотрела фотопленку на телефоне и проверила номера, но каждые пятнадцать минут ее что-то подмывало встать и пройтись по комнате: то за чаем, то в туалет, то просто туда-сюда. Смутное ощущение тревоги не давало сидеть на месте, и Катя поняла: надо деть куда-то энергию, так почему бы не сходить в тот самый бар, куда звал музыкант?
Но идти в свитере и джинсах она себе не разрешила. Решительно достала свою косметику, разложила все на столе и поставила зеркало напротив. Красилась под песни «One Direction» и напевала себе под нос, пока не включилась та самая...
You're insecure, don't know what for...
Дача. Гитара. Шрам. Девочка. Ночь. Дискотека. Танцы. Песня.
Baby you light up my world like nobody else...
Ночь. Туман. Сторожка. Спички. Холод. Стекло. Коза. Кровь. Меч. Заря. Дорога.
But you when smile at the ground it ain't hard to tell...
Озеро. Крик. Вены. Нож. Кровь. Вода. Хрип. Рык. Ты должна быть благодарна. Камень. Шаг. Страх. Ты напитаешь величайшую из нас. Со спины. Тихо. Удар. Хлюп. Кровь. Кровь. Кровь...
You'll understand why I want you so desperately
Дом. Бинты. Скорая. Алло, Титов? Кровь, кровь, кровь...
And turn away when I look into your eye eye eyes
Врач. Ведьма. Порог. Взгляд. Чернь. Мужчина. Кастет. Пистолет. Замок. Икона. Дверь.
Кровь, кровь, кровь!
Катя бросила карандаш и резко встала. Стиснула зубы, выключила музыку и стала ходить кругами, сильно сжимая себе плечи, чтобы появилось напряжение в руках, а потом снова отпускала.
Кровь. Скрип. Петля. Прихожая. Шаг. Смерть. Страх. Слезы, Кровь, кровь, кровь! Нож. Удар...
Взгляд.
Катя расслабила руки и шумно выдохнула. Она приказывала себе об этом не думать, потому что выйти самой из панической атаки было сложно, а времени и денег ходить к психотерапевту у нее не было, сама лекарства она покупать боялась. В другие времена года помогал туман – один вдох влажного воздуха успокаивал нервную систему лучше любого антидепрессанта, но самой было туго. И иногда Катя не одергивала свою голову, разрешая вспомнить...
Теплые руки на своих – холодных и мокрых. Настороженные, серьезные, внимательные глаза. Мягко... пистолет из руки и нож из другой. К себе за затылок, на плечо и обнимая за плечи. Ближе, крепче, спокойно и тепло, к сухой чистой рубашке в мир без крови и леденящего ужаса. К свету и теплому желанному звуку бьющегося сильного сердца.
Катя очнулась в углу комнаты. Она гладила себя по плечам и что-то бормотала. Сомкнула губы, облизала их и огляделась: может, зря она прогнала Иру? Пока у Кати была соседка, мозг не позволял себе так расслабляться, чтобы вытаскивать что-то из памяти и пережевывать воспоминания вместе с Катиным сердцем.
Надо было вставать. Вставать и идти в бар. Идти в бар, чтобы познакомиться с музыкальной группой. Познакомиться, чтобы напроситься к ним. Напроситься к ним, чтобы выплескивать эмоции и занимать свою голову напряжением связок, а не нервов.
Вот так. По шагам и деталям Катя выстраивала свой план. Собралась и через полчаса уже была у бара. Вошла, снимая шапку, кудри рассыпались по плечам, холодный воздух задуло в небольшое помещение. Зал был не больше ста квадратных метров – камерная сцена, фонари, аппаратура и барная стойка напротив.
– Девушка, мы закрыты.
– Я подруга Савы, – сказала Катя, присаживаясь за столик. Официант безразлично пожал плечами и ушел.
Сава болтал с парнями из группы на сцене. Катя, пользуясь моментом, рассмотрела его внимательно, пусть со спины. Он был высоким, худощавым, но жилистым, и из-под закатанных рукавов были видно его жилистые крепкие руки – хоккеиста, а не музыканта. Он выгодно отличался от остальных разворотом плеч, осанкой, даже положением головы, которое он держал – лебедь в стае уток, сразу видно: спортсмен. Вроде и не раскаченный, спина неширокая, но его фигура была лишена изящества и нежности, присущей многим музыкантам. Да даже его друзьям. У него была внешность воина, и, когда друг Савы кивнул назад, указывая на Катю, а Сава повернулся, его взгляд был прицельно-настороженным. Катя думала, что музыкантам положено витать в облаках, а не расстреливать взглядом зрителей.
Катя махнула ему рукой, он сухо кивнул. Парни начали смеяться, один шутливо хлопнул его рукой по плечу: кажется, у него после этого заболела рука. Сава отмахнулся от их смеха, наверняка соврал что-то про Катю, вроде «просто знакомая». Но все-таки еще раз повернулся, и они снова встретились глазами. Тогда он чуть растерялся, извинился перед парнями и подошел к столику Кати.
– Привет.
