Свет. Сын заката

Неделя подходила к концу, но пятница только началась – с будильника и звонка из дома Байкала. Макс только вышел из душа, как телефон задребезжал на тумбочке. Было шесть часов утра, за окном еще не взошло солнце, и город тонул в сонной трескучей темноте. Макс взял телефон и подошел к окну.

– Да, Александр.

Звонил Пожарский. Макс прикинул, что на Селигере сейчас только час ночи, но голос у Александра был твердый и спокойный – как всегда. Иногда Максу казалось, что Александр – вообще не человек, в какое бы время суток его ни застал звонок, визит, другая неприятность, Александр всегда звучал и выглядел собранным и готовым к любым вызовам обстоятельств.

– Макс, мне надо, чтобы ты со своими проверили одного человека. Слушай меня сейчас внимательно. Ты знаешь, что ехиды восемь лет назад устроили показательное кровопролитие у села Мошково? Семь девушек – семь озер, семь домов сальварского братства. Каждая ознаменовала смерть одного из домов.

Макс растер глаза, вспоминая.

– Да, отец вел дело.

За такие дела обычно брался Пожарский, но он тогда лежал в больнице после предательства Ворона, и Макс помнил, что на это дело поставили его отца.

– По делу был только один свидетель – охранник склада. Он едва ли не выжил из ума, мы предложили ему оплатить психологическую помощь, взамен Дима потребовал сыграть виновного на судебном процессе. Следствие подогнали под обвинение, но с охранником была договорённость, что через два года адвокат подаст апелляцию, и за недостаточностью доказательств охранника оправдают по реабилитирующему основанию.

– Я слышал об этом деле, – Макс кивнул, смотря на свое отражение в черном стекле. Оперся руками на подоконник и размял шею. – Оно повторилось на Селигере?

– Нет. Тогда, восемь лет назад, мы приняли это за обычное жертвоприношение. Сейчас у меня есть основания предполагать, что это был элемент сложного ритуала, чтобы убедить озера отдать один из артефактов воды.

Макс удивился. Хорошо, что они разговаривали по телефону, и Александр не увидел, как крепче сжал Макс край подоконника. Развернулся, сел на него и задумчиво посмотрел в потолок.

– Какой? – глухо спросил Макс. – Венец Луны?

– Нет, кинжал Духов. Слышал о таком?

Конечно, Макс слышал, как слышал каждый маленький сальвар, когда в детском саду, школе и в сальварском университете рассказывали сказки о водной магии. Сказки, потому что о ней почти никто и ничего не знал. Все, что от нее осталось – кровожадная небулла, но по легендам это была не единственная ипостась магии воды. Это волшебство было противоположно янтарю, но именно в этой полной противоположности очень с ним и схоже. Жгучий и безграничный свет – холодная и бесконечная вода. Две грани бездонности одного человеческого мира, и ехиды так боролись за то, чтобы пробудить последнюю водную ведьму, именно потому, что сами понимали: как бы ни была сильна и коварная их черная магия – она имеет конец, а свет сальваров – нет, и в войне без такой же вечной силы, как свет, ехидам никогда не выиграть.

– Кинжал Духов – один из артефактов водной магии, позволяющий разрезать свет янтаря. Янтарное оружие в том числе.

То есть единственная в мире вещь, способная противостоять световому мечу и магии сальваров. Ничто не могло разрезать свет – ведь его не было. Но он рубил небуллу, бесшумно и гладко разрубал все, на что направлял его сальвар. Идеальный, всегда заточенный нож, который никто кроме сальвара и в руке подержать не может.

– Я вас понял, Александр, что надо делать?

– Для начала запроси в сыске это дело и пришли мне по почте показания охранника. Думаю, ничего толкового там не будет, он был слишком напуган.

– Отец прибегал к гипнотическому допросу, – не согласился Макс. – Если тот мужик что и мог сказать, то уже сказал. Что конкретно мы ищем?

Александр замолчал, наверное, думал. Может, он и сам пока не знал, что они ищут, но в том была гениальность Александра – он умел искать пресловутое «не знаю что» и находил.

– Я думаю, на Байкале остались послушники. Кинжал без водной ведьмы невозможно унести далеко от воды, он потеряет силу. Значит, его оставили у озера. Теперь у ехид есть водная ведьма, и есть смысл забрать кинжал.

– Так это правда, – хмыкнул Макс. – Я надеялся, что Аваров просто тронулся головой от холода.

– Это было бы, безусловно, лучше, чем правда о новой ведьме воды.

– Ну хоть что-то толковое Аваров вспомнил? Из отчета только бледные губы.

– Он говорит, что она спасла им жизнь, но ехиды повелись на какую-то совсем уж нелепую уловку. Я думаю, что это был спектакль. Девчонку пихают под нос сальварам по всему миру, дают понять, что она безопасна, юна и просто жертва обстоятельств, чтобы мы сами начали за ней бегать, отговаривая от жизни с ехидами. Ты же видишь, Макс, как всех пугает возвращение новой Томан: тебя наверняка завалили письмами.

Макс хмыкнул.

– Никому не хочется воевать с силой хотя бы отчасти равной нашей, поэтому гораздо проще и желаннее поверить, что ведьма может стать нам другом, раз так ненавидит ехид. Но обманываться нельзя: это может быть спектаклем.

– А если это правда, и она хочет помочь?

– Тогда я не понимаю, с какой стати ехиды дают ей сопротивляться. Они могли разложить перед девчонкой младенцев и играть с ней в цу-е-фа на их жизни, могли замучать ее до полусмерти, сказать послушникам насиловать каждый день, пытать... Сломать человека легко, Макс. – Александр коротко вздохнул. – Нет, она просто с ними, а мы ведемся на «красивую улыбку», как написал нам Аваров.

Макс понятливо кивнул.

– Я вас понял, Александр. Сегодня пришлю вам запротоколированные показания, а в выходные мы съездим и поговорим с тем мужиком лично.

– Послушники должны быть, Макс. Ехиды – существа кочевые, им нельзя долго сидеть на одном месте, но нож где-то у нас. Единственные, кто может это знать, их местные шавки. Послушники. Найди мне их.

– Показания прислать сразу?

– Нет, у нас час ночи, пришли часа в три по вашему времени. Я свяжусь с администрацией и скажу, чтобы вам отменили патрули на этой неделе. В сыск дело не передавай, начнется слишком много суматохи – мы можем их спугнуть.

Александр положил трубку, и Макс оставив руки назад на подоконник, потянул плечи. Наклонил голову вправо, влево, потом пошел завтракать. Поел, собрался, съездил в сальварский сыск и запросил дело, заехал к себе и дал Лене указания: всем говорить, что никакой небуллы нет, а если увидят – пусть немедленно сообщат. Сам заперся в кабинете и открыл старое дело. Отложил фотографии жертв, вчитался в обстоятельства: девчонки были школьницами, шестнадцать – восемнадцать лет. Сторож видел, как их убивали, но отсиделся за дверьми склада, полицию вызвал, когда смог говорить – слишком поздно. Вину на себя взял добровольно, но вместо заключения был приговорен к принудительным мерам медицинского характера. Сальвары обеспечили ему лечение в одной из лучших клиник Америки, но по документам он лечился в психологическом диспансере где-то здесь. Согласно договорённостям через два года ему разрешили вернуться на Родину, где тут же оправдали и отпустили.

