Глава 7. Отец
– У тебя нет доказательств. – Роман швырнул лисы на стол и, подперев поясницу руками, отошел к окну.
– Но мы не в суде.
– Так проверь и принеси мне факты, девочка!
Катя знала, что Роман не собирается ей помогать. Все, что ей от него было нужно – это видимость, что она действует «по его заданию». И на его недовольное лицо и брезгливое «девочка» она реагировала спокойно: кивала, поддакивала, иногда пыталась вставить слово – но в итоге просто замолчала, слушая наставления Романа.
– Четыре цифры... – задумался Роман. – Он чокнутый, мог просто написать на картине.
Вдруг у него зазвонил телефон, и Роман резко взял трубку, провод потянулся, и весь телефон чуть не свалился со стола.
– Алло! Нет, я не Анатолий Артемович! У него добавочный сорок три, а у меня тридцать четыре! Идиоты!
Он швырнул трубку на место и упал в кресло, устало откидывая голову назад. Катя посмотрела на телефон.
«МВР 8356»
– А если это добавочный? – тихо, еще сама не до конца понимая, что говорит, она повернулась к Роману. – МВР – инициалы, а 8356 – добавочный?
– Что? – нахмурился Роман.
– У него большие проблемы с психикой, Роман Владеленович, такие люди ничего просто так не нарисуют и не напишут. Эти цифры откуда-то взялись в его голове. Может быть, в другом порядке, но они были на этой картине – картине о том дне. Он же охранник, наверняка лежал справочник с телефонами на столе. Не листал сканворды – так листал его. Мозг не дает воспроизвести лицо, и имя, психика блокирует картинку, потому что та была слишком страшная, но если он узнал того, кто там был? Узнал и записал по-другому... Могут «МВР» быть инициалами того, кому принадлежит добавочный номер «8356»?
Роман задумался, глянул на экран своего компьютера и рукой подозвал Катю. Разблокировал ей рабочий стол, зашел в Интернет и пододвинул ей клавиатуру. Они вместе зашли на сайт молочной фермы, нашили вкладку «Контакты», но там был только общий номер. Катя стала смотреть дальше: «Информация», «О нас», «Документы», «Маркетинг», «Торговые сети», «Наша продукция», «Руководство».
– Стоп! – шарахнул рукой Роман Владеленович и довольно усмехнулся. – Вениамин Ростиславович Морозов! Зам директора фермы.
Катя посмотрела на фотографию смешного мужичка: с толстым картошкой-носом, кругленькими очками и седыми редкими волосами, но зато пышными усами. Настоящий фермер. Он тепло улыбался с экрана, рядом с его карточкой был написан добавочный номер «65» и должность.
– Увы, моя хорошая, в то, что цифры психа на картине что-то значат, никто не поверит. Люди скептически относятся к тому, чего не понимают, а психология слишком тонкая наука, чтобы разобраться в ней, не будучи специалистом. Найди мне что-то посущественнее, и вот тебе первая зацепка. Не благодари.
Катя и не думала его благодарить, но улыбнулась так счастливо и искренне, что Роман Владеленович обязан был поверить в ее безмолвное: «Спасибо огромное!». Катя Отошла от его стола, забрала вещи и улетела к выходу, обещая, что уже к концу недели она выяснит про этого фермера все! Из-под земли достанет, найдет, даже несмотря на то, что молочная ферма уже закрылась.
– И Катя...
– Да, Роман Владеленович?
От приторной улыбки уже сводило скулы, и Катя хотела поскорее уйти. Роман Владеленович стоял у окна. Открыл маленькую форточку и вложил в рот сигарету.
Зажигалка. Щелчок. Огонь. Хруст. Бумага. Тлеет. Мнется. Искра. Алый. Огонь. Дым. Шорох.
Запах...
– Ты молодец.
Имя. Жизнь. Смерть. Костер. Пепел. Свет. Боль. Крик. Бежать. Стоять. Замереть. Не дышать.
Выжить...
– Спасибо, Роман Владеленович. Я буду стараться.
Катя сглотнула и оторвала взгляд от сигареты, выдавила улыбку и быстрее закрыла дверь, пока запах сигареты не долетел до нее. Отошла от двери, но далеко уйти не смогла. Дыхание сперло, стало противно кисло во рту, затошнило...
Аркан. Луна. Небо. Чернота. Розги. Руки. Раны. Кровь. Сахар. Кипяток. Жара. Лето. Человек. Нелюдь. Глаза. Хлопья. Сажа.
Душно...
Стиснув зубы, Катя приказала себе глубоко вдохнуть. Воздух был чуть застоявшимся, с запахом линолеума и ароматизатора, стоящего в комнате отдыха за поворотом. Катя крепко зажмурилась, пока не заболели глаза, сжала кулаки и приказала себе вдохнуть еще раз. Уши закладывало, сердце забилось часто, и на каждый ее суматошный удар, мозг кидал:
Много. Одна. Против. Злость. Бессилие. Комната. Замок...
– Эй, Нью-Йорк, что с тобой?
Катя открыла глаза и не сразу увидела Льва Романовича. Несколько секунд она смотрела на его толстое рыхлое лицо, усы и знала, что перед ней не человек. Ждала, пока его темные глаза засыплет пеплом, он рассмеется, и улыбка у него будет такой же – какую Катя всегда у него видела, вне зависимости от тел, которые он менял. Сколько людей он убил? Катя ненавидела каждое его лицо, хотя понимала: своего у него нет.
– Эй, чирлидирша, тебе плохо?
Дыши. Дыши, черт возьми, не все люди в мире – проклятые безымянные боги. Возьми себя в руки, успокой свою грудь, которая толкается под свитером от обезумевшего сердца. Все нормально, Катя, и тебе становится так жутко, именно когда ты в безопасности. Когда у твоей головы есть время думать и переваривать. Если у тебя приступ – верный признак того, что тебе ничего не угрожает.
– Да, – прохрипела Катя, когда Лев Романович к ней подошел. – Иногда бывает плохо.
– Так, – он пихнул ей в руки стопки бумаги, и Катя была рада уйти куда-нибудь разгребать в тихом месте этот ужас, но Лев Романович схватил Катю за плечо и потащил к себе в кабинет. – Ромчик и не таких дохлячек до слез доводил. Моська гавкнула на льва, да? Садись.
Он пихнул ее на диван, забрал бумажки и плеснул воды. Катя благодарно кивнула и выпила, она уже пришла в себя и начала думать, как бы оправдать себя перед Львом Романовичем.
– Лев Романыч, я в порядке. Спасибо.
