Свет. Сын заката

В Мошково снег почти не чистили, разве что разгребли у дороги – и то наверняка сделал кто-то из местных. Доехать можно было только до начала дороги, поворачивающей от трассы налево, к автобусной остановке, где Максим и Ян бросили машины. Дальше они шли пешком, и Фил вслух проклинал снег, зиму, холод и блеклое белоснежное небо.

– А Пушкин любил зиму, – спокойно перебил Сава мат Фила. – Она чистая, особенно у нас.

– Какая мне разница до ее чистоты, если мы волочимся по сугробам уже полчаса.

– Устал? – надсмехаясь, Ян пихнул Фила в плечо.

Фил разозлился и, сваляв из снега снежок, кинул в Яна. Но снег был рыхлый, на улице стоял мороз и снежок рассыпался, не долетев до цели. Тогда Ян стал просто швыряться снегом в Фила, натужно ворча: «Получай!». Кинул еще горсть, Фил попытался отмахнуться и подпустил Яна ближе, они схватились и повалились в снег... Как дети.

Максим с Савой переглянулись, смотря на этих двух дураков, которые катались по снегу, запихивая друг другу за шиворот. Сава был миролюбивым сальваром, и Макс находил мудрым его позицию не вмешиваться. Его спокойствию и умению видеть в жизни хоть что-то прекрасное после того, как от половины вылазок иногда глаза застилало кровью, Макс завидовал.

– Ребята, – тихо позвал Сава, прислоняясь спиной к ближайшему дереву. – Давайте жить дружно.

– Ах ты Леопольд недоделанный! – рявкнул Фил и бросился, чтобы схватить Саву за ногу и тоже повалить.

Но Сава исчез, Фил растерялся на миг, а Сава шагнул в сторону и появился уже за его спиной, рядом с Максом.

– Это что получается! – встал Ян, отряхивая штаны. – Если он Леопольд, мы мыши?

Грозно посмотрел на Саву, и в его взгляде было предупреждение: только попробуй кивнуть. Сава миролюбиво приподнял руки, уговаривая всех успокоиться, и за него ответил Макс:

– Мы на задании. Дом в конце деревни, исчезнем здесь, обойдем дом с другой стороны, войдем, осмотримся, а потом появимся, чтобы никто нас не заметил.

Сава с грустным вздохом оглядел притоптанный снег. Когда Фил отряхивал Яну спину, делал это специально сильно, Ян извернулся и снова начал пихаться. Они бы снова подрались, но Макс грозно посмотрел в их сторону, и оба успокоились. Они отвели от себя свет и единственное, что выдавало их присутствие – следы на снегу. Сальвары умели ходить бесшумно, это называлось световым шагом, но не все законы природы были им подвластны, и снег проминался под ногами. Поэтому Макс решил обойти дом со спины, чтобы хозяин дома не перепугался дорожек от их ног у калитки. Судя по материалам его дела, до конца в себя Игнат Богдачев так и не пришел, мог еще подумать, что теперь пришли по его душу.

Через забор и перелезать не пришлось: у него была оторвана одна деревяшка. Они вошли в захламленный двор, где в снегу были прикопаны старые доски, куски шифера и гора черепицы, накрытая брезентом. Стоял парник с подранными целлофановыми краями, которые развеивались на сухом холодном ветру, недалеко был открыт сарай, от него к дому вела протоптанная дорожка. Макс зашел в дом первым: дверь была открыта, пошатывалась на слабых петлях – и это насторожило. Переглянувшись с остальными, он аккуратно шагнул за порог, бесшумно ступил на изъеденную голодными мышами и молью ковровую дорожку. Осмотрел голые стены с прибитыми гвоздями для курток, пошел дальше к белой обшарпанной двери, толкнул ее и вошел на кухню.

Из окна лился белоснежный свет, рассеиваясь о сетку ажурных занавесок. Он освещал маленький стол, на котором была разложена газета. Макс зло усмехнулся, когда увидел, что это именно та, в которой работает назойливая журналистка. На газете лежали ошметки развороченной сушеной рыбы, стояла бутылка водки и стакан. Раковина фанерной кухни была засыпана грязной посудой, холодильник тарахтел, а за рамой окна скопилась горсть дохлых мух.

«А он вообще живой еще?» – спросил Фил по сальварской связи.

Принимающий янтарь чуть полыхнул, и Максим ответил:

«Если он пьяный заснул где-нибудь в сугробе, нам придется его приводить в себя».

Но не успел Фил возмутиться, как в коридоре снова заскрипела дверь. Макс допускал, что до охранника ехиды могли добраться первыми, наслав послушников. Убит он или завербован, Максим не знал, поэтому осторожничал. Приказал своим приготовиться, сам отошел к подоконнику, прислушиваясь к мягким торопливым шагам, а за ними – грубым и тяжелым.

– Послушайте меня...

– Кто ты такая!

Дверь открылась, ее пнул ногой здоровый бородатый мужик, больше похожий на одичалого медведя, чем на человека. В толстой телогрейке, местами дырявой, в потрёпанном свитере и валенках, с топором в руке, он пихнул вперед себя какую-то девчонку и недобро прищурил заплывшие глаза.

Если челюсть и вправду могла отвалиться, то Фил свою потерял. Ян отпустил брови лететь к потолку, и даже Сава, всегда спокойный ко всем неожиданностям, нахмурился, удивившись, когда на стол, вляпавшись рукой в рыбьи ошметки, свалилась журналистка. Поморщилась, отряхивая ладонь, и снова посмотрела на охранника.

– Я спросил, кто ты такая! – рявкнул он.

– Меня зовут Катя. Я журналистка.

Дед нахмурился, словно ее не понимал, а ведь то вполне могло быть: пьяный, невыспавшийся чокнутый – он мог придумать себе, что она ведьма и просто зарубить.

– Журналистка?

– Да.

У нее была приметная красная куртка, волосы она заколола высоко, так удачно открыв шею, чтобы любой пьяница попал по ней топором.

– Я пришла к вам, чтобы поговорить. Опустите топор.

– Пошла вон отсюда.

– Игнат Викторович, я пришла поговорить и просто так не уйду.

– Пошла! Вон! Отсюда! – заревел охранник, тряхнув ее за руку, и угрожающе перехватил топор. – Я башку тебе сейчас снесу!

Он стоял так близко к ней, что Сава, оставшийся за спиной мужика у двери, приготовил оружие, чтобы не дать пьянице зарубить девчонку. Но если Фил, Ян и Сава испугались за нее, то Макс, которому повезло стоять через стол и наблюдать за этим со стороны, видел, что девчонка не испугалась вовсе. У ее виска замер топор с цветами ржавчины и вычищенным лезвием у края, но она даже не моргнула, упрямо глядя в глаза мужика.