Показания... Максим пролистал страницы и остановился на протоколе допроса. Несколько раз перечитал, но уже знал: Александру этого будет недостаточно. Женщины в рубахах, злые лица, кровь, машина, крики, веревки и вода – ничего о послушниках. Охранник не видел никаких мужчин...

– Макс, к тебе на прием Евгения, – раздался из трубки голос Лены.

– Хорошо, пять минут.

Максим отпустил кнопку и, положив листы обратно в папку, убрал в стол. Женя была племянницей Роксаны, и она токала племянницу к Максу с целью выйти замуж за будущего главу дома Байкала.

Женя вела себя... хорошо. Она не надоедала, иногда скрашивала скучные балы веселыми разговорами, но Макса не устраивало, что он должен с ней осторожничать: обидеть нельзя – случится скандал, получается ни поцеловать, ни переспать без кольца тоже нельзя. И ее очевидная бесполезность на этом этапе жизни слишком бросалась в глаза, чтобы он тратил на Женю много времени. Максим про себя оставлял ее на потом – то есть на время, когда его все-таки заставят жениться, а пока они притворялись «друзьями».

– Максим, привет! – запорхнула она в кабинет. – Бедный, сколько можно работать?

– Привет, Жень. Пока Александра нет, дел прибавилось. Ты вернулась из Англии?

– Там жутко скучно, – скривилась Женя. – На Рождество красиво украсили город, но снега почти не было. Другое дело у нас...

– Ничего не украшают, зато снега – завались.

Они сдержанно улыбнулись друг другу.

– Я привезла тебе подарок. – Женя вытащила из сумки небольшую коробочку, и отдала Максиму. – Знаю, что ты не любишь бесполезное барахло, поэтому было крайне сложно.

– Надеюсь, там магнитик.

Женя усмехнулась, важно перекидывая копну русых волосы за спину, а Максим открыл коробочку, там лежали две запонки с янтарями.

– Чтобы было, в чем идти на бал, – пояснила Женя. – Я знаю, что у тебя нет времени выбирать такое самому, а твоя Лена...

Женя покосилась в сторону двери, сморщив носик.

– Прости, Макс, но та пошлость, которую она тебе подбирает – никуда не годится.

Макс благодарно кивнул, убирая запонки в ящик стола. Поболтал с Женей еще немного, гадая, ждет она от него ответный подарок или нет. Новый год она отпраздновала в Лондоне, куда увезла ее Роксана, потому что накануне поругалась с Александром. А ругаться с ним было очень тяжело: он почти никогда не кричал, говорил сухо и бесстрастно даже с любовницами. И вот ведь странность: все знали, что у Александра есть Роксана, но все так же знали, что он никогда на ней не женится, не вырастит сына и вообще ничего не пообещает ей, а она все равно была с ним. Макс хотел бы разгадать тайну такого тонкого манипулирования женским вниманием, отчасти у него получалось так делать, но с девушками, которые не отличались особым умом, гордостью и самоуважением. А вот с девчонками, вроде Жени, такое бы не прокатило: тут либо серьезно, либо никак.

– Я поеду в институт, – извиняясь, встал Макс. – Подбросить тебя куда-нибудь?

– Спасибо, я с водителем, – она тоже встала.

Они оба подошли к выходу из кабинета, и Макс нажал на ручку, чтобы открыть перед Женей дверь, как вдруг она притормозила его руку, накрыв ладонью. Подняла глаза к его глазам и смело, с присущей дочерям сальваров гордостью и статью сказала:

– Я бы хотела встретить Новый год с тобой.

– Увы, мы были на разных частях земного шара.

– Давай встретим его второй раз. Вместе. Съездим куда-нибудь отдохнуть.

– Про отдохнуть – это вряд ли, я же сказал, пока Александра нет...

– Ты вечно занят, – вздохнула Женя, важно прикрывая глаза. – Я понимаю. Извини.

Смиренная покорность перед долгом сальвара – святая обязанность для каждой дочери, жены, сестры и матери сальвара. Сначала его долг, а потом любовь, внимание и так далее. Сначала спасение мира, только после этого личная жизнь. Женя, как истинная сальварская девушка, это понимала и принимала, поэтому кивнула и первой вышла из кабинета. Макс проводил ее до машины, потом сел в свою и поехал в институт.

Он появлялся там раз в неделю, иногда прогуливал по две, но февраль – период пересдач и особенного внимания преподавателей к посещению. В прошлом семестре был аврал на работе, и Макси почти не появлялся, но уговорил поставить нескольких преподавателей оценки авансом, обещав ходить исправно в следующем семестре. Получалось не очень, но единственный предмет, который он теперь не мог пропустить – «История юридической мысли», потому что вела его та же преподавательница, что и «Методологию юридической науки». Она отправила Макс на пересдачу со словами: «Я за смазливые личики оценки не ставлю, юноша».

Глупо было на нее обижаться, но Макс вышел злой, как одичалый волк. Смазливый мальчик? Он даже ни разу не улыбнулся этой старой стерве и было ощущение, что двойку она ему поставила как раз за это. Какого черта ты, смазливый мальчик, не лебезишь передо мной и не принес конфеты поздравить с Новым годом, я ведь мучала тебя целый семестр и ставила отработки за пропуски, чтобы ты приходил ко мне в кабинет по вечерам вторников и пил со мной чай, развлекал своим мужским вниманием.

Макс смеялся над этими потугами заманить его к себе и ни на какие отработки не ходил. Пару раз все же пришлось, чтобы допустили до экзамена, но заглядывал на пять минут, отдавал домашнее задание и тут же уходил. Кому-то за ту же посещаемость и отсутствие отработок поставили тройки, Максиму – только двойки.

Поэтому помимо показаний подозреваемого и обстоятельств убийства, Максим читал и конспекты по «Методологии». Читал, пока стоял в пробках, пока остальные слушали лекции, пока он шел до столовой, пока сидел за столом и пытался понять, какой именно вклад в систему общего права Англии внес Блэкстоун...

– Привет, хоккеист.

Он оторвал взгляд от бумаг и сдержался, чтобы не закатить глаза – снова вернулся к конспекту, а к нему за стол подсела журналистка.

– У тебя удивительная способность меня не замечать, хотя многие говорят, что я очень заметная.

– Ты очень надоедливая.

– У меня к тебе разговор. Послушай, и я пересяду.

Макс вздохнул, но продолжил читать. Наверное, он вымотался за последние дни, раз по его лицу нельзя понять, как сильно он злится, пока она сидит рядом. Обычно никто не приближался на несколько метров, а эта наглая журналюга всю неделю сверлит его глазами в коридорах – Ульяна сказала.