Лева сидел за столом и хмуро смотрел на Катю. Ему и говорить не надо было: все, что он думал по поводу Катиной идеи работать на Рому, можно было прочитать в его осуждающем взгляде. Лев Романыч дурой Катю не считал, а поэтому и вправду ничего не говорил. Они общались взглядами:
«Тебе приключений мало? Каждый тебе в этом издательстве сказал, что Рома – подонок, и не надо с ним связываться».
Сказать бы ему, что Роман ни одного плохого слова Кате пока не сказал.
«Лев Романович, я взрослая девочка и разберусь со своим проблемами сама».
Вздохнул. Все понял и отвел глаза.
– Что с интервью? – спросил Лева, вытаскивая ноутбук из стола.
– Контакт с Амировым налажен. В пятницу меня пригласят на вечеринку, там будет его брат.
– Добро.
– А где Даша?
– Не знаю, – скривился Лева, отмахиваясь от вопроса. – Бегает где-то, как всегда.
– Можно я домой пойду? – попросила Катя, подходя к столу. – Мне плохо, с самого утра...
Она приложила руку к животу, чтобы ничего не объяснять. Лев Романыч, как истинный мужчина (а все они боялись болящего женского живота), быстро Катю отпустил. Но вместо того, чтобы пойти домой, она ненадолго засела в кафе рядом с издательством и проштудировала интернет: искала, что стало с сотрудниками разорившейся молочной фермы. Оказалось, был даже суд, ферму признали банкротом, имущество распродавали, отдавая долги, но кому и что досталось не написали.
Катя побарабанила пальцами по ноутбуку: куда делось имущество фермы ее мало волновало, и она вбила «Вениамин Ростиславович Морозов». Несмотря на редкое имя, таких нашлось очень много. Тогда Катя стала вбивать все слова, связанны с фермой, подряд – она знала, что рано или поздно поисковик сопоставит нужное и выдаст то, что Катя ищет. Как однажды показал ей...
Вечер. Квартира. Темно. Стекло. Паук. Шаги. Беда. Чернота. Война. Рыжий. Красный. Огонь.
Закат...
– Да что ж такое, – натужно выдохнула Катя и залпом допила чай.
Взяла вилку и больно надавила себе на руку, повозила, цепляя зубчиками кожу, отвлеклась. А потом снова нырнула в экран. Через двадцать минут с помощью поиска по фото и цифрового следа поисковик выдал то, что Катя искала – несколько Вениаминов Ростиславовичей, живущих недалеко от Иркутска. Один работал в органах, другой в какой-то рекламной конторе, а про третьего выпала статья из новостного паблика одного района Иркутска: «Пропал человек...»
Катя открыла и увидела знакомое фото. «Вениамин Ростиславович Морозов, возраст 64 года, возможна частичная потеря памяти. Пропал...» Катя дочитала и тут же набрала номер, по которому просили связываться, если кто-то увидит этого человека. Несмотря на то, что новости было около семи лет, трубку взяли.
– Алло?
Катя быстро прикинула, как бы так представиться, чтобы не посчитали мошенницей.
– Здравствуйте, вас беспокоит газета «Завтра – Байкал».
Замолчала, потому что, если бы начала тараторить все подряд – могли сбросить. Катя подождала, пока женщина, с которой она разговаривала, выйдет на диалог и задаст первый вопрос.
– И что вам нужно?
– Справедливость.
Неопределённо и непонятно – то, на что ведутся люди больше, чем на «Вам придет код из смс». Четкие инструкции только раньше располагали к себе людей, но сейчас, в век мошенничества и разводил, когда кто-то диктует по трубке, что надо сделать, и четко описывает предстоящую угрозу вроде «С вашего счета могут быть списаны деньги!», люди верят гораздо меньше. Их интерес пропадает, а Кате нужно было цеплять.
– Девушка, вы можете сказать конкретнее?
– Могу, но не по телефону.
– Что же вы предлагаете, встретиться с вами? Я вас не знаю.
– Я вас тоже, но нашла ваш номер в объявлении о пропаже человека.
– Ах, Вениамин... Это было много лет назад, он пропал.
– Или ему помогли пропасть.
– Что вы говорите?
Катя чувствовала: сейчас главное не испугать.
– Я не могу распространяться об этой информации по телефону, но уверена, что семь лет назад полиция не очень-то помогала вам его искать, правда?
– Что за ерунду вы несете!
– Я вас поняла, извините за беспокойство. До свидания.
Катя положила трубку и, сунув телефон в карман, расплатилась за кофе. Убрала ноутбук, вышла из кафе и увидела Мишу. Хотела было забежать обратно в кафе и спрятаться: общаться и улыбаться у нее не было абсолютно никакого настроения, но Миша ее заметил, махнул рукой и решительно направился к ней. Пришлось задержаться еще на час, зато Миша рассказал кое-что интересное:
– Видел Дашу с Ромой. Мило ворковали, ты и ее подбила в криминал перейти?
– Звучит страшно, – фыркнула Катя. – Нет, а они близко общались?
– Кажется, Рома ее клеил. Смотрел, мягко говоря, не в глаза. Жались у подоконника, она громко смеялась. Я как раз с Варей из кадров разговаривал, она мне столько гадостей про Рому наговорила.
Миша старался отвадить Катю от Романа. За собственной ли выгодой или потому что действительно считал его опасным.
– Кажется, потом они вместе уехали.
– Миш, – Катя прищурилась, отслоняясь назад. – Ты хочешь мне что-то сказать, но ходишь вокруг да около. Скажи прямо, я не из обидчивых.
Миша поджал губы и взглядом стрельнул в сторону двери. Помялся несколько секунд, затем подсел ближе и, склонившись над столом, доверительно зашептал:
– Он использует тебя и кинет. И я сейчас не только про репортаж, Кать. Но и про него тоже. Я знаю, что вы оба копаете под какое-то дело, но у него нет коллег, только лохи, которых он разводит.
– Думаешь, он использует мои мозги, потому что сам уже ни на что не способен?
– Был бы он реально способен, он бы в нашей газете не работал.
– Но ты сам говорил, что его репортажи читают.
– Не исключено, что написаны они так же, как будет написан твой – не им. Или им, но как он достал эту информацию – я даже думать не хочу.
– Не думай, – разрешила Катя. Улыбнулась ему и накрыла ладонь своей рукой. – Миш, ты зря за меня переживаешь. Я умею разгадывать людей, и я не промахнусь.
– Кать, но...
Надо было закрывать эту тему.
– Я тебе нравлюсь?
Миша осекся и часто заморгал, вытаскивая руку.
– К чему этот вопрос?
– Ты заботишься обо мне. Приятно, но неожиданно.
– Нет... В смысле, ты, конечно, очень милая девушка, но... Мне нравится другая. Да...
Катя решила ему немного помочь, чтобы он совсем не раскраснелся.