Послышался щелчок. Едва слышный, но сальварский слух его уловил, а охранник, округлив глаза, опустил взгляд вниз, где к его толстому брюху, замотанному в драный свитер, прижимался пистолет. Макс видел в остекленевших глазах, что охранник уже подумал, будто в него выстрелили, но на самом деле девчонка просто сняла предохранитель и, пользуясь минутным замешательством, тут же сказала:

– Восемь лет назад вам запретили рассказать правду, но сейчас за вами никто не следит, а мой шеф и я хотим разобраться в том, что случилось. Вы можете нам помочь найти виновных или отрубить мне голову. Но если вы выберете второе, вы действительно станете убийцей, а ведь тогда, восемь лет назад... – она спокойно вернула предохранитель и убрала пистолет от живота мужика, – никого не убивали.

«Что нам с ней делать?» – спросил Ян.

«Ждём», – скомандовал Макс, садясь на подоконник за спиной и складывая руки на груди.

Ему даже стало интересно, чем закончится эта бравая и глупая попытка докопаться до старых тайн. Но – Макс должен был признать, – у девчонки получилось смутить человека, который только что хотел ее прикончить или хотя бы выгнать. Он опустил топор, грубо пихнул ее в сторону, и Сава едва успел отскочить, чтобы журналистка не напоролась на него, влетая в стену. Мужик плеснул себе водки и залпом опрокинул, с грохотом поставил стакан на стол и сказал:

– Уходи.

– Помогите мне, – осторожно попросила она, пристально глядя на его лысый затылок. – Игнат Викторович, вас оправдал суд, но хоть кто-то продолжил искать тех, кто это сделал? Мне нужно знать, что вы умолчали тогда. Видели ли хоть кого-то...

– Ты такая же, как все... – выдохнул охранник и налил себе еще водки. Выпил. – Шавка, гавкающая из-за угла.

Снова водка, он пил ее шумно, много, большими глотками и морщась после каждого. Смотрел в окно за спиной Макса невидящим взглядом, был там, в своей сторожке недалеко от берега озера, и видел не заметенную снегом улицу, а краснеющую воду огромного озера.

– Знаешь, сколько таких приходило ко мне...

Плеснул еще, но его руку придержали. Девчонка отобрала стакан, мужик недовольно к ней повернулся, а Макс увидел, что взгляд у журналистки изменился: из извиняющегося и виноватого стал жестким и злым, как-то потемнел, хотя глаза у нее были светлые. Лицо заострилось, тонкие брови до смешного грозно нахмурились. Она отставила стакан, проследив за своей рукой взглядом, и хмыкнула.

– Жалко, что это не помогает, да?

– Что?

– Водка. Одиночество. Изоляция. От своей головы не убежишь, Игнат Викторович. Всегда будет та кровь. Вода. Крики. Сколько бы вы ни выпили – вы все равно будете считать себя виноватым.

Он дрогнул.

– Потому что вы виноваты.

Его выражение лица на миг сделалось таким жалким, что он вот-вот бы расплакался, а девчонка, словно этого и ждала, ударила больнее.

– Если бы вы вызвали полицию чуть раньше, что бы было?

Он отшатнулся от нее.

– Вы сами загнали себя в это болото, вы глушите боль и злитесь на меня, потому что я пришла ее ворошить. И это так. Но я единственная, кто может вам помочь.

– Что ты несешь? – уже глухо и слабо прошептал он, садясь на расшатанный стул позади себя и закрывая голову руками.

Журналистка подставила себе табуретку. Макс знал этот прием: нужно смещать уровень глаз, чтобы оказывать разное психологическое воздействие. Сверху вниз – давление. Наравне – попытка помочь и расположить к себе человека. И когда журналистка окончила свою «атаку» на и без того расшатанную психику охранника, она сменила положение – села напротив него и заглянула прямо в глаза.

– Мой начальник, Роман Владеленович, умеет делать невозможное. Мы найдем тех, кто это сделал. Вы найдете, Игнат Викторович, и хоть на каплю искупите себя перед собой же. Скажите мне только... – она взяла его большие мозолистые ладони в свои маленькие ручки, подсела ближе, нагибаясь, и заговорила тише.

Сменила темп и убавила громкость – еще один трюк, на который полупьяный мужик повелся и завороженно наблюдал за ней – за всем, что она делает и говорит. Макс видел: охранник умолял ему помочь, он бы пошел за любым, кто сказал бы: «Я могу тебя спасти».

– Хоть что-то кроме воды, крови и веревок? Девушек же как-то туда притащили. На машине? Вы видели ее, какая она была?

– Совсем молодые... – его голос дрогнул. – Такие же, как ты... Красивые... Они были такие красивые и мертвые.

Он плакал, его некрасивое темное лицо тряслось и слезы лились по рыхлым щекам к бороде. Девчонка смотрела на него прямо и серьезно.

– Люди? Голоса? Хоть что-то вам знакомое...

Ее голос зачаровывал утопленное в саже сердце. Красивая девушка со следами морозного румянца на щеках – живая и прекрасная, как фонарь для пьяного усталого человека, который и не жил уже вовсе – так, существовал. Он смотрел на нее, как на ангела, забыв, кто она и зачем пришла, просто кивал, мутно щурясь и слушая, как завораживающе звучали ее слова:

– Я помогу, Игнат Викторович. Это пройдет... – она кинула косой взгляд на водку и рыбу.

Дрянь – решил для себя Макс. Мило улыбалась и гладила по рукам обезумевшего старика, дарила надежду, заставляла себе верить, хотя не понимала и доли того, о чем говорила. Актриса, психолог, журналист – словом...

Фальшивка.

– Они тебя тоже убьют, – сказал охранник, опустив тяжелые брови так, что они почти накрыли его глаза.

– Если их поймают и посадят – не убьют.

– Зачем тебе это?

– Я же сказала, я хочу помочь. – снова погладила своими руки его руки, не брезгая его грязной кожи. – Машина. Люди. Голоса. Знаки. Символы. Фамилии...

– Он назвал ее Аглаей.

– Кто назвал?

«Заткни его», – передал Макс, и Сава, бесшумно взяв за спиной у журналистки нож, заставил его исчезнуть, а в следующую секунду прислонил к горлу охранника. Тот вздрогнул. Он знал о существовании сальваров, успел увидеть их магию и поработать с ними. И взгляд его тут же прояснился, чары девчонки спали – он очнулся от ее ласково успокаивающего голоса и моргнул, сбрасывая слезы из глаз.

– Уходи, – снова грубо сказал он. – Пошла вон отсюда!

Несмотря на то, что ревел он, как шатун, девчонка только прищурила глаза, вглядываясь в его лицо. Сава шепнул на ухо мужику:

– Прогони ее.