– Ты сказал, что не обиделся, почему тогда прячешься?

Он поднял взгляд.

– Прячусь?

Девчонка поняла, что завладела вниманием: откинулась на спину стула и закинула ногу на ногу, довольно улыбнувшись. Губы у нее снова были вишневого цвета, волосы крупными кольцами вились и спадали за спину из хвоста, глаза насмешливо щурились.

– Ты избегаешь меня всю неделю. Девушки у тебя нет, я узнавала. Чего ты боишься?

– Тебе не приходило в голову, что ты мне просто не нравишься?

– Моя голова слишком красивая, чтобы о таком подумать.

Макс хмыкнул, тоже прищурив взгляд. Мог бы подумать, что это высшая степень самовлюбленной тупости, но ведь видел: специально говорит и ждет его реакции. Были такие девчонки, хуже парней, которые тоже собирали «трофеи». Выбирали себе сложных мальчиков и клевали их, пока не получили бы ответное внимание, но Максим тоже был в этом плане спортсменом. Он вырос из этой песочницы, а девчонке напротив него исполнилось, дай Закат, лет восемнадцать, пусть выглядела она старше. Ей было интересно кидать крючки и смотреть, как их проглотят.

– Чего ты хочешь? – спросил Максим.

– Мне нужно, чтобы ты познакомил меня с Маратом Алиевым, он учится на один курс младше тебя. Тоже Юридический факультет.

– Не знаю такого.

– Я очень прошу тебя это исправить.

Максим усмехнулся: должен был признать, ее вежливая наглость даже чем-то веселила. И эта ехидно-простодушная улыбка, с которой она просила, но сама-то знала, что приказывала.

– Зачем он тебе?

– Лева продолжает меня мучить, спасешь принцессу?

– Я очень хочу, чтобы тебя сожрал этот толстый гадкий дракон. Подавится тобой, а я отделаюсь от вас обоих.

– Да брось, – она подалась вперед и коснулась его пальцев своими, заглянув украдкой в глаза. – Разве принцы так поступают?

Она ждала, что он уберет руку, но он перехватил ее ладонь, и она испуганно моргнула. А Макс, забрав инициативу, пакостно улыбнулся и сказал:

– Разве принцессы отдают своих принцев на потеху драконам?

Она недовольно поджала губы и выдернула руку. Вздохнула, оглядывая зал, и понятлив кивнула. Макс сказал, возвращаясь к конспектам:

– Я рад, что мы разобрались.

Она встала и должна была уйти, Макс уже снова погружался в контекст формирования прецедентной системы США... как вдруг его кто-то поцеловал в щеку. Он коротко глянул влево, ему улыбалась журналистка.

– Ты мне нравишься.

– Метишь территорию? – с угрозой прошипел он.

– Думала, что подниму тебе настроение.

Макс резко встал, девчонка не шелохнулась. Только усмехнулась и, отодвинув себе стул, преспокойно на него села. Это был стол сальваров, и негласное правило столовой: его никто не занимает! За время обучения на него много раз покушались, но сальвары отстаивали его, так как он находился на позиции с прекрасным обзором: в дальнем углу стены, откуда было видно всю столовую. И от такой наглой экспансии Максим разозлился.

– Ну что, будешь кричать, как я смею и больше к тебе не подходить? – хмыкнула она, зная, как это будет по-детски и позорно звучать.

Посмотрела, как Макс грозно хмурится, сдерживая злость от положения: гадина, ведь и вправду, ничего ей не скажешь – не будет же взрослый парень верещать на всю столовую, чтобы его ни в коем случае больше не целовали и не трогали.

– Иди-иди, – разрешила она. – Я без тебя сражусь со своим драконом.

И нагло, решительно бесцеремонно и грубо уткнулась в телефон. Макс смотрел на нее и ждал, когда она продолжит: поднимет глаза, улыбнется и снова попросит его найти какого-то парня на факультете, но она листала ленту новостей, а он стоял. Как идиот.

Чувствовать себя идиотом Максим не привык, и никому не позволял себя таковым выставлять, но, видимо, слишком привык к спокойной жизни, в которой с ним никто не связывается. Спокойно спал, как царь здешних зверей, зная, что его не тронут, но приползла какая-то новенькая змеючка и оскалила клыки.

Вот только сейчас ее не хватало. Значит, надо было сделать так, чтобы она сама от него бегала. Проучить, но чужими руками. Макс оперся рукой на стол, наклонился и поцеловал ее в губы. Быстро, для вида, потому что ненавидел привкус помады.

Девчонка на миг прикрыла глаза, а когда открыла, встретилась с Максом взглядом:

– Метишь территорию? – хмыкнула.

– Раз я тебя так нравлюсь – получай. Мое внимание стоит дорого, а ты потратила целых пятнадцать минут.

– Надеюсь, я тебя не разорила. Мне нужен богатый ухажер.

– Теперь сможешь выбрать...

Она нахмурилась, но он не стал объяснять: загадочно улыбнулся и ушел. Не смотря по сторонам, видел, какие заинтересованные взгляды приковывает к себе его некогда спокойный стол. Увы, как бы ни была глупа и примитивна студенческая организация, но Максим принимал правила ее игры. Одно из них: девчонка, которую хочет лидер, хотят все остальные. Взрослые люди точно так же завидовали и ревновали, как дети, и если с девчонками у такой гадюки проблем не будет: сможет навешать лапшу на уши, чтобы не трогали; то с парнями...

Максим поднимался на третий этаж, улыбаясь, и на лестнице его догнала Ульяна.

– Ты жесток, – не поздоровавшись, сказала она, тоже коварно улыбаясь. – Неужели она так тебя достала? Она клеится к тебе всего четыре дня. Ты даже тех, кто годами тебе шлет анонимные валентинки, так не отшиваешь.

– Валентинки – раз в год и непонятно от кого, а она назойливая, как муха. Подумала, что я должен ей помогать доставать для Левы интервью.

– Ну и помог бы.

Макс вздернул бровь, и Ульяна пожала плечами.

– Я пару раз обедала с ней, решила поближе узнать, Фил сказал, что она классная. Так вот, она та еще стерва.

– Я заметил.

– И поэтому мне понравилась, – разведя руками, усмехнулась Ульяна. – Потому что не лицемерит, притворяясь хорошей.

– Не ври себе, Ульяна, ты сама с удовольствием посмотришь, как она будет отбиваться от Чижова, например.

Чижов был человеком, непосвященным в сальварские тайны, но хотел попасть в хоккейную команду университета, а когда его туда не взяли, решил возненавидеть лично Максима, потому что он вместе с тренером утверждал списки новых игроков. Конечно, Чижов был чемпионом в своем родном городе, думал, у него все шансы, поэтому неудачу повесил на Макса. Объявил личным врагом и постоянно строил какие-то козни в надежде побольнее задеть. Таких «Чижовых» в университет набралось бы десятка три, которые недолюбливали Макса и хотели насолить. Вот им отличный способ – можно увести у него из-под носа девчонку. Кажется, она не слишком разборчива и принципиальна.