– Привет, Сава.
– Мы начинаем в семь, сейчас только шесть.
– Предлагаешь мне погулять в минус тридцать?
Сава посмотрел в окно кафе, там валил снег.
– Просто сейчас придет Вова, а он не любит, когда на репетиции посторонние.
– Я же не посторонняя, я к тебе. А потом не будет мест, и мне придется стоять, я пришла заранее.
– У нас редко бывает аншлаг, – скромно усмехнулся Сава и зачесал волосы назад. – Я могу попросить Макса тебе занять. Он обещал сегодня прийти.
– Хотелось бы верить, чтобы посмотреть на меня, а не на тебя. – Хотя на самом деле видеться с хоккеистом хотелось все меньше и меньше.
Сава прищурился и дрогнул уголок его губ: он присматривался и думал. Катя отвечала тем же, но больше заглядывалась и заслушивалась – голос у этого парня был просто волшебным. Да и сам он – очень слаженный и правильный, ни одного торопливого взгляда, дерганого жеста, он даже моргал плавно, как будто все его тело было ведомо низким гладко стелющим голосом. На мгновение Кате даже показалось, что время чуть отстает, замедляясь, или просто ее голова так странно реагировала на него: она чувствовала спокойствие.
– У нас проблема!
Но магию Савы разрушил громкий крик, раздавшийся, когда хлопнула входная дверь. В бар влетел еще один парень, зло стянул с себя шапку и стряхнул снег. Сава подскочил, а его приятели рванули со сцены, подбегая. Наверное, это и был тот самый Вова – типичный музыкант с подведёнными глазами и взъерошенными волосами.
– Кира не придет, у нее, видите ли, температура.
– Но она солист.
– Значит будет петь Сава!
Сава от такого предложения побледнел. Фыркнул, отступая на шаг, замотал руками и головой.
– Нет, Вов, я не смогу... и не буду.
– Почему? – закатил глаза Вова. – Потому что подорвет твой авторитет перед дружками-хоккеистами. Сава, этим кирпичеголовым не понять, что такое музыка и эмоции, а ты...
– Это все еще мои друзья, Вов, так что придержи язык, – резко и тихо ответил Сава.
– Ну еще обидься на меня. Я и так многое прощаю тебе, Сава, из-за твоего таланта. Ты постоянно пропускаешь репетиции, возишься на своих тренировка с этими...
– С моими. Друзьями.
Катя была приятно удивлена тем, что даже под страхом вылета из группы Сава не давал в обиду своих «кирпичеголовых» друзей. Но Вову это только злило, он еще поругался несколько минут, остальные члены группы притихли и тоже стали осуждающе поглядывать на Саву, мол, выручить что ли сложно.
– Все! – рявкнул Вова. – Либо ты часть нашей команды и поможешь нам сегодня, либо выметайся и возюкай клюшкой по полю дальше!
Сава реагировал удивительно спокойно. Смотрел прямо, без эмоций, и Катя видела: он знал, чем закончится этот диалог еще до того, как он начался. И его внутренний тихий океан лишь слабо шелохнулся на слова Вовы – Сава взял палочки, пихнул в рюкзак.
– Сава, а ты ребятам не сказал?
Все повернулись.
– Это кто? – брезгливо спросил Вова. – Кто притащил девчонку на репетицию? Я же сказал, что запрещено!
– Хорош, – осек Сава и, резко обойдя Вову, закрыл Катю собой. – Она со мной, мы уходим.
Катя была сражена его благородством и таким по-мальчишески правильным образом защитника (даже незнакомых девчонок). Она и не думала, что где-то еще остались такие скромные рыцари, которые не выпячивают грудь, защищая девчонку, а молча выводят ее за руку из опасных мест, молча бью ее обидчиков и наверняка также молча удаляются, не требуя благодарности за помощь.
Но Катя пришла помочь сама.
– Я могу спеть.
Сава кинул через плечо на Катю недовольный взгляд.
– Что? – фыркнул Вова. – Сава, будешь пихать своих девчонок на сцену, а они тебе потом что?
Парни дружно загоготали, только не Сава. Катя любовалась им сбоку и не могла сдержать улыбки, скромной и тихой, приятно удивленной. Сава не пытался слиться со своими друзьями, поддержав пошлую шутку, наоборот, нахмурился так сильно, будто Катя и вправду была его девчонкой, и ее обидели.
– Может, тебе и надо пропихивать своих девчонок на сцену, чтобы что-то перепало потом, – спокойно сказала Катя, поворачиваясь к крашеному Вове. – А у нас уговор был другой. Сава сказал, что вы хорошие музыканты, но пока что я вижу только школьников со взрослыми инструментами. Сава, я не понимаю, зачем мне эта песочница...
Сава чуть удивился и дернул бровью, Катя быстро моргнула, попросив подыграть.
– Пф, малышка, твое место – в зале. Сиди и молча аплодируй, – оскорбился Вова. – Была бы ты хоть на что-то способна, я бы тебя знал, но впервые вижу.