– Пошла вон! – вскочил мужик, опрокидывая стул. – Ты не слышала меня? Убирайся отсюда! Я ничего не скажу нового, я все сказал следствию. Это дело для них, а не для школьниц.

– Да какая вам разница, кто будет в этом рыться, – встала девчонка. – Лишь бы не самому, так?

– Пошла вон!

Он снова схватил топор, отгоняя девчонку к порогу. Она отступила, не сводя с охранника недовольного взгляда.

– Послушайте меня, Игнат Викторович...

– Убирайся! Я полицию вызову.

– Вам больно и страшно, я понимаю...

– Паршивка! Выметайся из моего дома!

Он схватил ее за шиворот и тряхнул. Фил рванул помочь, но Макс взмахнул рукой, останавливая: полезно иногда получить по шее, чтобы больше не лезть. Охранник пихнул девчонку к стене. Она отлетела, ударившись лопатками, поморщилась, но не оставила попыток достучаться:

– Я могу вам помочь, и...

Дзын!

Ян рвано выдохнул, Фил округлил глаза, глядя на топор, впившийся в обшивку стены в сантиметре от виска девчонки. Лезвие вошло в стену, и рука охранника, ослабнув, стекла по рукояти вниз и упала, а сам он отшатнулся, испуганно глядя на девчонку. Макс нахмурился: если бы ее зарубили так глупо – было бы логично, но обидно: ведь Макс еще не узнал, что в этот раз она здесь забыла, и почему теперь работает на другого журналиста.

Максим ждал, когда она выбежит из дома. Теперь-то до нее должно было дойти, как она рисковала. Теперь-то она поняла, что не всегда ее манипуляции спасут шкуру – иногда может прилететь от пьяного обезумевшего мужика, и это хотя бы на секунду должно было врубить инстинкт самосохранения, который вымел бы ее с порога этого дома...

Девчонка медленно повернулась к топору и дернула головой, оставляя завиток своей кудряшки торчать из-под лезвия. Оглядела топор спокойно, с долей злости и надменной усмешки во взгляде, вторя ее глазам усмехнулись губы – она посмотрела на охранника разочарованно и зло.

– Легче?

Спросила грубо и резко. Низким вибрирующим в тишине голосом – как будто даже не своим.

– Я убью тебя, если не уйдешь!

– Не убьете. – Покачала головой. – Потому что вы не убийца, Игнат. Вы трус, вы даже разозлиться на меня не можете так, чтобы убить.

– Откуда ты взялась, а! – взревел он.

– Оттуда, – она спокойно кивнула на газету, что лежала на столе. – Что вас пугает, Игнат? Что вам не дает со мной поговорить?

Игнат отвернулся к окну, опираясь на подоконник. Его глаза забегали, он стал часто дышать и осматриваться, но найти сальваров взглядом он не мог, а потому только беспомощно сжимал мощными руками край подоконника.

Фил подошел ближе и осмотрел топор, потом на девчонку. Она вела себя спокойно, и Макс подумал... что слишком спокойно. Игнат мог промахнуться, он мог ударить спьяну и попасть – он мог ее убить, так какого черта она злит этого медведя дальше? Она бы могла хоть моргнуть для порядка...

– Вам не жалко меня?

– Что за чушь? – он повернулся и глянул из-за плеча.

– Они ведь были такие же, как я. Красивые, молодые, с добрыми глазами и звонкими голосами. Мне восемнадцать, Игнат. Почему вы на меня не смотрите? Боитесь, что увидите их?

Он отвернулся обратно и снова шумно задышал.

– Уже видите, – сама себе кивнула девчонка. – Скажите, если я выйду сейчас, меня схватят и потащат к озеру. Я буду кричать, умолять помочь, звать вас. Вы... – она прищурила глаза и спросила: – поможете?

Подоконник был хлипким и хрустнул.

– Вы спасете меня, Игнат?

Взгляд снова заметался, дыхание участилось, Игнат без сил прикрыл глаза.

– Или вы дадите меня убить? А что я могу, Игнат? Мне восемнадцать, я влюбилась в парня в школе и советуюсь с подружкой, как бы ему об этом сказать. Мне восемнадцать, Игнат, я уговариваю родителей разрешить мне надеть короткую юбку и отпустить с мальчиком погулять. Мне восемнадцать, Игнат, я мечтаю стать журналистом, и выйти за этого мальчика замуж. Мне восемнадцать, Игнат! И меня прямо сейчас тащат...

– Никакой опасности нет, мы ее проводим, – шепнул Макс на ухо Игнату и сбил нарастающую тревогу, которую вкладывала в свои слова журналистка, говоря громче и быстрее.

Когда Игнат услышал мужской голос, он вырвал его из той ночи и памяти о чужих криках. Макс дал толчок его мозгу: соображай и не паникуй. Опасности нет, мы же здесь, нас много, ты знаешь. Для того, чтобы окончательно вывести Игната из транса, Макс положил ему руку на плечо и сжал – мужской жест, жест поддержки и уверенности: все в порядке, просто прогони ее. И это помогло.

– Дура ты, – сплюнул Игнат, смело оборачиваясь. – Не лезь в это, девочка, и начальнику своему скажи, что...

– Что вы нам не поможете?

– Что это опасно.

Он хлестнул водки и протянул стакан ей. Девчонка взяла и, не веря своим глазам, всмотрелась в лицо охранника. Наверное, редко у нее не получалось добиться желаемого. Она была уверена в своих способностях, в своей внешности ангела и голосе сирены – в том, что она услышит сегодня правду. И она бы победила, если бы Макс ей и дальше разрешал расшатывать нервы Игната, но Максим молчал только затем, чтобы самому не пришлось напоминать Игнату о тех временах, чтобы расположить к допросу. Девчонка справилась, и сама настроила его на беседу, толкнула в прошлое, задела за живое – теперь допрос пройдет быстрее.

– Выпей и успокойся, – глухо посоветовал Игнат. – А потом уходи.

Девчонка опустила глаза на стакан и задумалась. Сава, стоявший рядом, неотрывно наблюдал за ней, пытаясь что-то высмотреть на ее лице. Сальвары могли видеть друг друга, если были сообщающиеся янтари: такие приспособления часто использовали в боях, когда нужно было стать невидимыми, но и не перерубить друг друга в потасовке случайно.

Она залпом выпила водку из стакана. Закашлялась, Игнат протянул ей кусок черного хлеба, и девчонка, шумно хватая воздух ртом, благодарно кивнула. Макс было счел ее дурой, но потом понял: это очередной шаг. Выпить с Игнатом – попытка сближения. Потому что как только девчонка отдышалась, она попробовала снова:

– Согласна, это успокаивает. Даже как-то легче стало.

И Игнат послушно повелся: улыбнулся, подошел ближе и похлопал ее по спине.

– В твои восемнадцать лучше к парням бегать, а не к пьяницам, как я.