– Да, я люблю такие шоу, особенно, когда кто-то втаптывает Чижова в грязь.

Макс кивнул: помнил, что Чижов клеился к Ульяне и пару раз даже дрался с Яном. Дракой это было назвать сложно: сальвары дрались с самого детства и не по-уличному, а мастерски, но у Яна потом были проблемы с ректоратом. Ульяна за это Чижова возненавидела, но так как он после той драки к ней не приближался, способ отомстить не находила.

– Просто про Катю... Знаешь, такие из любого дерьма выберутся.

– Ульян, ты о ком?

– Макс, ты только ее разозлишь.

Макс не поверил ушам. Это говорит ему Ульяна – подруга детства и человек, который знает его почти всю жизнь, девушка его друга? Верит в какую-то самодовольную девочку в короткой юбке больше, чем в него? С одной стороны, глупость, но стало обидно: и Макс выразительно посмотрел на Ульяну – так, чтобы поняла, что он думает на счет такого соперничества. Он не то, что воевать – даже вспоминать о ней не будет. Обошел Ульяну и направился в кабинет.

– Шах, ну не обижайся! Я же предупредить тебя хотела!

Он не ответил, молча зашел в кабинет и сел на свободный стол. Снова разложил перед собой конспекты и попытался сосредоточиться на тексте, а после пары собрал парней в свободной аудитории и рассказал про планы на выходные.

***

Прошло два дня, а Якушев не звонил, и Катя иногда зависала, подолгу гипнотизируя телефон глазами. Она, конечно, могла бы съездить к тому мужчине сама, но тогда не было бы такого прекрасного оправдания ее интересу, как «задание от шефа».

Катя боялась, что за ней следят. Или начнут следить. Найдут, рассекретят, сожгут или убьют, а она так и не успеет найти Кинжал до ехид. Если они поймут, что она здесь, что догадалась и что ищет то, что они прячут – ей конец и всему ее хилому, но все-таки плану, тоже конец. Было известно, что ехиды сейчас ошивались где-то около Селигера. Паспортов у них не было, как и любых других документов, поэтому передвижение для них зачастую было затруднительно, занимало много времени. Через границы они перемещались по-разному, иногда по липовым документам, а иногда зачаровывая пограничников и черными заклятьями отводя от себя глаза.

От Селигера до Байкала добираться бы им пришлось долго, но у Кати было не больше, чем полтора месяца: пока папа не вернется из командировки. Они каждый день созванивались, и Катя, хныча, что хочет в гости, узнавала от папы, что вернется он еще нескоро. По легенде для него и мамы, она так и училась в Нью-Йорке. Восемнадцатилетие решало многие проблемы с родителями, например, их перестали уведомлять о каждом чихе Кати, и она смогла более уверенно врать: «Я у Энжи, мы на ночевке», «Мам, я с Крисом, папе не говори», «Пап, ну хватит, да я поехала к парню на Рождество, что тут такого?». Папа смешно ревновал Катю к мальчикам и переживал, но Катя из той сотни раз, что сказала ему про парней, на деле съездила к ним в гости только раз или два. Остальное было прикрытием.

Катя всегда думала над тем, что за ней может кто-то наблюдать. Юра, теперь ее единственный друг-человек и помощник, говорил, что сальвары – невидимы. Они везде: в полиции, органах, в газетах, университетах – и Кате приходилось убеждать в реальности своей жизни не только родителей, но и всех остальных. Раньше она боялась, что о ее обмане узнает папа. Теперь она боялась, что о ней узнают сальвары. Она была уверена, что среди них есть хорошие, хоть Юра описывал их как беспощадных палачей. Тем не менее Катя все равно понимала, что ее могут убить только за то...

Что она ведьма.

Умирать было решительно нельзя, пока земля носила на себе беспощадное зло в лице безымянных богов. Раньше от них защищал Варат, но он пропал очень невовремя: Катя как раз сдалась в плен к ехидам на Селигере и неделю жила в их лагере, подслушивая разговоры о том, что теперь-то, когда у них в руках водная ведьма, а на улице – зима, можно достать кинжал и попробовать его силу. Зима была ехидам на руку: мало тумана, мало небуллы – единственной боевой ипостаси силы воды, которая могла ба защитить Катю. Клинок сейчас можно было отдать безо всякой опаски, что Катя его применит: во-первых, она не умела колдовать; во-вторых, она не знала, как им пользоваться.

Но Катя и не хотела им пользоваться – она хотела не дать им воспользоваться ехидам. Варат был немногословен, он не умел разговаривать на человеческом, и иногда разгадывать его взгляды и жесты было трудно. Только Юра нашел информацию о Кинжале Духов – древний манускрипт, который Катя стащила из хранилища жертвенного капища в Румынии. Когда Юра перевел его, стало понятно, что такое Кинжал; тогда Катя попалась ехидам на Селигере, чтобы послушать, какие планы на этот артефакт у ехид. И вот, когда узнала и чудом смогла уйти, оставалось только его найти.

Если бы не те плененные сальвары, Катя бы задержалась на подольше, чтобы выяснить, где именно ехиды его оставили. В манускрипте было сказано, что Кинжал дышит водой, пока не глотнет крови хозяйки – то есть от озера далеко его было уносить нельзя. И в том манускрипте говорилось об обряде, исполнение которого могло поднять из вод Байкала Кинжал. Нужно было напитать кровью Духов семи озер, и Катя долго думала, что это значит, пока не узнала, что кровь семерых девушек пустили в воду в безлунную ночь в деревни на берегу Байкала.

Если это божественная вещь, то она должна была храниться в Серебряном мире. За последний год Катя узнала много о том месте и не раз бывала, но клинок она не видела, а долго находиться там и искать – боялась. Поиски зашли бы в тупик, но в румынском манускрипте Юра нашел информацию, что «кровь семи озер сможет вернуть Кинжал Духов из вод миру, потому что вода родна воде». Юра перевел это проще: артефактам воды все равно, в каком мире они лежал, они могут всплывать в реальном, а тонуть – в Серебряном, в отличие от других божественных вещей. Вода – их суть, нельзя утопить воду, а потому в ходе обряда клинок могли заполучить ехиды без посыльной в Серебряный мир, то есть и без Кати.

Единственное, что успокаивало: даже если ехиды подняли его тогда, то он им не покорился.

В замочной скважине заскрипел ключ. Катя глянула в сторону двери, встала, открыла дверь увидела, как на пороге Иру за трясущиеся плечи держала Даша.

– Что случилось?

Катя отшагнула от порога, пропуская девчонок внутрь. Ира заливалась слезами, Даша попросила принести воды, но руки у Иры так тряслись, что она даже не могла держать стакан, и упала на тумбу в прихожей.