Вова махнул своим, велев забираться на сцену, и кинул еще один взгляд на Саву: «Выбирай». Понятия Катя не имела, почему Сава не хотел петь. Если не умел, вряд ли бы этот напыщенный Вова предложил ему это, даже заставлял. Наверное, Сава действительно боялся выглядеть глупо перед друзьями-хоккеистами или не любил публику – пел только на репетициях и в душе...
– Мой голос слышали только Нью-Йоркские бары. До вашей дыры моя слава не долетела, увы.
Вова обернулся через плечо и чуть сощурил глаза, быстро глянул на Славу, мол, не врет? Сава неопределённо пожал, плечами, отводя взгляд к дверям.
– Это Катя, она из Нью-Йорка.
– Мог бы и лучше прорекламировать, – шепнула ему Катя, глядя, как Вова отвернулся к своим посоветоваться.
– Кто тебя просил вмешиваться? – рассержено шепнул в ответ Сава.
– Я помогаю тебе не вылететь из группы.
– Если ты не умеешь петь, меня не только выгонят, но и засмеют, ведь я тебя привел.
– У музыкантов запрещено встречаться с девчонками, не умеющими петь? – усмехнулась Катя.
– У нас есть правило: никаких девушек на репетиции.
– А как же Кира?
– Кира – вторая солистка.
– Тогда я сегодня за нее.
– Я не знаю, умеешь ты петь или...
– Решено! – Вова обернулся и, дерзко откинув свисающую на накрашенный глаз челку, подошел к краю сцены. – Самая тяжелая женская партия в нашем репертуаре «American Dream». У тебя одна попытка. Сфальшивишь хоть раз – петь будет Сава.
– Гляди-ка, как ты им нужен, – на распев протянула Катя и хихикнула, когда Сава рассерженно фыркнул. – Я согласна.
– А я нет! – Сава подошел к сцене. – Я не буду петь, Вов, мы это обсуждали...
– Ты сомневаешься в ней? – издевательски хмыкнул Вова, кивая в сторону Кати. – Зачем тогда привел?
Сава обернулся, Катя ему улыбнулась, а он только больше помрачнел. Резко скинул лямку портфеля, расстегнул, достал палочки и пошел к барабанам. Вова проводил его довольным взглядом победителя. Потом подал Кате руку, помог взобраться на сцену и дал микрофон.
– Давай, куколка, не подведи своего Кена.
Катя хохотнула, мельком глянув в сторону хмурого Савы. По его глазами можно было прочитать: «Только попробуй накосячить». Первым вступил он, подхватили гитары и клавишник, а Катя начала...
***
Это был драйв. Это был рок. Голос драл связки и грудь, он вырывался диким голодным зверем: прямо из живота к людям, к свету софитов, к небольшой толпе у бара, ликующей и улюлюкающей.
Это был пожар. Это был огонь. Жар его расплывался по телу – откинутая голова, вытянутая шея, чтобы звук прошелся по каждому сантиметру, выдержался и вылетел звонким, точным, искренним. Это было пламя: волосы на одну сторону, на другую, в кулаке сзади, вдруг на лице и глазах. Кудри, шаги, руки, тело сгибалось и разгибалось под ритм танцующего сердца.
Это все ослепляло. Било в мозг волной адреналина и будило удовольствие. Оно рождалось в животе, поднималось в груди, опаляло виски и щеки, дрожало и звенело в воздухе. И Катя не могла отказать себе в удовольствии: увидев Шахова за одним из столиков, смотрела прицельно на него, пока пела:
«You're my American dream!»
Прицельно. Глаза в глаза, чтобы увидел и понял – это она про него. Надо же, сидел он мрачнее тучи, но смотрел не зло, а больше заинтересовано. Прости ей ее маленькую шалость?
Дернула головой, откидывая волосы назад, улыбнулась и, удобнее перехватив микрофон, выжала из своих легких последние силы – они закончили так, что аплодировали стоя.
Вова поблагодарил всех за овации, представил Катю, как новую солистку, и только после продолжительных аплодисментов им дали сойти со сцены. Катю Вова поймал сразу: обнял за талию, прижав к себе под видом того, что уводит от толпы и подозрительных мужиков, ошивающихся около бара.
– Это восторг! Мы тебя берем.
– Я к вам не просилась, – улыбнулась Катя. – Так, делать было нечего вечером.
– Малышка, – Вова развернул ее к себе и подтолкнул к барному стулу, сам сел напротив. – За мой счет. Все, что хочешь.
– Тогда «Маргариту».
Вова хмыкнул и подал знак бармену, а как только он ушел, поставил локоть на барную стойку и подвинулся к Кате ближе.
– Думал, в Нью-Йорке девушки пьют только «Космополитан».
– Я открою тебе секрет, что ни одна Джессика Паркер не сможет целый день бегать по Нью-Йорку на каблуках. Так что «Секс в большом городе» – просто сказка для взрослых.
– Что по поводу секса в маленьком городе? – он быстро потянулся к ее губам, и Катя остановился его, уперевшись ладонью в грудь. Вова был слегка пьян: пил во время выступления, так он входил в кураж. Это, наверное, помогало ему так виртуозно играть на гитаре, но развозило мозги.