– А, тогда я поняла. Ты так за меня переживаешь, потому что умеешь любить и уделять внимание. Это прекрасно, Миш, я сразу поняла, что ты такой парень.
– К-какой? – совсем растерялся он.
– Занятой, – вздохнула Катя. – Только парни, у которых есть любовь, могут переживать за других девчонок и заботиться просто так, без намека на отношения, понимаешь? Повезло твоей, конечно...
Зазвонил телефон. Катя извинилась перед Мишей и взяла трубку, пока он пытался вернуть все обратно на стадию «Нет у меня девушки». Катя усмехнулась, отходя к двери, следила за Мишей в отражении черного стекла.
– Давайте поговорим, – услышала Катя в трубке.
– Давайте. Где мы можем встретиться? Я понимаю, что вам страшно приглашать незнакомого человека домой, можем в кафе.
– Лучше домой, – вздохнула женщина. – Я не хочу, чтобы дети знали, что я встречалась с вами. Мы пытаемся забыть...
– Я понимаю. Тогда скажите адрес и время, я буду.
Договорились на двенадцать часов завтра днем, и Катя, попрощавшись, вернулась к Мише. Он, кажется, уже придумал, как будет убеждать Катю стать его девушкой, раз уж она считает его «таким парнем». Катя выслушала его, оказалось, что та девушка, которая ему нравится, взаимностью не отвечает – так он пытался подвести диалог под то, что раз у Кати тоже никого нет...
– Знаешь, у меня тоже невзаимно, – вздохнула Катя.
У нее поднялось настроение, и Миша даже больше не раздражал своим вниманием.
– В Америке?
– Да причем тут Америка, здесь, у вас. Этот Шахов мне всю душу вытрепал, уже не знаю, как к нему подкатить.
Миша разочарованно отвел глаза, мол, и ты туда же. Катя за ним пронаблюдала, но спрятала улыбку за бортиками кружек. Миша проводил до общежития, Катя быстро сбежала к себе в блок и, только закрыв дверь, снова почувствовала, как сильнее начинает биться сердце. Чертова сигарета! Запустила цепную реакцию, и голова будет сходить с ума еще полдня...
Но зазвонил телефон, и мозг отвлекся на резкий звук. На экране высветилось «Папа», и Катя тут же взяла трубку.
– Алло, папуль?
– Привет, галчонок, как дела?
Сердце стало стучать спокойнее, потому что теперь у него не было времени волноваться – настало время придумывать и выкручиваться. Папа думал, что Катя в Америке, а поэтому нужна была убедительная легенда про несуществующих соседок и приятелей, чьи имена Катя каждый раз старалась не перепутать.
– В общем, – Катя улыбнулась, залезая на кровать с ногами, – хочу котенка, но в общагу нельзя.
– Сними квартиру, – предложил папа. – Найди что-нибудь достойное и рядом с университетом. Хочешь, я найду тебе риэлтора, он возьмет на себя остальные вопросы, походишь с ним неделю по...
– Па-а-ап, – Катя закатила глаза и счастливо улыбнулась, падая на подушку. – Проблема не в том, что у тебя мало денег, а в том, что я привыкаю к самостоятельной жизни. А с твоими предложениями – не привыкнешь!
– А какого котенка хочешь?
– Маленького, – Катя погладила пальчиком подушку. – Серенького, с белыми ушками. И чтобы он не вырастал, всегда был маленьким.
Папа рассмеялся, и Катя тоже.
– Давай я подарю тебе котенка на Новый год. Ты так и не сказала мне, что хочешь.
– Ты перевел мне много денег.
– Это был ежемесячный транш, а не подарок. Мама мне уже высказала, что я совсем зачах в кабинете и бюрократический дух нашей конторы выветрил всю мою фантазию, и деньги в подарок любимой дочке – это даже обидно.
– Я не обиделась, пап.
– Конечно, зато мама обиделась.
Катя улыбнулась, представляя, как мама ругалась с папой: всегда резко и по-честному, но никогда не зло, как будто между ними не могло быть сказано слов, на которые хоть один бы обиделся. Может, потому что не было любви? Хотя как это назвать: когда звонишь человеку и предлагаешь ему, что подарить вашей общей дочери, ругаешься и спрашиваешь: «Ты хотя бы есть не забываешь в своей конторе?».
– Давай... – Катя прикусила губу, пялясь в потолок, – ты найдешь мне котенка и сфотографируешь.
– А потом мне что с ним делать?
– Обеспечь ему толстую теплую жизнь, пока я не закончу университет.
– Хитрюга.
– Я шучу.
Папа хрипло усмехнулся, и Катя знала этот звук: он убедился, что у нее все хорошо, а значит следом спросит:
– У тебя все хорошо?
Маленький завершающий вопрос. Дежурный, но самый болезненный. Катя смотрела в потолок, улыбалась и чувствовала, что только что делала это искренне, но уже начинает держать свои губы- натянуто и с трудом, взглядом впивается в потолок и сжимает крепче телефон в руке, чтобы соврать самому близкому своему человеку:
– Папуль, конечно. – Облизала губы и выдавила: – У меня все хорошо.
***
В Управлении сальварского сыска был обед – и сотрудников в здании оказалось очень мало: настолько, что даже не у кого было спросить, как пройти к архиву. Максим поймал только чью-то секретаршу, узнал, куда ему идти, и отпустил, попросив:
– Вы меня не видели.
Она часто закивала, но смотрела на него такими круглыми глазами, что было понятно: отец узнает через минуту.
Сыску дали новое здание недавно, и Максим еще в нем плохо ориентировался, да и старался по пустякам не заходить. Зашел в архив и наткнулся на архивариуса, показал удостоверение и попросил проводить к нужному стеллажу. Архивариус выдал большую сшитую папку сорвал печать из янтарной смолы и попросил Максима расписаться на протоколе: «Дело вскрыто по истребованию старшего сальвара дома Байкала Шахова М.Д.»
– Если буду нужен – зовите, Максим Станиславович, – услужливо кивнул архивариус и бесшумно скрылся за стеллажами.
Макс повернулся к папке. Открыл и наспех пролистал, потом достал протоколы допроса подозреваемых – положил слева; за ними протоколы осмотра места происшествия – положил по середине; протоколы обыска и досмотра – справа, другие документы – дальше на стол. Рассортировал дело на несколько маленьких частей и, решительно вздохнув, погрузился в чтение. Он искал одно – «МВР 8356». У Игната спрашивать это было пока что бесполезно, потому что, судя по докладам из психологической больницы, Игнат едва приходил в себя и тут же забивался в панике в углы или бормотал что-то невнятное про пепел.