– Он преследует меня! Преследует!

– Кто? – Катя села на корточки и успокаивающе погладила Иру по коленкам.

– Да бывший ее, – скривилась Даша. – Озабоченный мажор без тормозов.

Ира заревела громче, и Кате с Дашей на пару удалось ее раздеть и уложить в кровать. Катя заварила успокаивающий чай, заставила Иру выпить и включила ей на ноутбуке сериал, чтобы отвлеклась, а сама вышла на кухню к Даше и, закрыв дверь, требовательно на нее посмотрела.

– Что? – возмущенно фыркнула Даша. – Да, представляешь, и такое бывает. У вас в Америке не так?

– Как «так»?

– Девчонок не затаскивают в машины и не насилуют?

Катя отвернулась к стене, складывая руки на груди. Она помнила, как ее разок пытались затащить в машину на трассе по дороге из Волжинска. Попыталась вспомнить, как сильно испугалась тогда, но вместо этого перед глазами всплыл красный дорогой автомобиль, кожаная куртка, рыжие волосы и добрые зеленые глаза самого классного парня на свете.

«Прости, Белоснежка, мне придется подняться на чай».

– Ты улыбаешься, серьезно?! – крикнула Даша, вставая. – Сделай вид, что тебе не пофиг.

Катя одернула себя.

– Даша, мне не пофиг, но я ничего не знаю.

– Ой, конечно, тебе не до нас, скоро к Шахову переедешь, да?

Главное правило любой провокации – ничего не отрицать. Катя вздохнула, делая вид, что ее страшно утомляет сотый вопрос, заданный про Шахова. Еще вчера днем, когда он поцеловал ее, и сделал это – она была уверена – специально, чтобы доставить проблем, Даша и Ира, а с ними их подружки Ксюша, Злата и Арина, а потом еще и Вера, Саша и Рашель – все не отставали от Кати. Даже если они говорили о чем-то совершенно отвлеченном, Катя чувствовала, как подергивает каждую спросить о Шахове. И Катя была бы рада посплетничать, пойти на сближение, но не знала про этого парня ничего!

– Успокойся, – миролюбиво попросила Катя, видя, как Дашу трясет тоже. – Сядь, выпей чаю.

Налила в кружку отвар ромашки и заставила Дашу выпить. Ира вернулась на кухню, чтобы отнести кружку. Они с Дашей переглянулись, и Ира, закрыв дверь, хотя в блоке они были только втроем, попросила Катю присесть.

– Его зовут Тигран, он... – она сглотнула, неловко сцепив руки внизу. – Мы встречались с ним на первых курсах, но он стал слишком настойчив, а я была не готова. Он сначала просто злился, а потом совсем с ума сошел! – Ира всхлипнула, но без слез. Катя хмуро всмотрелась в ее лицо: неужели ей было отвратительно даже больше, чем страшно. – Лапал меня прямо в коридорах, а пару раз затащил в машину и чуть не...

Она упала Даше на плечо, и та погладила Иру, успокаивая.

– Почему ты не написала заявление в полицию?

– Ой, может, в Америке у вас и сажают, если кто кого по заднице шлепнул, а тут даже дело бы не стали заводить.

– У него папа бизнесмен, а мама – судья, – шмыгнула носом Ира. – Кто бы меня вообще стал слушать, сказали бы, что сама виновата. У нас ничего не было! Ты даже не представляешь, как это страшно. Даже не представляешь, как противно, когда ты просишь его остановиться, а он... Он...

Катя слушала и прикусывала щеку, чтобы ничего не сказать. Она знала, как противно, когда к тебе пристает пьяный парень, утаскивая наверх и раздвигая ноги. Знала, как отвратительно может выглядеть секс, если ложиться в постель пусть с хорошим парнем, но все же с тем, кто тебе не нравится. Знала, как сильно может напугать близость с неблизким человеком...

Катя заставляла себя пробовать. Выгребать из той ямы, в которой чуть не погибла, хвататься за корни, сучки и протянутые руки – лезть наружу и снова жить. Больно, не так, как раньше, каждый день, больше заставляя себя, но жить. Подпускать к себе людей, пробовать, обжигаться и пробовать снова, потому что девственность ей очень мешала колдовать. А одиночество – жить.

– Ира, я понимаю тебя, ко мне тоже приставали парни, – Катя села рядом и аккуратно погладила Иру по плечу. – Не бойся, мы с Дашей тебя не оставим одну. Рано или поздно он перебесится. Вы недавно расстались?

– Месяц назад.

– Практика показывает, что еще месяц – и он перегорит.

– А ты большой спец, да? – недобро усмехнулась Даша, за что Ира тут же стукнула ее по плечу. – Что? Она думает, что может что-то советовать, но не все парни одинаковые, вдруг твой не перебесится?

На самом деле, все парни были одинаковыми. Если не подпускать их ближе, не пытаться узнать и не хотеть ничего в них разглядеть, они были одинаковыми. Лицами другого пола, которым от Кати, такой стервозной и сексуальной, нужен был только секс. Они могли начинать по-разному: с резких приставаний и пошлых комплиментов или со скромных улыбок и предложений сходить в кино, но это всегда кончалось одинаково. Или все это казалось таким ужасающе однообразным, простым и пошлым после...

Него?

– Тебе надо отвлечься, – сказала Катя, потому что поняла: ей и самой надо было отвлечься. – Давайте кино посмотрим?

– Точно! – очень наигранно поддержала Даша, но старалась, чтобы ее поддержка звучала убедительно. – Надо отвлечься, давайте сходим в торговый центр. Ты же любишь, Ир, померяем всякие шмотки, потом выпьем молочный коктейль в кафе.

Ира часто заморгала глазами и кивнула, соглашаясь. Обняла Дашу и отпустила ту в свой блок, но перед ночью попросила Катю с ней посидеть. Выключила свет и поблагодарила за поддержку, взяла за руку и, подбив подушку под голову, закрыла глаза. А Катя осталась в темноте. Долго смотрела на умиротворённое лицо Иры, пока та не заговорила:

– У тебя был секс, Кать?

– Если это можно так назвать. Я всегда думала, что это дико приятно, а то, что было, приятным не назовешь.

Ответила и не ответила, но Ире было достаточно. Сейчас ей самой хотелось поговорить, и она стала продолжать:

– У нас с Ксюшей сегодня несколько парней спросили, как тебя зовут. Ксюша приревновала к тебе одного, он ей нравится с первого курса. Этому учат в Нью-Йорке, быть такой...

– Какой? – улыбнулась Катя.

Ира открыла глаза. Катя плохо разглядела в темноте, но взгляд ей показался недобрым, хотя голос прозвучал тихо и мягко:

– Магнитом для парней?

– Шахов меня послал, я же говорила.

– Но после этого он тебя поцеловал, зачем ты врешь?

Катя вздохнула.

– Спи, Ир, ты вымоталась.

– А в Нью-Йорке у тебя был парень?