– Не здесь, – уклончиво ответила Катя. – Меня твои фанатки на части раздерут.
Вова скривился, вяло покосившись в сторону зала, и с наигранной тоской признал:
– Популярность утомляет. Поехали ко мне?
– Общага закрывается в одиннадцать, не успеем.
– Переночуешь у меня.
– А завтра с потекшим мейком и в потной футболке на пару? Я устала, целый вечер прыгала на сцене, да еще на каблуках.
Вова был опечален, без особого удовольствия выпил с Катей коктейль и, поняв, что ему ничего сегодня не перепадет, плавно слился клеить фанаток. Катя вернулась к своему коктейлю и перевела дух. С губ сорвался смешок, улыбка растянулась до ушей, потому что в груди все еще клокотало шумом колонок, вибрировало барабанным ритмом и звенело басом гитары. Если вспомнить, раньше Катя только так и справлялась со своей головой: криком, шумом, светом...
– Впечатлен.
Она повернула голову и чуть не подавилась коктейлем. Шахов все равно заметил и пакостно усмехнулся.
– Может, тебе еще рано? – забрал у нее стакан и отставил на стойку. – Алкоголь можно с восемнадцати.
Катя криво улыбнулась его несмешной шутке.
– И чем ты впечатлен? – Перекинула ногу на ногу и отвернулась к стойке. – У меня много талантов. Мы просто никак не поговорим, чтобы о всех тебе рассказать.
– Тут шумно и людно. Поехали ко мне – поговорим.
Катя подумала было выразить разочарование от такого банального предложения, но Шахов, увидев ее настороженный взгляд, опередил. Сел рядом и улыбнулся, как змей:
– Расслабься, я понял, что схемы Вовчика с тобой не работают.
Катя фыркнула, стараясь скрыть облегчение.
– Ваш Вовчик снимает каждую, которая с ним выступила?
– У музыкантов есть правило: затащил на сцену – затащи в кровать.
– Бред, нет такого правила у музыкантов.
– У этих – есть. Поэтому Сава не хотел, чтобы ты выступала.
Катя удивилась. Внимательно посмотрела на хоккеиста, чтобы понять: не врет ли. Тот только пожал плечами и кивнул Кате за спину, где Сава даже после такого головокружительного успеха сидел какой-то недовольный и вяло потягивал сок, осматривая зал. Наткнулся взглядом на Катю, сильнее нахмурился и отвернулся.
– В чем дело? – со смешком спросил Шахов. – Рассчитывала на другой улов?
– Может, я кажусь тебе рыбачницей, но я просто хотела помочь твоему другу. – Катя вздохнула. Праздничное настроение унеслось, стало даже противно, и что-то внутри вякнуло:
«Куда ты полезла, Катя, со своей помощью. Ему это было не нужно, но ты все равно пихнула это ему под нос, не спрашивая. Он тебе чем-то понравился, и тебе очень бы хотелось понравиться ему. Не как девчонка, которой задирают юбку, а как человек. Тебе одиноко, ты ищешь друзей... Сама того не понимая, ищешь...»
– Мой друг обижается, когда ему помогают без разрешения.
– Еще его, наверное, оскорбляет, что ему помогла девчонка.
– Нет, он парень без предрассудков.
Катя снова нашла его глазами, Сава опять посмотрел на нее и тут же отвернулся.
Звонок!
Лестница. Клетка. Квартира. Пустая. Опека. Сумка. Вещи. Сборы. Катя, я хочу побыть один.
Он отвернулся. Она умоляла его на нее посмотреть.
Маша. Дед. Пустота. Слезы. Колыбельная. Ночь. Этаж. Дверь. Я хочу тебе помочь!
Он выставил ее из квартиры. Он отвернулся.
Катя прикусила губу. Знала, что должна что-то спросить у хоккеиста, продолжить их прерванный диалог, но сил у нее не осталось. Адреналин вышел, на тело навалилась осталось и чувство... такое темное, противное чувство...
Ненужности?
– Сегодня у тебя удачный день, хоккеист, – хмыкнула Катя, отодвигая свой коктейль подальше. Спрыгнула со стула и, повернувшись к заинтересованному Шахову, положила руку на его плечо и сказала: – Слишком устала, чтобы донимать тебя. Пока.
Чмокнула в щеку и ушла.
Вышла на улицу, замотала шарф, натянула пониже шапку и пошла домой. Она часто глотала слюну, смазывая шершавое горло, смотрела на снегопад и приземистые дома, шла по тонкой аллее, ведущей к остановке, и запрещала себе думать. Вспоминать. Вытаскивать из кармана телефон и перелистывать старые фотки. Не сейчас...
Душу рвало не голосом, а криками. Их было неслышно снаружи, но зато очень хорошо слышно в груди, в висках и горле – внутри, где они навсегда остались, въелись в ткани тела и звенели теперь в ушах.
«Отпусти меня! От-тпусти меня-а-а!»
Кольцо рук. Больно, держит. Отрывает от земли, тащит назад, когда все существо рвется вперед.