Александру с докладом «Ничего не успел спросить» звонить было нельзя. Не наорет, но так скажет свое «понял тебя», что утопишься в ничтожности. Поэтому Макс искал дальше – сам. Несмотря на то, что почти все в доме Байкала были уверены, что Максиму всегда прикрывает тыл Пожарский, Макс многое делал сам. У Александра было влияние, огромная сила, удивительный мозги – он родился наследником, а Максиму, чтобы заслужить уважение и доверие братства, с детства надо было быть самым умным, самым сильным, самым внимательным.
Подвести своего учителя Максим не мог, и читал до сухих глаз и закрывающихся век. Сотворил себе иглу из янтаря и, зажав в кулаке, колол большой палец в моменты, когда особенно сильно хотелось спать. Он просидел с документами не меньше семи часов, и только когда дочитывал последний протокол допроса, наткнулся на запись:
«... транспортное средство, переданное гр-ну Емельяненко А.Р. гр-ном Морозовым В.Р. для передвижения по...»
М. В. Р. Максим зажмурил глаза и отложил листы, посмотрел, что читает протокол допроса одного из свидетелей, но назвать сотрудника молочной фермы свидетелем язык не поворачивалась. Та ночь и была опасна тем, что никто и ничего не видел кроме Игната Богдачева. Но тот не может связать двух слов, а остальным и сказать нечего. Вот, какой-то Емельяненко – шофер фермы, взял машину у какого-то Морозова.
Максим взял телефон и стал вбивать беспорядочно все, что приходило в голову: «8356», «Морозов В.Р.», название фермы, продукцию, село «Мошково», давая поисковику пищу для анализа. Исходя из принципов работы поисковиков и цифрового следа, рано или поздно запросы скомпилировались бы, и поисковая строка помогла бы сформулировать верный запрос.
«Морозов Вениамин Ростиславович, доб. Номер 65». Макс довольно усмехнулся и перешел по ссылке на сайт молочной фермы, который почему-то еще работал. Прочитал про Морозова Вениамина Ростиславовича и сделал снимок экрана, увеличив фотографию Вениамина. Стал искать дальше, позвонил в администрацию и, скинув Лене всю информацию о Вениамине Ростиславовиче, приказал найти его место жительства или ближайших родственников как можно скорее.
– Ты хоть поел? – вздохнула Лена. – Макс, это не дело. С утра в сыске торчишь, а у тебя сегодня пара по «Истории отечественного правоведения», тебе нельзя было пропускать.
Максим отслонил телефон от уха и, откинувшись назад, запрокинул голову, устало растирая глаза. Открыл, посмотрел на помпезную витражную люстру под потолком и квело улыбнулся:
– Лен, если ты закажешь что-нибудь мне домой, я могу за тобой заехать и поужинаем вместе...
– Студенток своих на бургеры покупай. Значит так, я еду тебе закажу, привезут через час. Не встретишь – будешь голодный до утра. А у меня свидание сегодня, ты помнишь, я предупреждала? Так что мне не звони.
– Хорошо тебе провести свидание, – хохотнул Макс. – А с кем?
– Максим Станиславович, не ваше дело.
– Я забочусь о тебе, – делано возмутился он. – Ну и ревную.
– Ты о себе позаботиться не можешь. Информацию по Морозову пришлю, как только дадут. Пока. И поешь!
Максим положил трубку, улыбаясь. Все-таки, когда Лена пришла к нему на собеседование, они сразу друг друга невзлюбили. Он ждал беспрекословного подчинения и уважения – потому что видел, как общаются с Александром его секретари, да что там секретари – целый дом! И Максим думал, это единственно правильный вариант, но оказалось, что с хамоватой, пробивной секретаршей работать легче, чем с оравой бездарей, смотрящих тебе в рот своими пустыми бестолковыми глазами.
Лена позволяла себе многое... но и Макс ей это позволял, потому что, несмотря на склочный характер и замашки командирши, Лена не только Макса учила жизни, но и всю администрацию дома Байкала в том числе. Нужна информация – она наорет на всех, но через полчаса пришлет. Максим дал задание – даже если это будет стоить нервов всем сальварам братства, через несколько часов Лена его сделает. И когда у Лены прошел испытательный срок, Максим ее оставил: он чувствовал ее плечо, на которое, пусть опасаясь, иногда опирался. И ценил это больше любого подчинения, которого и так с лихвой стало хватать ему в братстве.
– Макс?
Максим уперся взглядом в стол. Хотел бы сделать вид, что не услышал, но в архиве было пусто и тихо. Повернулся и кивнул.
– Привет, пап.
– Привет, а почему ты не сказал, что приедешь?
Отец сел напротив и бегло осмотрел бумаги. Макс смотрел на него. За годы работы в следствии отец чуть располнел, его хитрый взгляд стал еще острее, а лицо – строже и злее. Максим был удивлен, что папа ждал целых семь часов, и не пришел раньше. Наверное, дело было в том, что рабочий день у отца заканчивая аж три часа назад, и он понял, что сам Максим не зайдет.
– Поднимаешь старое дело?
– Запросил справку по показаниям в пятницу, а сегодня решил почитать остальные материалы.
– Зачем оно тебе?
– Александр попросил.
Отец важно кивнул, и Максим сдержал смешок. Конечно, эта фраза отметала все сомнения. «Александр попросил» - а значит делай, что хочешь, сынок. Лазай в архивы, вороши кровавые ритуалы, подставляй шею под черные заклинания, пей, кури, умирай – только не разочаровывай Александра.
– Он доверяет тебе взрослую работу, – рассудил отец. – Это хороший знак, Макс.
Максиму показалось смешным, что такую работу отец называет взрослой. Покопаться в документах – задача для помощника или стажера сыска, но отец цеплялся за любое сказанное Александром слово, чтобы ткнуть Макса носом в это «он доверяет тебе».
– Да, пап, – вздохнул Максим, складывая бумаги. – Ладно, я пойду. Устал и...
– Ты нашел то, что искал? Я помню это дело, вел его восемь лет назад.
– Я искал что-то новое в обстоятельствах.
– Александр думает, мы что-то упустили?
– Нет, он просо попросил меня ознакомиться, чтобы я знал, что творилось, когда мне было пятнадцать.
– Неужели ты не помнишь, я же рассказывал тебе о нем!
Это невозможно было не помнить. Жизнь разваливалась на куски, Пожарский лежал в больнице, от Тимура не было вестей почти полгода, и Макс кулаки ночью кусал, чтобы не кинуться его искать.