– Да, и не один.

– А в школе ты где училась?

– Я училась в Италии.

– В школе тоже был?

– Да.

– Тоже не один?

Катя сцепила зубы и впилась взглядом в стену.

– Тоже не один.

– А ты вообще влюблялась когда-нибудь?

Почему они об этом говорят? Они знакомы неделю, Катя ее иногда бесит и даже злит, так какого черта они говорят про любовь? Наверное, Ира сама ни разу не влюблялась, раз думает, что об этом можно так просто поболтать. Как будто рассказать об этом – всего лишь бабочек выпустить из живота, окрылить всех вокруг своим светлым чувством, поделиться – ведь не жалко, оно такое большое и светлое, что в груди от него тесно!

– Да, – глухо ответила Катя.

Света не было. Темнота. Холод. Закрывающаяся темница безысходности – пустой, разбивающейся в ушах криками и стонами: «Помогите». Тяжелая, железная клетка, падающая на дно вместе с Катей, все дальше от света, все ниже в бездну, где нет ничего живого и хорошего. Таким не поделишься, потому что, если сможешь объяснить – просто убьешь того, кто сможет понять. Больная ненависть и духота, ревущий крик, разодранная в тряпки плоть старого черного сердца – оно устало биться, зная, что никогда не всплывет.

– Как его звали?

«Я ненавижу тебя, Гордеев».

В горле встал ком. Нет, это был нож у шеи, он надавил на жилы и запретил говорить. За спиной стояла Катина душа и крепко держала лезвие, уговаривая: «Не надо, Катя». Не произноси это вслух, потому что я устала отрывать нас от кафеля в ванной, где ты бьешься головой и воешь, когда кто-то у тебя о нем спросит. Ты храбрилась, ты пыталась это пережить – но у тебя не получилось, и никогда не получится. Ты думала, что если бросать правду всем в лицо, если показать всем, что тебе не так уж больно, то тебе вправду станет легче, но разве это так, Катя? Разве ты забиваешь себе день всякой ерундой вроде «переодеться в универе», разве ты ищешь себе одноразовых подруг и боишься хотя бы на секунду остаться наедине с собственной головой не потому, что давно поняла: тебе нельзя давать себе даже секунды, чтобы о нем вспомнить.

– Сережа. – Катя сжала руку Иры. – Спокойной ночи, Ир.

Встала и ушла в ванную, заперлась включила душ и провела рукой по волосам, но вспомнила, что оставила Чистюлю в шкатулке на тумбочке. Прислушалась к шуму воды, оперлась руками на раковину и подняла глаза на свое отражение.

«Сколько можно плакать, Елисеева, в тебе вода вообще заканчивается?»

Закончилась. Лицо было сухим и бледным. Вокруг глаз проступили голубые вены, их всегда становилось видно к вечеру, потому что кожа была очень тонкой и светлой, с губы стекала по подбородку кровь... Катя опустила глаза на ванную. Биться головой было нельзя – Ира бы проснулась, и Катя прикусила снова губу. Нажала – стало больно, отпустила. Снова прихватила зубами нажала сильнее. Еще сильнее, еще, еще...

«Катя, хватит! Кать, ты узнаешь меня, Катя?! Перестань, мне опять придётся вызывать скорую, слышишь? Ну что тебя, связывать что ли!»

Катя закрыла глаза и представила Тимура – злого и испуганного. О, это было даже забавно, когда он не знал, что делать, как уговорить Катиных бабушек побыть на даче подольше и успеть привести Катю в себя до того, как они бы вернулись. Как он дежурил около ванной, не давал запирать дверь, крал бритвы и ножи, как уходил к себе и рычал от бессилия, как укладывал ее спать и заставлял вставать – глупые попытки вернуть ее к жизни, ведь он не знал, что будит мёртвого.

На эту землю ступит лишь пропащий.

Катя все про себя знала. Намного больше, чем когда-либо. Она научилась стискивать зубы и прокусывая до крови щеки, успокаиваться и идти спать. Никому не звонить, никому не писать и не умолять, чтобы ее пожалели. Сама – в кровать или к ехидам в лагерь. Жизнь, в которой первое было сложнее второго. Сама затыкала в себе рёв несправедливости и злости, жажды мести и возмездия, крови и расплаты – она все научилась делать сама, и никому не разрешала себя жалеть. Потому что, если человек хотел, чтобы его пожалели – он хотел, чтобы его полюбили. А Кате это было запрещено, ведь оказалось, что от любви ведьмы...

Умирают даже сальвары.

***

Суббота прошла в торговом центре, где Катя, взвалив на плечи долг подруги, таскала Иру по магазинам и веселила, попутно размышляя: как ей подобраться к Алиеву. Девочки рассказали, что Марат был местной элитой: папа – депутат, поэтому парню сходили с рук абсолютно все выходки в университете. Дружил он с равными себе: сыновьями владельцев строительных компаний, торговых холдингов, мэров и чиновников. В общем, чтобы пробиться в эту касту нужно было быть...

– Если ты девушка Шахова, то тебя пригласят на вечеринку в следующие выходные. – Даша скривилась и фыркнула. – Ну или девушка Савы, Фила там...

– Рассмотрим вариант, что Шахов не хочет афишировать наши отношения? – невзначай бросила Катя, подводя губы помадой, пока они стояли у примерочных.

Даша провоцировала, постоянно возвращая диалог к хоккеисту. Она хотела услышать от Кати резкое и твердое: «Я не его девушка!», но Катя, памятуя о том, что именно из-за Даши не дождалась похвалы от Льва Романовича, такую радость ей доставлять не хотела. И на любой вопрос о хоккеисте отвечала уклончиво: чтобы не врать, но и не отрицать. Видя, как Даша закатила глаза и отвернулась, Катя усмехнулась и продолжила красить губы.

– Девочки, вот этот топ!

Ира выбрала себе красивый топ. Он не утяжелял ее массивные плечи, которых Ира очень стеснялась. Несколько раз, пока они выбирали ей одежду, извинялась и вешала обратно почти все, что предлагала Катя, рассказывала, что в детстве занималась плаванием, из-за чего теперь ее спине позавидовал бы любой парень... а лучше бы, конечно, завидовали девочки. Катя никакого кошмара в этом не находила, она умела подбирать вещи, чтобы подчеркивать нужное, например пышную грудь Иры или талию. Уговорила ее примерить топ, и через полчаса они уже выходили из магазина.

Пока Ира расплачивалась, Катя проверила телефон. Роман Якушев так и не звонил... Это было плохо, если он будет так долго думать, Катя может не успеть. Все это надо провернуть меньше, чем за полтора месяца, а Игнат Богдачев – первый узел огромной паутины. Чтобы найти послушников и Кинжал, придется хвататься за каждую зацепку, распутывать этот клубок и искать, искать, искать! Жалко, что Роман Якушев не знал, как хорошо ехиды умеют прятать своих послушников, иначе поторопился бы.