Она криво и рассеянно ему улыбнулась, но снова закашлялась. Стала испуганно моргать глазами, попросила воды, замахала себе на лицо руками.

– Эй-эй, ты чего!

– Мне надо присесть.

С тумбочки она предусмотрительно свалилась, чтобы Игнат отвел ее в комнату. Он пытался ее выгнать, и взгляд его метался по кухне в поисках сальваров. Он как бы спрашивал: «Можно ей помочь?» Но, не наткнувшись ни на кого, решил, что можно. Отвел девчонку в комнату, усадил в кресло и помахал ей на лицо книжкой. Макс бесшумно вошел в комнату, пропуская Яна вперед.

– Воды, пожалуйста...

Комната была большой и пустой. Маленькая скрипучая кровать у окна, несколько застекленных шкафов с книгами и тюбиками красок. У стен стояли накрытые тряпками холсты, на столе у подоконника валялись листы и кисти. Максим подошел и увидел, что на листах черным грифелем нарисованы рваные, корявые картинки. Тени перемежались между собой, вырастали из графитовых штрихов, грозно нависали над тонкими контурами женских тел. Нападали, огрызались, тянули ломаные длинные пальцы, скалили клыки разинутых ртов, куполом накрывали семь душ – оставленных белыми пятнами посреди листов. Он штриховал весь лист, но девушек не рисовал, а обводил страшными рисунками, оставлял белые пятна в форме семерых девушек, и только грифелем вырисовывал их испуганные глаза.

Чернь и невинность. Художником он был бы хорошим, не стань сумасшедшим. И рисунки его были страшными, глядя на такие, хотелось разорвать и сжечь, выкинуть за окно, как плохой сон. Такими листами был забросан его стол, и Макс, приглядевшись к одному особенно внимательно, вдруг почувствовал дыхание у своей щеки. Повернул голову и тут же отшагнул, чтобы журналистка не задела его плечо подбородком.

Хитрая. Она иногда покашливала, оборачиваясь на дверь, но сама внимательно рассматривала рисунки. Один, который привлек внимание Макса, вытащила из-под вороха листов и, недолго думая, достала телефон, но разблокировать не получилось. Телефон сел.

– Гребаный холод, – шикнула она. Снова обернулась и, пока Игнат искал ей чистую воду и чистый стакан, девчонка сложила лист и убрала в карман.

Прошлась вдоль стола в поисках чего-нибудь интересного, но остальные рисунки были похожи друг на друга. Черные от грифеля листы и ореолы белого света в центре, испуганно сжимающиеся под натиском клыкастых фигур. Девчонка подошла к картине и потянула за край полотна. Тряпка осталась у нее в руке, открыв холст, на котором было много черной и алой краски. Протянуты к голубому свету руки, в другом конце – кровь и ножи, где-то как будто шелковые волосы и светлые локоны девчачьей головы, вода или небо – голубое, шесть одинаковых женских фигур – черные, семь связанных – белые, за некоторыми мазками прятались буквы, все разбежались по картине в разные углы, кто куда шел, кто откуда – было непонятно.

Но журналистка внимательно смотрела, как будто понимала, что и зачем тут нарисовано. Пробежалась взглядом по громким пятнам и остановилась на одном, в самом низу по центру была нарисована алым светом фигура, вырастающая из красного корявого пятна уродливым идолом. А подле написан номер: «8356». Макс присел с журналисткой рядом, тоже вглядываясь в надпись. Но скрипнула половица, и девчонка обернулась, увидела на пороге хмурого охранника со стаканом воды и резко встала.

– Ах ты дрянь, я думал, тебе плохо. Хотел тебе помочь.

Останавливаясь напротив него, она оглядела его фигуру, в два или три раза больше своей.

– Я тоже думала, что вам плохо. И тоже хотела помочь. Вот мой номер: если вам будет нужна какая-либо помощь, позвоните мне, Игнат. Уже говорила: я могу вам...

– Пошла вон, – рыкнул Игнат.

Девчонка поджала челюсть, сверля висок Игната недовольным взглядом. Она пыталась его убедить и как будто начинала подозревать, что ему кто-то помогает сопротивляться ее манипуляциям. Эти вопросы: «Что вам мешает рассказать? Чего вы боитесь?» - были заданы с тем, что интуитивно журналистка чувствовала: она ведет игру не с пьяным мужиком, а с кем-то другим, стоящим за его спиной, с тем, кто не дает упасть на пол, биться виском о доски и кричать, умоляя спасти. Она не знала, что играла с Максом, и партия была сыграна: журналистка проиграла

– Я ухожу, только у меня к вам убедительная просьба. Не говорите никому, что вы меня видели. Если у меня из-за вас появятся проблемы, я сделаю так, чтобы к вам ломилась толпа таких, как я. – Она пакостно улыбнулась и тише добавила. – С теми же вопросами. До свидания.

Кивнула, дерзко улыбнувшись, и ушла. Скрипнули старые петли, Игнат какое-то время молчал, оглядывая пустой коридор и прислушиваясь к скрипучим шагам на морозе. Потом посмотрел на стакан в своей руке и со вздохом сказал:

– Так вы пришли.

Макс подал знак, и все появились. Сава стоял у шкафа, Фил сидел на кресле, Ян очутился возле порога, а Макс кинул еще один взгляд на картину и встал.

– Вы обещали ее проводить, – поднял глаза Игнат.

– Проводим, – кивнул Макс и, позвав с собой Фила, приказал Саве и Яну начать допрос.

– Добрый день, Игнат Викторович, мы пришли поговорить о том же самом...

Макс услышал обрывки диалога, но, выходя с Филом на улицу, снова исчез, а шаг сделал бесшумным. Они прошли за журналисткой со двора и вышли на проселочную дорогу, заваленную снегом, только две накатанные машинами колеи позволяли идти и не проваливаться в сугробы. Примятый снег хрустел под ее ногами, пятно ее красной куртки ярко выделялось на белом фоне деревенской зимы. Тут почти никого не было.

«Пошли назад, сама доберется», – сказал Макс.

«Шах, давай хотя бы до остановки проводим».

«Не ты ныл, что мы полчаса ползли по сугробам? До автобусной остановки не меньше».

«Возвращайся, я сам ее провожу», – Фил издевательски хмыкнул.

Макс наблюдал за ней. Девчонка злилась, пытаясь дышать ровно, спрятала руки в карманах и в какой-то момент остановилась, задрав лицо к небу. Прикрыла глаза, белоснежный свет стек по ее смольным волосам и шее, холодное солнце потянулось лучами под шарф, облило покусанные морозом щеки и нос, дрогнуло бликами на замерзших ресницах...

«Хорош», – Максим глянул на Фила, который приказывал свету рисовать из девчонки снежную принцессу.