Это невозможно было забыть, потому что Александра долго и мучительно больно убивал его же собственный свет, выжигал изнутри заразу, подсаженную в сердце Вороном. Свет сжигал своего повелителя, чьей крови обязался служить, а Максим думал: когда-нибудь он так же сожжет его. Максим сгорит. Просто сгорит и так и не узнает, куда делся Тимур и правда ли, что он помог своему отцу сбежать. Он так и не узнает, зачем тогда спрятал Тимура у себя в шкафу, когда его искали. Он станет горстью пепла, потому что, как только Александр умрет в больнице, администрация схватит Макса за шкирку и заставит принять силу дома Байкала – Павел заставит.
Об этом думал. Этого боялся. Но дома никому не мог сказать, потому что как только папа приходил домой, а Максим возвращался из школы, он слышал: «Это важное дело, Макс, я не могу оплошать. А ты готовься. Готовься, сынок, стать главой дома Байкала». И все, что папа рассказывал о случившемся жертвоприношении – что это «последнее, о чем Максим должен думать, ведь скоро грядут великие перемены».
Но Александр выжил. Тимур окончательно пропал. Дело отец закрыл, а Макс так и остался наследником, дав отцу повод еще несколько лет причитать о «великой чести», которую дом Байкала оказал их семье.
– Морозов Вениамин Ростиславович, – сказал Максим, складывая руки на столе. – Ты знаешь что-то о нем?
– Нет, – фыркнул отец. – Не помню такого подозреваемого.
Звякнул телефон – это Лена прислала информацию по Морозову. Бывший заместитель директора фермы, пропал пять лет назад. Вышел из дома и не вернулся, на учете в диспансерах не состоит, на потерю памяти не жаловался – здоровый, крепкий мужчина, пропавший без вести. Судом умершим не признан, но подан иск от наследников о признании таковым. Номер телефона и паспортные данные его супруги.
– Он пропал без вести семь лет назад. Замдиректора молочной фермы, около склада которой были убиты девушки. – Максим показал отцу фотографию Морозова.
– Хм... Я разговаривал с директором той фермы, но не с замом. Зачем мне зам, если такое дело? Конечно, они все переполошились, открещивались от этого охранника, как могли. Директор даже пытался мне занести, чтобы я упрятал их сотрудника за решетку и закрыл дело.
– А ты?
Отец надулся и поднял недовольный взгляд.
– Что за вопросы, Макс?
– Шутка.
Максим усмехнулся, закрывая папку. Да, дело предстояло не из простых, и Александр дал Максиму не больше месяца: найди либо послушников, либо сам кинжал. Долго это расследование в секрете держать бы не удалось – сыск рано или поздно насторожиться, что Максим истребует материалы по одному и тому же делу, придется посвящать их в поиски, придумывать убедительную причину поиска послушников ехид – какую-то более правдоподобную, чем возможность найти Кинжал Душ.
– Был рад увидеться, пап. Поеду домой.
Максим встал и протянул отцу руку, пожал и, сдав папку архивариусу, хотел было улизнуть из архива, но отец остановил:
– Поеду с тобой.
– Подбросить тебя до дома? – Макс резко развернулся.
Все, чего ему хотелось – выспаться, а не слушать нотации отца о том, как Максиму улыбнулась судьба, раз Александр доверяет ему такие задания.
– Я что, уже не могу чай у сына попить? – хмуро спросил отец.
– Хорошо, скоро как раз привезут ужин.
Максим знал: быстрее согласится – быстрее освободится. Тем более, у отца можно расспросить про это дело, возможно, вспомнить важные детали, которые Максим упустил в отчете. Признаться честно, Максим пока не знал, с чего начинать поиски. Решил связаться с супругой пропавшего, потому что единственной новой зацепкой было «МВР 8356» - комбинация на картине, которую журналистка заметила в доме Игната.
Пока Максим шел с отцом по коридору и слушал его, им навстречу вышел другой сальвар. Высокий, седой и статный, в очках без оправы и темном пальто. Увидев Макса, сальвар удивленно дернул бровями и, тепло улыбнувшись, подошел, чтобы пожать руку.
– Максим, рад тебя видеть.
Игорь Николаевич Вавилов был начальником сальварского сыска. Строгий, но слишком хитрый и умный, чтобы быть прямолинейным – это был настоящий волк следствия с уже поседевшей шкурой, но прежней хваткой. Такой Акела еще долго не промахнется, и будет грызть ехид, небуллу и остальную нечисть. Под его руководством начинал работать Александр, и несмотря на то, что Пожарский раскрытыми делами зарабатывал авторитет себе, он невольно укреплял его и своему начальнику. Фигура Игоря Николаевича была непререкаема, таких сальваров уважали не только в одном доме – но везде, о них складывали легенды, и Максим помнил, как перешептывались об Игоре Николаевиче в школе, когда еще Александр его не затмил своей славой первоклассного сыщика.
Теперь по следам ехид бегал Александр, а Игорь Николаевич руководил сальварским сыском. Спокойно и достойно, но отцу Макса все равно что-то да не нравилось. Возможно, то, что этот пост занимает не он сам.
– Ты к отцу?
– Ко мне, – кивнул отец.
Макс не хотел врать. Александр сказал не распространяться о Кинжале и о возрождающейся силе воды, но сказать о деле было можно. Тем более Игорь Николаевич легко проверит цель визита Макса, стоит только спросить у секретарей, куда Максим ходил и что запрашивал.
– Да, к отцу, и по одному делу заезжал поинтересоваться.
Игорь Николаевич прищурился – так молча спрашивал Макса, какое именно дело.
– Жертвоприношение восемь лет назад в Мошково.
– Мгм, – Игорь Николаевич нахмурился и задумчиво кивнул. – Кажется, Стас, ты его вел.
– Да, Игорь Николаевич, я помогал Максу разобраться с делом.
– А в чем вопрос? – Игорь Николаевич посмотрел на Макса. – Чем сможем – поможем, ты знаешь, Максим. Дело, насколько я помню, было кровопролитное, но понятное. Нечего там копать.
Он говорил одно, но Макс читал в его глазах другое. Как будто Игорь Никлоавеич уже догадался, что Макс не от своего огромного желания полез в архив за старым делом, а по приказу Александра, потому что тот, видимо, опять строит какие-то свои теории, которые окажутся правдой. Как всегда. Игорь Николаевич все понял и, разговаривая с Максом, на самом деле помогал ему избавиться от вопросов отца, которые бы тот непременно задал, не успокой его Игорь Николаевич своим:
– Стас, надеюсь, сотрудничество боевому отделу оказано в полной мере.
Отец рассмеялся.
– Обижаете, Игорь Николаевич.
– Обиделся это я, Стас, когда ты отпустил сына на боевой факультет, не уговорив поступит в сыск, – пожурил Игорь Николаевич отца и тепло улыбнулся Максу, снова протягивая руку. – Рад был повидаться. До встречи.
– До свидания, Игорь Николаевич.