«Кать? Кать, ты узнаешь меня? Это я, Ти...»
– Кать!
Катя остановилась и закрыла глаза. Хватит. Это ненормально.
– Да? – повернулась наугад.
Иногда было такое, что Катя откликалась на звуки в своей голове, а поворачивалась только к стене или к зеркалу, к пустой улице или телевизору. В такие моменты особенно сильно хотелось закричать, сжать голову руками и проснуться...
– Ты так быстро ушла.
Но Кате не показалось. Перед ней, переминаясь с ноги на ногу, в расстегнутой куртке стоял Сава. Шумно дышал, выбрасывая облака рваного пара, чуть дергался от холода его кадык, а глаза внимательно смотрели Кате в лицо.
– Можно я тебя провожу?
Катя улыбнулась, отворачиваясь.
– Давно у меня такого не спрашивали.
Они вместе пошли вдоль аллеи, Сава застегнул куртку.
– Да ладно? – шутливо фыркнул он.
– Обычно это ультиматум: «Я тебя провожу». Но ты из другого века, и я не удивлена.
– Что? – Сава улыбнулся, и свет уличных фонарей как будто выхватил его улыбку из ночной полутьмы.
– Дай угадаю, ты открываешь даже незнакомым девочкам двери, отодвигаешь стулья и, наверное, уступаешь места в общественном транспорте.
– Все так делают.
– Ну да... – Катя кивнула и отчего-то улыбнулась еще шире. – Все читают Шекспира на елизаветинском языке?
Сава опустил прищуренный взгляд на Катю, и ей пришлось сознаться:
– Увидела у тебя в сумке, когда ты достал палочки и не закрыл молнию. Нравится? Почему на раннем английском?
– Я читал на позднем современном, но мне интересно, как это звучало тогда. Как будто это звучало правильнее. Если читать про любовь, то не в переводе. Это всегда с примесью чужой мысли, грамматики, бездушных правил – с фильтром от автора. Знаешь, мне кажется, самые романтичные письма – всегда без половины запятых.
Катя хотела остановиться и поставить все творящееся на паузу тоже, но боялась нарушить сакральное волшебство момента. Ей хотелось поговорить на эту тему, она зацепила ее, и Сава своей искренностью потянул на себя. Был вопрос: почему он просто не отмахнулся и не сказал, зачем ее догнал? Но этот тихий квакающий голос разума перебило желание ответить:
– Потому что грамматика не поспевает за влюбленным сердцем?
– В чувствах всегда спешат.
– Я согласна с тобой. Письма без точек и запятых – написанные на одном дыхании. Без перерывов, на ровном выдохе задыхающегося сердца. Выплескивается все и сразу.
Они переглянулись и улыбнулись друг другу.
– Ты, наверное, и стихи пишешь.
– Прекрати, – широко улыбнулся Сава и растрепал рукой кудри на голове. – Ты меня сканируешь что ли?
– Повезло твоей девчонке.
Сава, сдаваясь, прикрыл глаза. Потом открыл и посмотрел на Катю без осуждения и злости, а спокойно и по-приятельски тепло, как иногда Тимур на нее смотрел. Мол, ну давай, Елисеева, скажи свое обязательно важное мнение и уже расскажи, как ты догадалась!
– Сколько бы мальчик ни прочитал книжек, он не будет знать, как пишутся правильные письма, если сам ни разу не влюблялся и не исчеркал сотни листов в попытке написать правильное. Ты говорил про бумагу, значит часто ею пользуешься – как и многие поэты, потому что клавиатура не так вдохновляет. Влюбленный поэт – просто мечта любой девчонки.
– Наверное.
Катя видела промелькнувшую тоску в его глазах, но не стала спрашивать: кто они такие друг другу? Это Тимура можно было пихнуть в плечо, зажать у подоконника и заставить все рассказать. А чужого человека Катя не имела права трогать.
– Я хотел тебя поблагодарить.
– За что?
– Брось. Я же видел: ты решила петь, только когда Вова сказал мне уходить.
– Хотела сфальшивить, чтобы услышать, как ты поешь, но вошла в раж и забыла.
Сава хохотнул.
– Не любишь свой голос? – Катя возмущенно фыркнула. – Был бы у меня такой голос...
– Какой?
– Знаешь, он у тебя такой... – Катя прикусила губу, рассматривая Саву. – Как океан. Его много и непонятно, как твоя диафрагма его выдерживает. Не низкий, не высокий – такой всепоглощающе тихий, что слышно только его, когда ты говоришь. Это голос поэта.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Катя повернулась к Саве:
– Вот твоему сердцу под ребрами-то и тесно.
– Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей»,
Сава продолжил, и Катя прикрыла глаза, слушая, как входит нож его мужского голоса в суетливую тишину улицы, режет, как масло – бесшумно и нежно.
Какое-то время они шли молча, прошли остановку и, видимо, Сава решил проводить Катю до самого общежития.
– Прости, что вел себя грубо. У Вовы есть тупое правило, что кого он затащит на сцену, ту...