«Да брось».

– Твою мать, – вдруг сипло выдохнула она.

И ничто бы больше не сделало из нее принцессу. Макс хмыкнул: вот так, Фил, твои нарисованные принцессы красивые только снаружи. Но некоторым этой красоты вполне хватало, и слева со стороны участка, около которого стояла темная припорошенная снегом машина, раздалось:

– Алло, чикуля, потеряла кого?

Прошелестел снег, приминаясь под калиткой. Со двора вышел парень, держа в руке бутылку открытого пива и, развязно усмехнувшись, пробежал по журналистке похотливым взглядом. На пороге их хлипкого дома появился его друг – в куртке на майку-алкоголичку и в валенках. Он покачивался, опираясь двумя руками на своды крыльца, и щурил глаза от яркого солнца. Увидев девчонку, почесал пах.

– Ты одна тут?

Журналистка отвернулась от неба и, кинув беглый взгляд в сторону двух парней, наконец-то поняла: вляпалась. Смятение проступило на ее холодном лице только на мгновение. Она тут же нашла, что сказать:

– С дедом и отцом. А вы?

– А мы одни. Зайдёшь погреться?

– Спасибо, я дома погреюсь.

Сунула руки в карманы и пошла дальше. Парни за ее спиной переглянулись, и тот, что стоял на пороге, сделал жест: шлепнул пару раз ладонью по кулаку, кивнув в сторону девчонки, чтобы его друг ее догнал. Тот, что держал бутылку с пивом, понятливо хмыкнул и пошел за журналисткой.

– Эй, чикуля, подожди. Мы же соседи.

– Не видела тебя раньше.

– Стой! Хорош заливать, нет у тебя ни отца, ни деда, тут вообще кроме того чокнутого никто не живет.

– А вы тогда что тут делаете?

– А чего таким теремкам зимой простаивать? Да не ломайся, пошли, это Денчика дом. На, хлестни пива...

Он резко дернул ее за руку, разворачивая, и не успел Фил подойти, чтобы вправить «озабоченному» мозги, как журналистка резко дала ему ногой по голенищу и, вырвав руку, бросилась бежать.

– С... Ден, догони ее! Тварь, гадина! Стой!

Фил рванул за ней, не спрашивая разрешения, и Макс был вынужден пойти за ним. Интересно, на что она надеялась. Далеко по снегу не убежишь, парни отставали от нее лишь потому, что один хромал, а другой вылетел из дома в валенках.

Девчонка бегала быстро, но так же быстро устала. Залетела в опустевший коровник и, переваливаясь через ухабы снега на входе, заползла внутрь. Макс с Филом вошли за ней.

«Надо ей помочь!» – сказал Фил.

«Что мне сделать? Отрубить им что-то?».

«Почему бы таким гнидам и не отрубить».

«Фил, они еще ничего ей не сделали».

«Предлагаешь подождать?»

Макс закатил глаза и глянул на вход, где на дорогу выбежали два отморозка, один из которых материл все, что видел, и обещал расправу. Коровник был пустой, дверей почти не было, в дыры между стен замело снега, стойла были опустевшими, у них шатались калитки. Девчонка аккуратно выглянула из-за своего укрытия и убедилась, что отморозки решили проверить в коровнике.

– Да куда ей еще тут деться!

– Слушай, а если она тут реально с кем-то? Вдруг потом опознает нас.

– Ага, а чего тогда драпанула? Кто тебя опознает, мы в этот дом вчера ввалились. Ты хоть знаешь, чей он? Вот и я нет.

Журналистка слушала их, досадливо прикусила губу и молча взвыла. Но вдруг нахмурилась, уставилась вперед себя, и в тот момент ее брови дернулись, словно пускали в голову мысль. Она резко расстегнула куртку и скинула ее с себя на снег. Потом задрала свитер и стала расстегивать ремень.

Фил второй раз за день удивлялся так, что Макс услужливо подтолкнул его челюсть на место. Фил недовольно дернул головой и выразительно кивнул на девчонку:

«Что она делает?»

«Не знаю», – едва сдерживая смех, отвечал Макс. Он привалился спиной к столбу свода и, сложив руки на груди, просто наблюдал за этим шоу.

Девчонка вытащила ремень из шлевок и застегнула, чтобы сделать петлю. Закинула себе за спину и просунула в нее руки, надевая, как жилет. Тихо подняла куртку со снега, когда услышала, что один отморозок к ней приближается и зовет:

– Цып-цып-цып... Птичка, иди сюда.

Просунула руки в рукава куртки и вытащила из заднего кармана пистолет. Прижалась спиной к стене, вытянула шею и, как только лицо парня поравнялось с ее, приставила дуло ему к виску. Он замер – и этой секунды ей хватило, чтобы дать ему коленом в пах, дернуть за воротник и пихнуть к стене.

– Вякнешь хоть слово, я тебе яйца отстрелю, понял?

Рыкнула так, что у парня побелело лицо. Он ничего не понял, просто замер и в ужасе распахнул глаза, бездумно глядя вперед. А когда подошел его товарищ, умоляюще глянул на него, чтобы тот не делал глупостей, потому что дуло пистолета прижималось прямо к паху. Девчонка хмуро оглядела второго.

– Вы кто такие и какого черта здесь делаете?

– М-мы... Мы просто хату искали... Все знают, тут никто не живет. Дома целую зиму стоят, ну мы и х-хотели...

– Просто выпить, – севшим от ужаса голоса добавил второй. – Своей хаты нет... Мы просто... Просто выпить...

– Вашу мать! – рыкнула девчонка и резко отпихнула от себя того, кого держала на мушке. – Вы, два дебила, мне чуть не сорвали операцию!

Один поднял другого, и они обнялись, глядя на девчонку.

– Что смотрите, тупоголовые? Вам жить надоело или что? Тут операция будет вечером, я смотрю, где снайперов рассадить. Вечером товар картелю передают, специально выбрали глухое место, а тут два идиота по чужим дачам лазят. Да вас бы застрелили, если б не я!

– Ты че, мент? – не поверил один, косясь на ее ствол. – Ксиву покажи!

– Не мент, а полицейский, – журналистка эффектно отодвинула и скинула затвор.

В тот момент Макс понял, что это зажигалка. Затвор не отодвигали в холостую, так перезаряжали патрон, а девчонка ни разу не стреляла. Да и больно легким он выглядел у нее в руках.

– Я что, дура, ксиву на задание носить. Я курьер, недоумки, меня пришьют, если узнают, что я под прикрытием от наших.

– Да ты гонишь! Тебе лет-то...

– Ага, кобуру тоже просто так напялила, – она чуть стянула край крутки и показала отморозкам ремень, обхватывавший плечи. Открыла ровно на секунду, чтобы успели увидеть, но не успели подумать. – Недоумки, вашу мать, поэтому и взяли, что я на полицейского не похожа.