Они пожали друг другу руки, и Игорь Николаевич хлопнул Максима по плечу, задорно сказав:
– Ух, вымахал! Орел!
Подмигнул и ушел дальше по коридору к себе в кабинет. Максим проводил его взглядом:
– Ночь уже почти...
– А он разве спит? – фыркнул отец. – Вампир, видит Закат. Кровь только нашу пьет... Вот я вчера попросил дать мне отгул...
Макс усмехнулся и пошел с отцом к стоянке. В чем-то он даже был согласен: Игорь Николаевич – не человек, потому что такой нюх у человека быть не может. Случившееся в Мошкове было огромной трагедией, получило резонанс и до сих пор в то место даже дачники не приезжают, а вода у озера считается проклятой.
Но никто из людей не знает, сколько таких трагедий предотвращается, благодаря сальварскому сыску, работе боевых сальваров, разведки. И слова «восемь лет назад» – значат не только то, что дело старое, они значат, что восемь лет ничего подобного и страшного не случалось. Они значат восемь лет тишины и спокойствия. Восемь лет успешной борьбы, потому что кровь-то все равно проливалась – но сальварская, а не человеческая.
В машине отец рассказывал про свое новое дело и коллег-сволочей, потом про рыбалку и отпуск, который провел с друзьями. Максим слушал в пол уха, по пути домой размышляя: надо наведаться к вдове Морозова – поговорить. Странно, что он пропал только через год. Если он был послушником и его решили убрать – почему так поздно? Может быть, он что-то натворил, отказался выполнять приказы или попытался отречься от порченной магии? А если он не был спутан с ехидами? В таком случае его незачем было убивать. Но какая роль у него в этой истории, раз он записан на картине у Игната Бордачева...
– Ты слышишь меня?
– Да, пап, я согласен, работа у тебя адская.
– Ух, хоть покормишь отца. Дожил наконец-таки, когда ты меня кормишь, а не я тебя. Ну-ка, что у нас там? Охо-хо, а Лена твоя молодец! Я думал, гамбургеры да суши, а тут и мясо и картошка!
Отец распаковывал лотки с едой и довольно бурчал, что ему бы и самому секретарша не помешала. Максиму она зачем? Так, блажь наследника, больше для статусности, чем для дела.
– Я в сыске уже двадцать лет, даже больше, а продвижения никакого.
– Ты начальник отдела, – Макс пожал плечами. – Как будто дальше уже некуда.
– Пф, – отец фыркнул, вонзая вилку в картофелину. – Есть куда, сынок, в начальники всего сыска.
Максим улыбнулся, но отец заметил.
– Что смешного я сказал?
Мог бы разгореться конфликт, как он всегда рождался из-за улыбки Макса «не по делу». Но так легко Максим позволял вывести себя на эмоции в детстве, а сейчас знал и умел с собой совладать.
Александр научил.
– Смешно, что тебе нужен этот геморрой, пап. Любой косяк – и от Павла, в первую очередь, Вавилову прилетает. Тебе это надо?
– Мелкий ты еще, – махнул отец рукой. – Прилетает – значит за дело. Трудностей я не боюсь.
– А за чужие ошибки отвечать не боишься?
Отец вздернул бровь. Максим смотрел прямо и спокойно, со странным ощущением в груди: словно он был старше и больше того, с кем разговаривал. Когда-то они сидели за другим столом, в другой квартире – в квартире отца, где он объяснял Максиму какие-то вещи. Делал он это редко, когда хватало времени и желания, бросал что-то и с недовольством разжевывал, потому что Максим иногда задавал глупые вопросы или говорил что-то такое «недостойное» наследника дома Байкала.
А сейчас они поменялись.
– Сыск не сработал тогда, – объяснил Макс. – Александр был в больнице, направление по предупреждению деятельности ехид подорвали. Разведку никто не скоординировал, боевые сальвары спокойно легли спать, потому что в сыске проворонили готовящееся жертвоприношение. Ты разговаривал с родителями тех девчонок?
– Нет, Вавилов, – отец опустил глаза в тарелку и стал лениво ковырять мясо. – У меня и так было много мороки, Макс, я разгребал это дело.
– Вавилова хотели отстранить от руководства сыском?
– Да, но Пожарский вступился. Его тогда только выписали, и он пришел на собрание братства, хромая и кашляя, но сказал, что Вавилова нельзя убирать. Хотя, если бы его тогда убрали, не факт, что меня бы поставили.
Не факт.
Они еще немного поболтали, но ничего нового от отца Макс не узнал. У него сложилось ощущение, что отец совсем не стал разбираться с этим делом, но Максим себя одернул: это сейчас есть странная картина, а Игнат Богдачев хотя бы слова в предложения может складывать – но тогда неизвестно, с чем приходилось работать. Возможно, зацепок не было никаких.
– Что у тебя с Евгенией?
Макс вынырнул из своих мыслей, поднимая голову, и недовольно изогнул бровь.
– Она заезжала ко мне на днях, привезла подарок на Новый год. Знаешь, она хотела пригласить меня и тебя на ужин, но сказала, что заезжала к тебе и ты ответил, что занят.
– Да.
– Макс, – вздохнул отец, откладывая приборы. – Ты же можешь выкроить пару часов для такой прелестной девушки? Она нужна тебе.
– Зачем? – Макс улыбнулся, откидываясь на спинку стула. – Я не люблю недотрог.
Он прекрасно знал, что отец разозлится и что именно ответит. Знал теорию под названием «Женя тебе нужна», знал все, что отец скажет, и просто завел его, чтобы отец, распаляясь в своих объяснениях, отстал от Макса ненадолго с вопросами и дал пару минут спокойно подумать.
Макс молча ел, делая вид, что слушает, а сам рассуждал: почему Богдачев записал цифры и отчасти они совпали с добавочным номером? Не номер машины, не что угодно другое – а именно добавочный номер? У него лежал журнал на вахте или он пытался позвонить? Но в показаниях написано, что он звонил только в полицию – и то лишь тогда, когда смог прийти в себя. Но причем тут эти цифры – не просто же так их выкинул на холст его воспаленный страхом мозг! С другой стороны, возможно, это просто частичное совпадение и «8356» значат что-то другое...
– ... статус и положение в братстве. И ты ей нравишься!
Начиналось что-то новенькое, и Макс ненадолго решил послушать, но мысленно поставил себе задачу – связаться завтра с психологом братства и показать фото картины, попробовать покопаться у Богдачева в голове со специалистом. Кажется, у психолога братства есть знакомый толковый психиатр.
– Ты слышишь меня?!
– Важнее, слышу ли или слушаю?
Отец закатил глаза и устало растер глаза.