– Знаю, ваш Шахов мне рассказал. Дай угадаю, он снизошел сегодня с Олимпа и подсел, потому что ты его попросил со мной поболтать, чтобы ваш Вова на меня не рассчитывал?
Сава прищурился. Он молча спрашивал: как ты это делаешь? И удивлялся без возмущения, но с уважением. Кате было приятно, и она решила рассказать:
– Мне нравится твой друг, но я знаю таких парней: они быстро не сдаются. Шахов пришел, как только Вова соскочил со стула, значит, от вашего стола встал, когда мы еще с Вовой сидели вместе. Надо отдать хоккеисту должное: он вел себя очень убедительно, но все равно съязвил пару раз, и я догадалась, что он подсел не по своей воле, а по твоей просьбе.
– Макс язвит только в хорошем настроении.
– Расскажешь мне про него побольше?
– Не уверен, что это по-дружески.
– Поэт и рыцарь, – кивнула Катя. – Занимательная дружба.
– А ты язвишь, когда в плохом настроении, да?
Катя повернулась к Саве: с этим парнем надо было быть поаккуратней. Он тоже неплохо разбирался в людях, и взгляд у него был очень проницательный и мудрый.
– С чего ты взял?
– У тебя глаза темнеют, когда ты... притворяешься?
Катя невольно нахмурилась, а Сава, как будто подтвердив свою догадку, тут же дернул краешком губ. Вот же змей. Катя думала, чего это он так искренне разговаривает с ней на щепетильные темы любви – а он просто смотрел все ее «маски», думал, сбрасывает ли она их когда-нибудь.
– А когда не притворяюсь?
– У тебя голос звенит. Если сравнивать... – он прищурился, задумавшись. – Капель. Только его слышно, как талый родник в тишине льдин. И он тебе идет намного больше, чем тот, который вылезает, когда ты задираешь Макса или притворяешься акулой прессы.
Катя не знала, как реагировать. Несколько дней назад она сидела с Ирой на кровати – с девчонкой! – и не могла выдавить из себя ни одного искреннего слова. Ее всю вывернуло, тряхнуло и завернуло обратно тогда, но сейчас в голове не мелькали картинки, дышалось ровно и на душе было спокойно, словно все сказанное останется в этой аллее, между оборванными тяжелым снегом гирляндами, елями и бордюрами, похороненными под сугробами.
– Это слишком искренний диалог, а я даже не допила Маргариту.
– Пьяная болтовня – это не искренность, Кать. Искренность – это то, что человек не побоится сказать трезвым, когда только его голос режет тишину и услышать может не кто угодно, а тот, кому это было сказано. На что у него хватит трезвой смелости. Пришвин говорил, что искренность...
– Первое условие для сближения.
Катя прищурилась, Сава был не удивлен – кивнул. Это был диалог двух взрослых, достаточно смелых и начитанных людей, который по завершении не подразумевал фразы «давай дружить», но только ею можно было описать то, к чему они пришли. Сава улыбался – красиво и чертовски притягательно, – он предлагал дружбу, и Катя допустила мысль, что он наговорил ей про любовь и письма, только чтобы за ней понаблюдать, но вдруг подумала: может, он просто первый пошел на эту искренность? Догнал, проводил, поговорил, потому что действительно хотел сказать спасибо.
Может, это был обычный парень, который увидел в ней обычную хорошую девчонку, с которой можно дружить.
Катя растерялась. Свести все к шутке у нее не хватало совести, и его глаза смотрели слишком прямо, в ожидании ее ответа – протянутой руки, слов «да, давай дружить». Это было странно. Непривычно. И Катя ждала, когда же ее снова окунет в марево обрывков, фраз, слов, воспоминаний, но мозг так судорожно соображал, что же ему сейчас делать, что ни на что другое ему сил не хватало.
– Ты офигенно играешь, – дергано и неуверенно улыбнулась Катя. Сама смутилась такой своей улыбки и тут же отвернулась. – Мы уже пришли. Вон моя общага, за следующим поворотом. Лучше не провожай меня, а то за твоего друга мне и так досталось. Пока
Она обошла его, но Сава сказал вдогонку:
– Кать, можно вопрос?
Катя без сил прикрыла глаза, улыбаясь: ну что за удивительное чувство такта у парня? Повернулась и кивнула.
– Почему ты все-таки мне помогла? – он шагнул ближе, засовывая руки в карманы. – Я был груб с тобой в университете.
Хотела бы она сама узнать ответ на этот вопрос. Шахов был ей нужен, чтобы отваживать лишнее мужское внимание. С его другом Филом было весело и тянуло улыбаться. Ульяна хоть чуть-чуть разбавляла мужские компании. А этот странный парень с каре-зелеными глазами и барабанными палочками был странным и закрытым, внешне суровым, но романтичным в душе – Катя не знала, чего это она полезла за него впрягаться и даже вышла на сцену, хотя очень давно пела только в тумане или в душе.
– У тебя имя красивое. Сава... – Катя, всматриваясь в его глаза, пожала плечами и задумчиво усмехнулась: – Похоже на Слава.