Она выдохнула, нажав пальцами на глаза, сделала вид, что пытается унять злость. Пробормотала что-то вроде: «Застрелить вас нахрен», и бросила взгляд в их сторону, чтобы убедиться: достаточно напугала. Два идиота, видимо, были для нее легкой добычей – она подошла к ним и доверительно снизила тон:

– Значит так. Родные, близкие, кто-то кроме вас в том доме есть?

– Нет... – озадаченно нахмурились они.

Ловко она их купила на «возможность помочь операции», разговаривала так, будто прямо сейчас скажет им идти и занимать чердаки вместо снайперов.

– Хорошо, – серьезно кивнула журналистка. – Тут через пару часов начнут прибывать СОБР и ОМОН, дислоцироваться приказано в пустых домах, поэтому забирайте оттуда свои монатки, пока все не потоптали. Лучше бы вам уехать, потому что может начаться перестрелка, в случае которой приказали класть всех. Не разбираясь! Давайте, мальчики, хорошо, что я вас увидела, а не коллеги...

Она смешно жевала губы и дернула носом как «крутые копы» в кино, разве что не сплевывала на пол. Отморозки завороженно слушали ее и жались друг другу крепче. Любой приступ осознанности она давила грубыми словами и угрозой их жизни. В конце тон ее смягчился, настроил на то, что всем здесь хотят помочь и спасти жизнь. Девчонка даже сделала вид, что поведала детали операции: ей приказано осмотреть деревню, передать начальству, где удачно дислоцировать снайперов. Когда парни уходили, они благодарили ее, а один едва ли не плакал, руки его тряслись, как и подбородок – то ли от холода, то ли от мысли, что такие «выходные загулы» могли закончиться сегодня перестрелкой.

Когда они оба вышли из коровника, журналистка проследила за ними. Подкинула в руке пистолет, поймала и поцеловала, довольно улыбнувшись и снова становясь девочкой из «опера». Хихикнула, заправляя волосы за уши, и убрала пистолет в задний карман.

– Два дебила – это сила...

Фил тужился, чтобы не смеяться. Он гоготал с закрытым ртом, как лягушка, весь покраснел, скрипел зубами и терпел – но воздух все равно вырывался из его носа. Но Максу было несмешно: ему даже хотелось, чтобы ее припугнули. Конечно, никто бы не дал ее изнасиловать, но отвадить эту муху от приключений было нужно.

Она дождалась, пока ее несостоявшиеся насильники прыгнут в машину и уедут, а потом огляделась. Коровник был старым, местами его шифер провалился, в дыры засыпало снег. Тут было много пустого места, воздух дул из дыр между бетонных стен, старые мощные двери застряли в высоких сугробах и не шевелились. Здесь было холодно, тихо и мрачно. На железных трубах болтались обветшалые ремни, под снегом сгнило сено, от ветра по земле стелилась легкая поземка.

Журналистка осмотрелась и выдохнула, клуб пара поднялся, исчезая в воздухе. Проследив за ним, она достала из кармана куртки лист бумаги и, глядя на одну деталь, которую они с Максом приметили вместе, подошла к железным поручням, за которыми некогда стояли коровы. У ворот коровника стояла небольшая ржавая газель, и девчонка, присев подле машины, начала раскапывать снег, которым замело по окна. Откопала до ручек дверей и внимательно осмотрела эмблему товарного знака молочной фермы. Снова на лист. Снова на эмблему.

«Что она делает?» – спросил Фил, когда пришел в себя.

Макс не ответил. Он внимательно всматривался в ее лицо, глаза и мысли, которые проносились там с бешеной скоростью. Максим пытался понять, поняла ли она. Ему уже не казалось, что она случайно сюда забежала, вообще перестало казаться, что она хоть что-то делает случайно! Девчонка быстро встала и вышла, проверила табличку на входе в коровник и, слезая с сугроба, все-таки неудачно свалилась в снег. Заворочалась там, как воробушек, но выпрыгнула и, проклиная зиму, застегнула куртку и направилась к автобусной остановке.

Максим подошел к выходу и неотрывно следил за ее фигурой, пока она не стала точкой на горизонте и не остановилась где-то за белоснежным полем, у остановки. Удачно приехал автобус, и Макс зашел обратно в коровник, сел около машины и откопал номер, потом вышел наружу и увидел табличку с выцветшей картинкой эмблемы компании, которой принадлежал коровник.

– Ты мне что-нибудь объяснишь? – разозлился Фил. – Я ничего не понимаю, чего вы ходите оба туда-сюда?

«Хорошо бы она тоже ничего не поняла», – про себя подумал Макс, но надеяться на это себе не разрешил: слишком умные и хитрые глаза были у журналистки.

– Пошли назад, мне надо задать ему пару вопросов.

Когда они вернулись, Сава и Ян вели допрос в комнате. Игнат сидел на диване, понуро опустив голову, бездумно кивал и полушепотом отвечал на вопросы Савы, но вздрогнул, когда Макс резко зашел и замел в теплую комнату холод. Игнат поднял на него глаза – на миг, а Макс увидел в них испуг, который Игнат пытался скрыть за пеленой алкоголя, слез и горя, но девчонка знатно расшатала его нервы, и теперь лгать было не так просто.

– Кто там был еще? – строго спросил Макс.

– Я все сказал следователю. Все сказал вашим...

– Кто. Был. Еще?

Игнат затряс головой, и слезы градом покатились из глаз, а мутный взгляд невольно стрельнул к картине.

– Три буквы и четыре цифры, – Макс кивнул на картину за своей спиной, нагибаясь над Игнатом. – Что это?

– Я написал эту картину в бреду. Еще в психбольнице.

– Вот это – кто?

Макс выхватил из воздуха янтарный меч и отвел себе за спину, не глядя, а конец лезвия уткнулся в холст – прямо в алую вырастающую из кровавого пятна фигуру.

– Мужчина. Ты говорил, что были только женщины.

– Я не знаю! – без сил всхлипнул Игнат. – Само зло. У него мужское лицо.

«У зла – мужское лицо, а мы девочки», – шарахнуло Максу по вискам нежным голосом ехид. Он много раз слушал эту фразу, либо когда сам их убивал, либо когда его пытались убить. Игнат отводил глаза и сжимался, Максим внимательно всматривался, а про себя ругался: он все думал, почему девчонка так быстро ушла. Не после вонзившегося около ее виска топора, не после пьяных угроз, а только когда увидела рисунок и картину – только когда нашла нужную ей информацию без Игната. Словами он сказать ей ничего не мог, но его воспаленный старым страхом мозг выплевывал несказанное черно-красно-белыми рисунками, чтобы не сойти с ума окончательно.