– Макс, я был в твоем возрасте и помню, как сам хотел нагуляться, но рано или поздно нужно остепениться. У тебя не получится быть холостяком, как у Александра. Ему многое прощают из-за фамилии, чего тебе не простят. Если у дома Байкала опять не будет наследника...
Отец был далек от верхушек братства, а Макс вынужденно вертелся там с детства. Он слышал ссоры Александра с Павлом, его утаскивала от кабинетов Мария Константиновна Пожарская и пыталась отвлечь посторонними разговорами, но иногда, задумавшись, сама что-то причитала о сыне и муже. И Максим знал одно: Александру ничего не прощают. Каждый его промах, каждая ошибка и шаг – на глазах у всего братства. Максим может ошибиться, немного кто заметит. Если ошибется отец – не заметит вообще никто. Но Александр ошибаться не мог, потому что никому от Павла не прилетало так, как Александру, ни за одним сальваром на свете братство не следило так, как за ним.
Другое дело, что Александр не давал никому себя судить. Он был удивительным сальваром: помимо хитрости, ума и таланта манипулятора, он обладал страшной твердостью – страшной, потому что все пугались осуждать его или даже хвалить. Любой его успех принимался как данность, любая шибка... Что ж, Макс хотел бы посмотреть на того идиота, который бы смел на нее указать. Никто не знал, что за это будет, но никто не пробовал. Свои ошибки он не считал слабым местом, поэтому никто туда не решался бить, и иногда Макс думал...
А у Пожарского вообще есть слабое место?
– Так что своди девушку в ресторан. Я с вами, конечно, не пойду, – папа хохотнул, вытирая руки об салфетку. – И что значит «не нравятся недотроги»? Это чистая девушка, Макс, и я не про постель, а про душу. Ты будешь у нее первый и вся ее любовь будет только твоей. Прости, сынок, но что ты видел в своей разгульной молодости кроме доступных шалав?
Макс криво усмехнулся. На самом деле, ему было очень смешно, но он должен был играть понимающего сына, с тоской и грустью принимающего отцовскую правду.
– Не огорчай меня. Ты же не прыщавая жертва пубертата, которому лишь бы перепихнуться с кем-то. У тебя все карты, Макс. Сколько бы у нас ни было разногласий с твоей мамой, но кое в чем я с ней солидарен: ты красив, силен, умен, обладаешь властью. Тебе бьет в голову мысль, что любая девушка готова валяться у твоих ног, но нельзя дать этой мысли поразить мозг! Я не тороплю тебя...
– Но намекаешь, – спокойно кивнул Макс. – Я понял, пап, свожу Женю в ресторан. Может, она хотя бы в щеку меня чмокнет.
– Я уверен, что у вас все тормозиться из-за тебя. Как Александр смотрит на ее кандидатуру?
Никак. Александру было абсолютно плевать, с кем Максим спит, на ком планирует жениться и будет ли после него у дома Байкала наследник. Иногда Максиму казалось, что Александра вообще не трогают вопросы продолжения династии, безопасности края и того, что там будет после его смерти. Поскорее бы спихнуть этот титул на Макса и уйти. И Макс откуда-то знал: Александр уйдет. Подождет, пока Максу будет лет тридцать, отдаст ему силу и тем же днем бесследно пропадет. Максима пугала эта мысль, но он с необъяснимой для себя точностью чувствовал: так и будет.
– Хорошо смотрит.
– Видишь, мы с ним мыслим одинаково. Роксана – самая уважаемая женщина дома Байкала, ее племянница – достойная партия. Самая достойная, Макс, а тебе нельзя размениваться на варианты подешевле, это подорвет твой статус. И вот еще...
Макс поднял глаза на отца и смотрел прямо. Долго. Пока отец говорил о том, как надо лебезить перед Павлом, что надо подарить Марине Константиновне на Новый год, и как часто звонить Александру, чтобы напоминать о себе и указывать на выполнение задания. Папа много говорил, но мало чего знал.
Он вообще ничего не знал. Ни про правила игры среди старших сальваров, ни про дело, в которое влез Макс, ни про его жизнь в целом. Когда-то давно отец работал с Александром в сыске, были коллегами, Александр иногда заходил на чай – папа очень старался и всячески к себе зазывал. Максим не мог понять, зачем папе дружа с мрачным и молчаливым дядей, пока однажды не попался Александру на глаза, выбежав к маме на кухню. Встретился с Александром взглядом, вякнул что-то дерзкое и... наверное, стал заметным. Он понял, зачем Александр занимался с ним и знакомил со своей семьей слишком поздно, как слишком поздно поняла и мама – Александр нашел себе наследника.
И папа был очень рад, что его план сработал.
– Ладно, сын, был рад видеть. Я пойду.
Они встали, пожали друг другу руки, и Макс дежурно предложил подвезти отца до дома. Но отец вызвал машину и сказал, что доберется сам. Только у порога, надев пальто и обняв Макса на прощанье, спросил строго:
– К матери заезжал?
– Конечно, – соврал Макс.
Он знал, что отец не будет проверять. Они не разговаривали лет десять.
– Молодец. Бывай, сынок.
Ушел, и Макс закрыл дверь. Как только щелкнул замок, воздух в квартире как будто перестал быть таким густым и душным. Макс только сейчас понял, что его раздражал все это выключенный свет в гостиной, хотелось включить. Свет отвлек бы от посторонних мыслей, отвлек бы от старой невысказанной злости, глухими ударами стучащей железки в груди, которой по какой-то глупости еще кто-то называл сердцем.
Макс был взрослый. Двадцать три года – приличный возраст для сальвара, и неприличный для звания старшего сальвара. Большие успехи в карьере, отточенное мастерство боя, стратегическое мышление, жесткость, иногда безжалостность, слава начальника одного из лучших отрядов дома...
Про все это помогал вспоминать включенный свет. А когда коридор тонул в полусумраке, Максу зло усмехался: отец столько наговорил про Александра, Евгению, Павла, Марину Константиновну, про их дела, слова и подарки – но ничего не спросил про Макса. Раньше та обида была большой, и выжигала душу. Да, лет в пятнадцать – восемнадцать Максим сбивал кулаки в кровь, громил груши в зале, рычал и бесился, требуя от отца хоть чего-то кроме слов «тебе очень повезло сынок, что Александр тебя выбрал».
Повезло, что отец променял его жизнь на повышение по службе?