Она слышала тот мокрый хлюпающий звук впивающихся в плоть сердца шипов ржавой булавы. Мокро и медленно стекла и капнула с их острых краев тягучая черная кровь. Боль вопящей сумасшедшей выскочила из груди и впилась в горло с голодным рыком: я так ждала, когда ты сама меня пригласишь. И пока Катю заживо пожирало изнутри, пока она ждала, когда Сава оставит ее одну с чудищем, прокладывающим грязными когтями борозды на ее груди, разрывающем мясо, чтобы добраться до сердца – Сава вдруг нахмурился и мотнул головой.
– Если полное, то Савелий, но я так не очень люблю. Нравится имя?
Может, у него вправду был волшебный голос, но Катя поняла: говорить она может, даже в горле ничего не встало, поэтому ответила:
– Нравился ты, пока не поняла, что у тебя есть дама сердца. Что ж... – Катя вздохнула, оборачиваясь к общежитию. – Все-таки придется и дальше приставать к твоему другу, а ведь ты мог его спасти.
– Спасти Шахова от красивой девушки – подписать себе приговор.
Они все-таки пошли вместе до самого общежития.
– Может, он не считает меня красивой?
– Риторические вопросы – это вопросы, которые не требуют ответа.
– Ладно, будем считать за комплимент, хотя поэт мог бы и лучше. Не хочешь мне помогать приворожить твоего друга, тогда скажи, что я делаю не так. Ему не нравятся брюнетки?
– Ему не нравится, когда мешают учиться и тренироваться.
– Я появляюсь в его жизни исключительно в столовой и в перерывах. Уважаю его график и время.
– Тебя послушать, так ты идеальная девушка для занятого хоккеиста...
Они смеялись. Ничего важного про хоккеиста Катя от Савы так и не узнала, от каждого неудобного вопроса он удачно уводил тему. Катя поняла, что лишнего он ей не скажет, но общаться с ним было легко и очень приятно, поэтому, несмотря на объективную бесполезность, она все равно не хотела, чтобы они так быстро дошли до общежития.
***
Дверь закрылась. На соседнее сиденье сел Сава и, стряхнув с головы снег, вытащил руки и подышал на них, отогревая. Макс дал ему время согреться и требовательно спросил:
– Ну?
– Ничего.
– Ты спрашивал?
– Макс, как ты себе это представляешь? Эй, Катя, а не была ли ты в Мошково в воскресенье? А если была, то что ты там делала? Кстати, не отдавала ли тебе одна женщина телефон своего пропавшего мужа?
– Сава, – вздохнул Макс, растирая пальцами глаза. – Дураку понятно, ты ей понравился, надо было просто надавить.
– Она поняла, что я влюблен в другую.
Макс убрал пальцы от глаз и удивленно посмотрел на Саву. Он кивнул, усмехнувшись, и во взгляде, который он бросил на двери общежития, промелькнуло что-то вроде восхищения.
– Это ходячий детектор лжи. Ее непросто обмануть. Она сама мне сказала, что я ей нравился ровно до того момента, как она поняла, что у меня есть, кому посвящать стихи.
– Ты рассказал ей про стихи?
– Она сама угадала.
– Это просто девчонка, – устало выдохнул Макс. – Не надо относиться к ней, как к агенту спецслужб. Втереться в доверие и узнать, что вынюхивает, – все!
– Ну, тогда у меня для тебя отличные новости, – Сава хлопнул Макса по плечу. – Она снова намерена переключиться на тебя, дружище. Так что тебе все карты в руки, а меня в свои игры не впутывай. Поехали уже.
Макс завел машину и повез Саву домой, как обещал, если тот согласится попробовать приблизиться к девочке. Парадокс заключался в том, что сблизиться с ней оказалось несложно: она подпускала к себе людей, но как далеко нужно было зайти, чтобы рассказала о своем деле? Макс бы не торопился так, не возьми девчонка у вдовы Морозова сегодня телефон, где могли быть улики.
Садясь за барную стойку по просьбе Савы, Макс убеждал себя, что это для дела: улыбнуться ей, поговорить, но по ее впервые честному и грустному взгляду, брошенному в сторону Савы, Макс вдруг понял: Сава ей понравился. От Макса ей просто было что-то нужно – что именно, оставалось загадкой, но Сава, музыкант и поэт, чем-то ее зацепил, и Макс быстро сдался, попросив Саву поработать для дела. Правда, таких принципиальных сальваров, как Ветров, нельзя было купить даже «пользой для дела» – наверняка Сава сам раскис и не стал давить на девчонку.
После ее утренней выходки, Максим разозлился и с тоской признался себе: поторопился. Он видел, что мог зацепить ее новой информацией, заставить работать на себя, подсадить на крючок их информационного бартера – Максим уже почувствовал, как потянул за нужную ниточку. Но то ли она его раскусила, то ли ей повезло: она нашла, что сказать, и Макс сорвался – сам оставил ее, сам ушел, и тем самым оборвал свой едва ли налаженный контакт.