– Хорошо, – выпрямился Макс. – Ты недосчитался своих набросков, не так ли?

Игнат поднял глаза и, шумно шмыгнув рыхлым носом, медленно встал. Пошатываясь, подошел к столу и разгреб рисунки. Сначала просто их осмотрел, но потом стал шарить по столу, глаза его бешено забегали, а Макс хмыкнул, и Игнат тут же повернулся к нему.

– Пропал какой-то особенный?

– Она его забрала? – в ужасе спросил Игнат.

– Да.

– Почему вы ее не остановили?

– Это просто рисунок, мы не стражи твоего искусства.

– Ей конец! – заревел охранник и бросился на Макса.

Но, не добежав до него, почувствовал лезвие у горла, подставленное Яном и отрезающее путь до Максима. Игнат замер, испуганно выпучив глаза, шумно сглотнул, вытягивая толстую шею и глядя на Макса в ужасе и мольбе. Максим, наверное, выглядел для него как демон после девочки-ангела. У него было строгое лицо, злые глаза, и улыбался он в момент, когда надо плакать. Он смотрел на Игната и не уговаривал ему ничего рассказывать, просто молчал и тем самым давал время осознать: либо ты нам все рассказываешь, либо кто знает, сколько еще молодых девчонок из-за тебя убьют.

Было видно, что Игнат к ней проникся, может, не окажись Макса и остальных рядом, даже бы поверил ей и что-то рассказал. Люди были ведомы, и нежный голос с красивыми глазами покупали их душу. Их нельзя было обозвать трусами, потому что люди не знали всей правды о мире, как не исключено, что чего-то не знали и сальвары, но именно из-за своей уязвимости перед нечистой силой люди были слабы и тянулись к протянутым руками – даже если их протягивали гадюки вроде журналистки. Максим тоже редко пренебрегал манипуляциями, но сейчас вел себя честно. Пусть лучше будет демоном, но он пришел, чтобы действительно помочь, а не написать вшивый репортаж...

– Почему ей конец? – прищурился Макс, чуть склоняя голову вправо. – Ладно, можешь не говорить. Пусть девочка сама в это впутается, а мы проследим со стороны и будем ловить на живца.

– Прошу вас!

– Откуда там снег? – нахмурился Макс, отталкиваясь от стены и подходя ближе. – Это случилось летом, откуда на твоем рисунке снег?

Единственный рисунок, где было что-то необычное – вихрь снега. Девчонка зацепилась за это взглядом одновременно с Максимом, и он не успел скрыть лист от ее глаз. Вихрь вился около машины, не исключено, что послушники привезли девушек на чем-то к озеру, но причем тут снег?

Макс безжалостно придавливал Игната к полу взглядом. В конце концов тот упал на колени, зажал уши руками и заплакал, тряс головой, всхрапывал и мычал что-то невнятное. Потом стучал кулаками об пол, и Сава резко вышел, а вернулся с банкой каких-то лекарств. Показал Максиму и кинул на него осуждающий взгляд, потом присел и помог Игнату выпить таблетку. Они с Яном подняли его с пола и усадили на диван.

– Макс, он не в состоянии, – сказал Сава. – Он больной человек, его мозг по-другому реагирует на твои угрозы.

– И что мне с ним, торговаться, как девчонка.

– У нее получалось, а у тебя нет, – отрезал Сава. – Я вижу, что ты злишься, но возьми себя в руки и придумай что-то поумнее, чем просто запугать. Ты же умный, Шах. Злишься на девчонку, а калечишь...

Сава глянул себе за спину, где Ян держал стакан с водой, чтобы Игнат мог выпить хоть чуть-чуть. Руки у него тряслись, коленом он часто дергал, глаза моргали, роняя слезы, и рот Игнат открывал очень широко, глотая воздух.

Макс выдохнул и отвернулся к картине. Еще раз осмотрел разбросанные цветные пятна и, пока Игната приводили в себя, постарался найти все цифры и буквы, которые спрятались на листе. Наверху за полукругом месяца было «М», за кривыми черными тенями – «В», около белых связанных душ – «Р», а подле человека, вырастающего из серого пятна написано «8356».

Максим качнул головой, приказывая Яну отойти. Потом велел всем выйти из комнаты и, оставшись наедине с Игнатом, который в страхе потупил глаза, Максим понизил голос до мягкого чуть хрипловатого шепота – располагающего к себе и успокаивающего, а затем сказал:

– Мы не дадим ее тронуть, я вам обещаю.

Девочка-ангел для охранника была символом спасения. Наверняка у Игната в висках билась ее фраза: «Вы бы мне помогли?», и он хотел помочь хотя бы ей, потому что видел в ее розовых щеках, кудрях и больших чистых глазах – всех тек, кому он уже больше никогда не сможет помочь. Макс взял этот крючок, услужливо оставленный в душе Игната журналисткой. Чуть надавил, подсаживая, потянул на себя.

– Я знаю эту девушку, она учится вместе со мной. Ее безопасность будет на моем личном контроле, я отважу ее от этого дела, но помогите мне тоже. Она ведь не последняя такая... самоотверженная и храбрая искательница справедливости. Вы же видели ее...

Макс дал время Игнату вспомнить. Игнат смотрел в окно, задумчиво кивнул, прикрывая опухшие глаза, и его кривые грязные губы тронула легкая улыбка.

– Красивая... – тихо говорил Макс. – Юная... Храбрая... Сильная...

Крючок глубже заходил в плоть сердца. Ты же видел эту девочку, Игнат, она спустилась с неба, как звезда, озарила мрак твоего холодного черного логова и как будто подарила надежду. Звезда, Игнат, слышишь? Неужели ты дашь переломать ее лучи, окропить кровью красивое нежное лицо и просто убить?

– Сколько таких смелых и прекрасных могут надевать латы и браться за мечи, идти воевать, не зная, с чем? Она ведь думает, это просто секта, но мы же знаем...

Игнат повернулся. Встретился со взглядом Макса в упор. Игнат открыл рот, на мгновение его лицо скривилось, дважды его губы дрогнули, но, застигнутый врасплох прямым взглядом Максима, Игнат не сразу смог собрать свои мысли.

– Молочная ферма, – подсказал Максим. – Это была их машина?

Игнат рассеянно кивнул.

– Мне показалось, что да. Но я видел только газель, я говорил следователю...

– Хорошо, – успокоил Макс и кивнул. – Что за снег вокруг нее?

Макс уловил странное движение, зрачки Игната метнулись в сторону, к картине, и вдруг расширились. Его лицо, только что ослабшее и заплаканное, вдруг затвердело в маску старого уродливого гоблина. Кривые губы прижались друг другу, но снова открылись, чтобы Игнат сделал хриплый шумный вдох. Повернулся и сказал:

– Это не снег...