Гормоны играли, подпитывая злость и чувство ненужности. Макс общался с отцом только по определенным поводам, потому что сил не было слушать про его домыслы относительно того, как Максу стоит завоевывать доверие Александра. Он не хотел быть наследником, но кому об этом скажешь? Папа бы выпорол, мама... Максим забыл, когда она последний раз звонила. Как только развелась с отцом, ушла в бизнес, встретила нового мужчину и обрадовалась, что у того был сын: нашла, кому дарить любовь и заботу, раз Максима у нее отняли – тренировками, занятиями, подготовкой и службой уже лет с семи. Макс не обижался на нее и не мог винить: не будет же женщина воевать со всем сальварским братством, отбирая своего сына из рук Александра и дома Байкала в целом. Не предательство, а смирение с судьбой. Хотя судьбой ли, если Макс с самого детства слышал от отца: «Все, что с тобой происходит - благодаря мне! Я устроил твою судьбу, сынок, наилучшим образом».
Звякнул телефон, и Макс очнулся: он так и стоял в темном коридоре, пусто смотря на коврик для обуви. Быстро достал из куртки мобильник и взял вызов.
– Алло?
– Привет, Макс. Кратко, что нашел?
– Есть зацепка. Замдиректора молочной фермы, пока не могу объяснить, что именно подозрительно, но проверю и сообщу.
Александр замолчал, и Макс знал, что так о делах не докладывают: ищу, но не знаю, что именно. Уже приготовился услышать четкие указания и недовольный тон, но вдруг:
– Стас приходил?
Макс про себя выругался и закусил щеку, подходя к окну.
– Да, только разошлись.
– Не спрашивай у него об этом деле, Макс.
– Я не сказал, что конкретно ищу.
– Дело не в том, что они могут что-то пронюхать. Вавилов уже наверняка знает, что я ищу и в каком направлении думаю – в секрете долго держать не получится. Не спрашивай, потому что Стас вряд ли знает то, что нам нужно.
Макс улыбнулся:
– Заботитесь?
Резкий и неуместный вопрос, но Макс злился: еще не хватало, чтобы Александр подтирал ему сопли, зная, как не любит Макс общаться с отцом.
– Ты мне нужен собранный. Стас тебя расклеивает.
Макс закусил щеку сильнее и кивнул. Александр на какое-то время замолчал, и Макс уже готовился получить за то, что тратить время впустую.
– Как сыграли?
– Выиграли, – кивнул Максим, вспоминая их последний матч. – «Атака» убралась к себе, а у нас в турнирной таблице два очка.
– Мгм, получается, не посрамили честь университета.
– Если бы не вся эта кутерьма, мы бы взяли студенческую лигу.
– Не раскатывай губу, там профессиональные хоккеисты. Вы бы выиграли, только если бы разрешили махать клюшками.
– Деремся мы лучше, но катаемся тоже неплохо.
– Ну тогда пока возьми отпуск в сальварском университете и сосредоточься на учебе, хоккее и на моем задании.
Макс нахмурился, садясь на подоконник. Ему не нравилось, когда Александр давал поблажки.
– Я справляюсь и со своей работой, и с остальным.
– Это сложно, Макс – жить двойной жизнью. Я не жалею тебя, но мне нужен результат. Ты преподаешь бой, играешь в хоккей, учишься и только в свободное время выполняешь мое задание. Да, оно не подлежит огласке, но, если ты возьмешь отпуск не по моему распоряжению, а по причине, что тебе надо подтянуть хвосты в университете...
«Меня засмеет Геннадий Валентинович», – решил Макс, потому что старшему преподавателю боя в университете он и так не нравился, а тут еще такой повод поиздеваться: иди, мальчик, доучись сначала, а потом корчи из себя препода.
–... никого не нужно будет посвящать в наши дела.
– Хорошо, понял вас. Напишу заявление завтра.
– И по поводу Морозова. Я сейчас посмотрел – он пропал без вести.
– Да, – кивнул Максим, про себя удивляясь, как Александр за две минуты нашел то, на что у администрации ушло полчаса?
– Странно.
– Почему?
– Ехиды избавляются от своих послушников.
– Вы же сами говорили, что они оставляют их в разных городах, чтобы прикрыть тыл. Они вынуждены были оставить его в живых, хотя бы затем, чтобы он охранял Кинжал.
– Ехиды не выбирают себе в послушники семейных людей. Хотя вернее... либо они вербуют всю семью, либо убивают остальных, понятно? Послушники всегда одиночки. Ехиды могут шантажировать семьей, уговаривая принять черную метку, но потом они избавляются от всех. А у Морозова кто-то есть, раз тут указан номер, кому звонить.
Максу оставалось только согласиться.
– Это значит, что он не послушник, Макс. Не знаю, с чего бы ты решил проверить именно его, но ты на правильном пути: действительно странно, что он пропал через год после случившегося.
– Я все проверю, Александр.
– Хорошо. Жду результатов, и не забудь про пересдачу.
Макс фыркнул, а Александр глухо рассмеялся.
– Давай так, чтобы тебя дополнительно простимулировать. Если сдашь пересдачу – получишь от администрации разрешение на победу в матче через один. По турнирной таблице вы играете с «Громовержцами», а вы их особенно недолюбливаете, верно?
– Это детский торг, Александр, – хмыкнул Макс.
– Я тоже играл. И помню, что, когда мне такое предложил отец, я даже Витю подтянул до твердого хорошиста, лишь бы нам дали подольше побегать с клюшками. А Ворон был двоечником не только в сальварском университете, но и в человеческом. Так что думай, Макс. Я буду вне зоны доступа дня три, сам тебе наберу.
– До свидания.
Когда Макс сбросил трубку, усмехнулся и покачал головой. Все знали, как ловко умеет Александр дергать людей за живое и вынуждать делать то, что ему нужно. И ведь, черт возьми, выиграть хотя бы еще разок очень хотелось, особенно у «Громовердцев». В боях сальвары рисковали жизнью и от любой победы радости не было – только благодарность за то, что остались живы. Но спорт – другое дело, и за победой душа рвалась: вон она, вершина Олимпа, еще чуть-чуть, поднажми, поехали! И крики, сбросанные шлемы, клюшки, скинутые перчатки с криком: «Да!»
Макс вздохнул и повернулся к столу, на котором лежали конспекты. Было двенадцать часов ночи, и до часу можно было это почитать. Раз даже Александр намекнул, что Максим не справляется, нужно увеличивать коэффициент полезного действия и уменьшать долю самостоятельного вовлечения в каждое задание – сокращать издержки и улучшать результат. Пересдачу он может сдать только самостоятельно, а вот найти новые зацепки...
Макс посмотрел расписание первого курса факультета журналистики, но потом придумал лучше: спросил у Савы, когда он в следующий раз играет в баре. Была ночь, но Сава ответил: «Завтра в девять начинаем. Что, патруль?» Максим его успокоил, сказав, что просто планирует прийти вместе с Ульяной и Филом.
– Вот тебе и Нью-Йорк, – подкинул телефон и поймал, крепко сжав в руке, – детка.