– Кать, померяй это платье! – Даша сняла с вешалки ужасное дешевое платье. Единственное, что в нем могло привлечь – ультракороткая длина юбки. – Вдруг на вечеринку все-таки позовут.

Катя оторвала взгляд от телефона и краем глаза заметила, как Ира тоже мельком глянула на платье, а потом на Дашу. Они, видимо, были близкими подругами, и Катя не всегда понимала их переглядки. Взяла платье и, проклиная Якушева за нерасторопность, вошла в примерочную. Сняла джинсы, свитер, приложила к себе платье и поняла: отвратительно и безвкусно. Платье может быть блестящим и красивым, как может быть просто черным, но все равно красивым, а платье, которое она держала в руках было настолько обычным, что становилось пошлым. Юбка с драпировкой, непонятные бантики вдоль спины, рукава-фонари и никакого выреза... Такое надевают либо на утренник в саду, либо на панель.

Пришло сообщение, и Катя резко присела к тумбочке, на которую свалила куртку и джинсы. Достала телефон, но писало МЧС о пурге сегодня вечером, а от Якушева по-прежнему ничего не приходило. Чистюля недовольно заворошился на голове, и Катя, глянув на него в зеркало, шумно выдохнула, приказывая себе успокоиться.

– Да сами сходим, если не напишет.

По кодексу женской этики даже неудачное платье нельзя было снимать, пока не покажешь подругам. Катя вышла из примерочной, но ни Даша, ни Ира не сидели на диванчике рядом. Катя вышла в зал: и там их не было. Хмуро оглядевшись, Катя вернулась и переоделась. Странно... Может, они пошли в туалет или заняли стол в кафе. Катя на мгновение допустила мысль, что девчонки захотели ее как-то подставить, уж больно часто ей прилетало за «шашни с Шаховым» от Даши, и Ира поддерживала такие шутки. Но Катя тут же это отмела: за одежду Ира заплатила, бросать Катю и убегать никаких причин не было.

В примерочной Катя села на табуретку и, пользуясь тем, что ее наконец-то оставили одну, устало приложила руки к глазам. С этими ехидами она везде теперь видит заговор и подставу. Когда каждый день воюешь, даже в мирной жизни постоянно ищешь подвох. Катя почти не спала, ночью несколько раз просыпалась от кошмаров и проверяла телефон, почему-то думая, что Якушев напишет и ночью, если поймет, насколько интересный материал Катя принесла ему буквально в кабинет.

– Спасибо, я не буду брать.

Катя отдала платье консультанту и, запахивая куртку, пошла к выходу. Даша ждала ее у рамки на выходе из павильона.

– А Ира где?

Катя вздернула бровь и оглянулась.

– Я думала, она с тобой.

– Нет... Я пошла в туалет, а она сказала, что подождет тебя.

– Я не видела ее, Даш, может, она тоже пошла в туалет?

Даша вдруг испуганно и часто заморгала глазами. Приложила руку ко рту и резко стала оборачиваться.

– Я видела Тиграна! – пискнула она и нервно зачесала волосы. – Катя, я видела тут Тиграна! А если он ее нашел, если...

– Успокойся, тут же камеры везде, – хмыкнула Катя.

– Кать, ты дура? Ира его боится! Если он скажет: «Живо иди за мной», то она пойдет за ним куда угодно! – Даша вдруг снова ахнула и пролепетала быстро и тихо: – На стоянке камер нет... Кать!

– Тихо, – попыталась ее успокоить Катя, но Даша вдруг всхлипнула.

– Ты не понимаешь! В прошлом году на стоянке изнасиловали девчонку. Никто даже не заметил, а она кричала и... Что делать?

– Идти на стоянку!

Катя схватила Дашу и потащила за собой. Пока они бежали вниз по эскалаторам, Даша рассказывала:

– У него ядрено-зеленая машина. Никогда не забуду эту машину, однажды Иру оттуда еле вытащить смогла! Кать, но стоянка же огромная! А что если он ее уже...

Катя вбежала в паркинг и осмотрелась: холодно и кроме серых и черных машин ни одной яркой не видно.

– Иди налево, а я направо. Если найдешь, позвони.

– Тут связи нет!

– Тогда кричи, – приказала Катя. – Живей!

Они разбежались в разные стороны. Катя осматривала ряды машин. Все они были одинаково грязно-серого цвета, с низом, залепленным бурыми комьями слякоти. Катя подпрыгивала, носилась между рядами машин, выбежала на дорогу и чуть не попала под колеса. Высунулся какой-то мужик, стал материться, и Катя убежала искать дальше. Воздух от бега драл горло, стоянка была просто огромной, и дыхание сперло в тепле пуховика. Кислород обжигал легкие, ноги становились ватными, заплетались, удобные ботинки были предназначены для того, чтобы ходить по сугробам, но не бегать.

Катя оперлась спиной на ближний столб и огляделась, пока пыталась отдышаться.

«А ты ничего, малышка. Будь послушной девочкой, а иначе придется больновато».

Машины, машины, машины. Люди с безразличными лицами ходят между рядов, везут гремучие тележки, тащат сумки, идут и не оглядываются, а ведь, может, кому-то нужна их помощь.

«Ты с норовом, да? Раздвигай ноги, дрянь, наши ведьмочки отдали тебя нам».

Люди проходят мимо. Даже если видят, что девушке нужна помощь, даже если она кричит и плачет, умоляя помочь. В Америке, вообще-то, очень тонкие стены и, как говорят, очень чуткие к чужим крикам соседи. Но почему-то никто не вызвал полицию, хотя Катя кричала очень громко.

«Иди сюда, котенок, займусь твоим перевоспитанием».

Ремень хлестнул по руке... Или захлопнулась дверь какого-то автомобиля. Катя тряхнула головой, стиснула зубы и прогнала противные воспоминания о дне, когда ехиды еще не знали, кому Катя принадлежит. Вспоминать дальше это было нельзя, потому что там, в старой жизни, полной мольбы и жалости к себе, страха и слез, забивающих беззащитную девчонку в угол перед насильником, – там, в прошлом, стекленели злые глаза и человек с ремнем в руке осыпался пеплом.

Катя повернула голову на звук и увидела! Одна из машин отъехала, открыв ту, что стояла за ней – внедорожник кислотного зеленого цвета. Случайно, кинув взгляд на пустое парковочное место, Катя заметила в лужи талого снега кусок ржавой арматуры. Не думая, зачем он ей, подняла, стряхнув грязную воду и подошла к зеленой машине. За первым сидением, съежившись и опустив голову, сидела Ира, а рядом с ней орал и махал руками парень. Ира плакала.

– Открой! – постучала Катя, остановившись у его окна. – Открой окно, я сказала!

Парень хмуро посмотрел на нее и отвернулся, брезгливо взмахнув запястьем, мол, отвали от моей тачки.

– Придурок, открой! – прошипела Катя, подняв ржавую палку.