Макс видел, что сейчас будет новый приступ. Слезы полились из глаз самовольно, его затрясло, и он вдруг сунул свою крепкую жилистую ладонь себе в рот и укусил. Тут же выплюнул вместе с кровью и прохрипел:

– Это пепел. Пепе-е-ел! Пеп-пе-е-ел!

Он закричал и повалился на пол.

Пришлось его успокаивать. Связывать и звонить сальварам, чтобы забрали и устроили в психиатрическую лечебницу, привели в себя. На звонки Макса администрация реагировала быстро. Уже через час приехала бригада, Игната забрали, а Максим собрал рисунки, сфотографировал картину, чтобы изучить дома внимательнее и отослать Александру. Вышел с остальными из дома и шел, погруженный в свои мысли, до дороги, пока Фил, громко гогоча, рассказывал остальным, как журналистка надурила отморозков.

Проходя мимо коровника, Максим еще раз оглядел его со стороны. Его раздражал смех Фила и Яна, раздражала эта история и то, что он не смог докопаться до большего. Максим свернул от них к коровнику, зашел, вскрыл машину и осмотрел салон, но ничего достойного внимания там не нашел. Вышел и на пороге увидел Саву – он ждал, любуясь синеющим к вечеру небом. Повернул голову, плавно переводя на Макса взгляд и, вытащив из карманов руки, протянул Максиму жвачку.

– Напряжение в жевательных мышцах снимает злость.

– Я не злюсь, – Макс обогнул его и пошел к дороге.

– Да, ты просто в ярости.

– В ярости я обычно кого-нибудь калечу.

– А ты бы с радостью ее покалечил. Единственное, что тебе мешает, это воспитание.

Максим обернулся, вздернув бровь, Сава пожал плечами:

– Ты же девочек не бьешь.

– Мне плевать на нее, – отрезал Макс. – Она мешается. Какого хрена, она же работает на Леву...

– Наверное, теперь она работает на этого Романа. Я сделал запрос, пока ты бесился и приходил в себя, из администрации прислали справку на этого человека. Он криминальный репортер в их газете. Может быть, это задание от него.

– Может быть – не ответ.

– Ты говоришь, как Пожарский.

– Потому что он нам это поручил.

– Злость мешает тебе, и ты не видишь очевидного.

Макс остановился на дороге. Засунул руки в карманы, поднял взгляд к небу и вздохнул, устало прикрывая глаза. Сава был его другом и, пожалуй, ему можно было предпринимать попытки «успокоить» Макса. Быть одним отрядом значило часто оказываться с одними и теми же сальварами лицом к лицу со смертью, это не могло не сближать и врать себе, что они коллеги, а не друзья, Максим себе не разрешал. Поэтому, когда Сава подошел, Максим обернулся и требовательно вздернул бровь – так он давал понять, что готов послушать.

– Девушка умная. Она не понимает, во что вляпалась, но ты же видишь: она умеет это делать.

– Что делать? – процедил Макс.

– Доставать то, что ей нужно. Она даже тебя развела, Шах, а ведь каждый знает, что это почти невозможно. Вертеть людьми тебя учили лучшие – Пожарский, например. Ты сам в этом мастер. И твое поражение с тем интервью закрывает тебе глаза, – Сава шагнул ближе. – Мое скромное мнение со стороны: если у нее получается, лучше подружиться с ней и посмотреть, до чего докопается. А ведь она так хочет с тобой «дружить», – он два раза согнул пальцы в кавычки, – Шах.

Макс прищурился и ухмыльнулся.

– Ты же такой правильный, Сава, иногда до тошноты.

– Спасибо, дружище, – фыркнул Сава.

– Ты предлагаешь мне спать с девчонкой, чтобы по-другому посмотреть на старое дело. Обменять ее свежий взгляд на секс. Я в постоянном плюсе... А ты бунтарь, Верхов!

Сава закатил глаза и, круто обогнув Макса, двинулся к машине. Макс, громко смеясь, пошел за ним.

– Я предлагаю тебе наладить с ней контакт, а не переспать.

– Это просто девчонка. Наверняка все, что она делала сегодня, она делала по совету этого своего Романа.

– Ты зол на нее, потому что она обыграла тебя, поэтому отрицаешь ее полезность. И талант.

– Талант приседать на уши?

– Она и тебе присела, так? – Сава остановился около машины и издевательски хмыкнул, когда Макс недовольно поджал губы. – Присела на уши насильникам, Игнату Богдачеву, а кому еще может присесть? Во всяком случае, это просто совет, сам решай, ты же у нас гений. Но Оскар Уайльд говорил, что женщину невозможно проанализировать с помощью психологии, как мужчину, ее можно только обожать.

Макс рассмеялся, садясь в салон.

– Я не собираюсь ее обожать даже ради задания Пожарского.

– Ты сделал акцент не на главной идее. Невозможность анализа – вот, что в ней тебя раздражает. А ведь это может тебе и помочь.

– Поиграть с ней в ухажера, чтобы использовать?

– Уже теплее, Шах, – буркнул Сава, пристегивая ремень. – Джек Лондон писал: «Женщина побеждает, неожиданно сдаваясь», и с тобой она драться не собирается, так, возможно, – Сава пожал плечами, – поможет нам?

Это решительно подняло Максу настроение, потому что всю дорогу обратно он смеялся над Савой и его, пусть тщательно скрываемом, но уже зарождающимся уважением к талантам журналистки. Сава был добрым парнем, романтичным и правильным, и Макс не хотел бы, чтобы его друг видел в таких гадючках только талант и смелость, упуская манипуляции, игры, где давят на больное, искусное умение выуживать информацию, дергая за нервы.

– А давай лучше поговорим о твоей девчонке, – перевел Макс тему, когда они уже въезжали в город. – Переписываетесь?

Сава закатил глаза и замолчал, и Макс, понятливо усмехнувшись, больше ничего не спрашивал.

– Просто хотел сказать, что в марте будет набор стажировок по обмену. Я могу попросить Роксану включить твою в списки приглашенных с Ладожского университета. Так... – Макс косо глянул в его сторону. – Мне стоит заморачиваться?

– Не стоит, – спокойно ответил Сава. – Смотри на дорогу, Шах.

Макс кивнул и отвернулся, но бросил взгляд в сторону Савы. Он безразлично пялился в окно на проносящиеся поля белых снегов, двигал челюстью, и его карманы топорщились – наверняка он сжимал там кулаки. Максим не стал возвращать его к этой теме. В конце концов, Сава говорил здравые вещи о девчонке, на которую им обоим наплевать, а Макс задевал за живое – Сава сох по своей несбывшейся мечте уже год.

Поэтому Макс решил, что, как только доберется до своего кабинета, навестит Роксану. А по пути подумает про предложение Савы на счет бесплатных услуг журналистки.