– Так ты говоришь, она прикрыла тебе перед Вовой? – уточнил Макс, останавливаясь перед домом Савы.
– Да.
– Вступилась, значит.
Сава подозрительно прищурился и повернулся.
– И что?
– Нет, это я хочу тебя спросить «и что?» Сава, может, я непонятно тебе объяснил: мне нужна эта девчонка, нужен телефон, который она сегодня достала, откуда она вообще узнает все то, что узнает. И если мне не изменяет память, это ты мне советовал с ней для этого сблизиться. Так помоги мне, друг, – выделил Макс и недовольно нахмурил брови, сверля Саву пристальным взглядом.
Он видел, что Саве ее стало жалко, но с чего бы? Еще вчера утром он был к ней равнодушен, но его чертова душа поэта, видимо, нашла что-то настоящее и искреннее в матерой натуре журналистки. Сава чувствовал души других людей лучше и не считал ранимость слабостью. А Макс считал. На это можно было надавить и зацепиться.
– Слушай... – Сава растерялся от напора Макса и отвернулся, мельком глянув на дверь подъезда, словно хотел сбежать. – Мне показалось, что она...
– Ну, Ветров! – рыкнул Макс. Что за детский сад...
– Что она добрая, – Сава быстро пожал плечами и повернулся к Максу. – Допрос окончен?
– Добрая? – фыркнул Макс. – Ты болтал с ней полчаса, и это все?
– Тебе нужно слабое место? – уточнил Сава. – Я его не нашел и, знаешь, не искал.
– Почему?
– Она мне помогла, Макс. Я не просил, но все равно ведь помогла.
– Сава, не издевайся надо мной, ты мог послать этого Вову сам.
– Пока, Шах.
Сава махнул на него рукой, и этим жестом было все сказано: «Пока, мой бездушный друг-мерзавец, которого волнует только служба, а добрая девочка – нет». Сава вышел из машины Макса и направился к подъезду. Петь он не любил, и все это знали, только иногда мог что-то напеть под гитару в узком кругу их компании. Это был не страх, и Макс не до конца понимал, как назвать эту проблему: когда кажется, что не имеешь права писать стихи и петь искренние песни, если пару часов назад мог умереть сам и потерять друзей, а через день снова сможешь. И весь ты должен как бы закостенеть, стиснуть зубы и не дать себе стать поэтом, певцом, музыкантом, потому что единственное, кем ты можешь быть...
Сальваром.
Макс откинулся на спинку кресла и побарабанил пальцами по рулю.
«Она умеет делать это».
Оглядел заметенный двор, дверь Савы и детскую, погребенную под снегом площадку. Вспомнил, как нашел журналистку в вузе и подслушал:
«Алло, Роман Владеленович? Вы можете запросить справку телефонных звонков у оператора?»
Хитрая лиса... Добралась до телефона быстрее, отделалась от соперника в лице Макса, все равно улизнула. Единственная фора, которую эта девчонка давала Максу – время, потому что сальвары могли достать справки и любые документы быстрее студентки-журналистки.
«Она обыграла тебя, ты злишься - и это закрывает тебе глаза, Шах».
Макс был вынужден признать: она молодец, как бы это ни ранило его мужское самолюбие, эго и все остальное, что только можно было задеть. Он сконцентрировался на этом чувстве только сегодня – вот оно: обида неудачи, рождающая ослепляющую злость. В такой злости, от позора и проигрыша, тянет делать глупости: бросать перчатки в лицо и стреляться. Это чувство было коварным, прокрадывалось в душу незаметно, как вирус, притворялась, но поражала мозг очень быстро, и он еще долго не замечал заразу, отнекиваясь: «Это просто девчонка».
Эмоции – самый главный враг сальвара. Макс вспыхнул, разозлился, и хорошо, что успел потушить зарождающееся пренебрежение к девчонке: такую недооценивать нельзя. Стиснуть зубы. Притупить злость. Открыть глаза и увидеть: журналистка может быть полезна. Сава прав: она молодец, а хорошие мозги надо просто направить по верному пути, чтобы они не принесли бед человечеству, но сделали что-нибудь хорошее на пользу сальварскому братству.
Завтра будет вечеринка у Алиева. Дел невпроворот, но придется идти. Максим, смирившись с тем, что ему придётся играть роль «принца» для этой зубастой «принцессы», еще днем уведомил администрацию о том, чтобы сегодня вечером патруль им не ставили ни в коем случае – за что его отряд будет вынужден работать на выходных.
– Добрая... – повторил Макс, встретившись с собой взглядом в отражении зеркала. – Значит, и мне поможешь. Принцессы не бросают своих принцев в беде...
Проблема Савы была пустяковая, а Максим придумал себе проблему побольше и получше – такую, за которую можно зацепиться кому угодно, не то, что сердобольной девчонке. Первое условие для сближения – жалость. Эта журналистка сама не поймет, как захочет помочь Максу.
Выруливая со двора, Максим вздохнул, сожалея о завтрашнем вечере, который бездарно потратит на вечеринке, и подумал: все-таки он должен сделать это сам.
Как бы они его ни раздражала.