Парень нахмурился и завел мотор. Только на мгновение Катя встретилась с испуганными глазами Иры. Кате показалось, что они были полны страха и просьбы помочь. А кто ее спасет, если они выедут со стоянки? Известно, что будет дальше. Довезет до квартиры, пихнет на кровать, снимет джинсы, разведет ноги...

Катя оперлась на капот, и парень демонстративно завертел пальцем у виска. И пока он возмущался, Катя обогнула машину и, показав Ире рукой, чтобы пригнулась, ударила железкой по стеклу. Парень был не дурак: тоже спрятался, закрыв лицо руками, и пока он приходил в себя от резкого звука бьющегося стекла, Катя просунула руку в салон, нажала на разблокировку дверей и вытащила испуганную Иру.

– Полоумная, ты что наделала! – закричал парень, выскакивая из машины.

Обошел ее, осмотрел разбитое окно, и его кулаки внизу сжались. Он повернулся, глянул на Катю взглядом разъяренного быка – таким же, каким эти быки смотрят на конкистадоров. «Тебе крышка» – все ярче полыхали его глаза, наливаясь яростью и кровью. Он шагнул, но не успел открыть рот, как Катя выставила вперед себя арматуру.

– Проваливай отсюда, – глухо сказала она, держа Иру у себя за спиной. – Сел и свалил отсюда, быстро!

Когда на замахнулась сильнее, он отшатнулся. Сплюнул и, резко сев в салон, уехал, пообещав «достать». Катя проследила, чтобы его машина убралась со стоянки, и только когда ее кислотные бока скрылись за поворотом выезда, опустила руку и выдохнула. Какое-то время сердце еще колотилось, в виски бил пульс и тело было готово драться до конца. Царапаться, биться, кусаться, рвать, метать, кричать, бить...

– Кать?

Катя с усилием моргнула, поворачиваясь.

– Ты с ума сошла? – спросила Ира шепотом от охватившего ее шока. – Ты нафига ему стекло разбила?

Медленно, словно смотря на себя со стороны, Катя опустила взгляд на арматуру, которую крепко сжимала в руке. Нужно объяснять, что она собиралась разбить не только стекло, но и череп. Разжала ладонь, и железяка со звоном упала на асфальт, а в голове снова зашелестел звук осыпающегося пепла. То ли Катя была на холодной сырой стоянке, то ли отползала и жалась в угол, смотря, как человек, только что стоявший перед ней, превращается в горсть сажи под ее ногами.

– О, ты ее нашла! – обрадовалась Даша и кинулась обнимать Иру.

– Какого хрена, Ир! – рявкнула Даша. – Зачем ты опять с ним пошла?

– Я думала, мы поговорим, и попробуем сначала, снова... – залепетала Ира, но все еще испуганно смотрела на Катю.

До Кати доходил смысл ее слов, и с каждой секундой, когда легкие забирали больше холодного воздуха, давая отрезвлять мозг, Катя чувствовала себя дурой все больше. Она все себе придумала: страх Иры, ее немую мольбу о помощи, насильника-парня и страшный конец. Мозги часто издевались над ней, додумывая и домысливая, но, чтобы так резко и так быстро – нет, настолько сильно ее не клинило давно.

– А что случилось? – вдруг очнулась Даша и посмотрела на стекло под ногами.

– Эта чокнутая разбила ему окно! Да нам всем теперь конец! За жизнь с ним не расплатимся.

Катя повернулась и посмотрела на Дашу взглядом: «Ты же говорила, что ее насилуют». Даша изображала возмущение и ужас: как это разбить окно машине сына какой-то шишки в городе? Они обе отшатнулись от Кати, и, уводя крайне испуганную Иру, Даша буркнула:

– Ненормальная.

– Всегда пожалуйста, – фыркнула Катя, засовывая руки в карманы.

Прислонилась спиной к бетонной колонне и, от злости скрипнув зубами, сползла вниз. Сложила руки на согнутых коленях, осмотрелась и прикрыла глаза, успокаивая взбесившуюся голову.

Сама виновата.

Чистюля зашевелился на голове, и это привело в чувства. Катя грустно улыбнулась, смотря вперед, и погладила пальцами его стеклянное тельце: вот, кто всегда был настороже, надо ли помыть посуду или отрезать кому-то руки. Он Катю понимал и, шевеля острыми палочками-лапками на затылке, как будто говорил: «Знали бы эти курицу хотя бы десятую долю нашей жизни, не смотрели бы на тебя, как на сумасшедшую. Им легко, Катя, они даже не думают о том, о чем за секунды можешь подумать ты». Катя ему улыбалась и знала, что он слышит ее: «Спасибо, Чистюль».

Вдруг зазвонил телефон. Катя лениво достала его из кармана и, не глядя, смахнула ползунок вправо, вставая. Надо было добираться домой, а силы резко оставили тело. Захотелось просто теплого какао и тепла, но щеки обжигало хлынувшим адреналином, лицо покалывало, а руки замерзли от талой воды...

–... я согласен.

– Что? – вяло спросила Катя. – Кто это?

– Девочка, у тебя плохо со слухом? Это Роман Владеленович, и я согласен попробовать написать совместный репортаж, если ты до понедельника достанешь мне что-то интересное из старого подозреваемого. Помогать я тебе не буду, следователи дело не дадут, так что если есть желание попробовать себя в роли настоящего журналиста, а не секретарши Левы, то к понедельнику я жду результат!

Катя очнулась поздно – Роман Владеленович уже сбросил трубку, и только тогда стало понятно: хоть что-то сегодня у Кати получилось. Звонок неожиданно поднял настроение, Катя пригладила волосы и взяла себя в руки: сглупила и сглупила – в понедельник разберется с этим, а сейчас надо отпраздновать маленький триумф, победу женской хитрости над мужской закостенелой мудростью. Катя встала, оглядела стоянку и вдруг случайно наткнулась взглядом на камеру под бетонной балкой. Обернулась – недалеко висела еще одна.

«На стоянке нет камер, Кать!»

– Вот коза, – выдохнула Катя, улыбаясь.

Значит, переглядки все-таки были, и какая-то подстава тоже была. В чем ее суть и в какие неприятности это превратится в понедельник, Катя решила пока не думать. Проблемы надо решать по мере их поступления, и первая – интервью Игната Богдачева. Сразу он его, конечно, не даст, но нужна хоть какая-то информация, чтобы начать разматывать это дело.

Катя зашла обратно в торговый центр, нашла кафе и, когда к ней подошел официант, заказала:

– Сладкий горячий шоколад и самое сладкое пирожное, которое у вас есть!

– Особенный повод, – мило улыбнулся ей официант, и Катя, довольно улыбаясь, уверенно кивнула:

– На работу взяли.

– Поздравляю, – ответил он и ушел.

Катя откинула голову на спинку сиденья и, прикрыв глаза, почувствовала, как по груди негой растекается чувство маленькой, но приятной победы. Она тихо довольно рассмеялась.