Кудрявый.
Утро раннее, наполненное тусклым светом солнца. Оно бледнеет за слоем тумана. И дышать из-за него тяжело.
Чимин жмурится, зевает, наблюдает за тем, как Чонгук бубнит недовольно себе под нос, что сам же одежду помял. Ночью он кашлял снова, теперь горло саднит. В сторону Чима не смотрит, стоит перед зеркалом, растирая заспанное лицо.
— Честно, я бы не шёл никуда. — начал хрипеть Чон приглушённым голосом. — Мне есть, чем тут заняться. К публикации готовлюсь, знаешь же. Я бегал на ближайший склон, где сеть ловит. Позвонил в издательство, они мне уже звонили. Говорю, всё отлично, скоро будет. — улыбается наконец себе в отражении и склоняет голову, зачёсывая тёмные волосы назад. — Ох, Чим, знаменитым стану! Премию получу, так и работу надолго себе обеспечу. Что, — он поворачивается и смотрит недоверчиво на Чимина, который как раз натягивает брюки, — не веришь?
— Поспешных выводов не делаю. — ухмыляется Пак и снова сдаётся перед зевотой. — Будь оно неладно. Устал уже, только глаза продрал.
Чон не хмурится, лишь горло прочищает, хватает галстук и ловко завязывает его на воротнике зеленоватой рубашки.
— Они мне гонорары обещали. Главный у них — прекрасный писатель. Реально крутой, я тебе говорю! У него много работ, его знают в важных кругах. Я чуть не потерял дар речи, когда узнал, что моя работа его заинтересовала. — идёт к окну, брызгает на запястье любимый аромат, аккуратно касается им шеи и вздыхает. — Может, и дораму снимут, как выпущусь отсюда... Ну, Чим, с ума тут схожу! Я в караоке не был уже три года! — забывается, что он тут не один такой. А Чим лишь достаёт из ящика прикроватной тумбочки чупа-чупс и кидает его в руки другу.
— Болтливый ты сегодня слишком. У тебя пара раньше, чем у меня, начинается. А кое-кто опаздывать ненавидит, да? — Пак понимает, что на этот раз победил, элегантно нацепляет на нос очки в тонкой оправе, держа в левой руке томик литературы 16 века и, подмигивая, выходит из комнаты, перед этим кинув взгляд на себя в зеркало.
— Подкол не сработал, Чим. — Гук вздыхает, окрылённый своими мечтами, что случается с ним довольно редко, потом резко приходит в себя, срываясь с места, выбегает в шумный коридор вслед за Чимином.
Общага выстроена на высшем уровне. Студентов много, даже слишком. В здании — семь этажей, да и в ширину оно довольно длинное. Всё такое светлое, прочищающее разум. Шум разговоров студентов заставляет мозг относительно прийти в себя после сна. Чимин первым выходит на свежий воздух, выставляя ладони к солнцу. Оно ещё робкое, не разогрелось, пытается пробить утреннюю туманную мглу.
Пак не ждёт друга, суёт руки в карманы, разминает шею и шагает к главному корпусу со свежими мыслями, которые будет развивать в этом дне. Утро он не любит, если честно. Сон пытается сломить до самого обеда, а до этого времени — постоянная борьба.
Звенит первый звонок — на завтрак. Чимин понимает, что в столовой ему рады не будут. Там снова его подкараулят литературоведы-заумники, которые по утрам всегда пируют не на шутку. У Пака уже кулаки чешутся. Да, от одной мысли. И так уж вопросы у учителей будут, кто щеку разукрасил. А он и не думает, что отвечать будет. Сегодня всё равно. Сегодня нет пар у госпожи Ли. Это печалит, но обнадёживает, что завтра Чим всё же придёт к ней в аудиторию, как новенький, готовый внимать её певучим высказываниям.
У входа в главный корпус чья-то сильная ладонь останавливает Пака, врезаясь в плечо, заставляя его обратить внимание на статного парня с аккуратно уложенной причёской.
— Пак Чимин, какие люди, где прятался? — Чим супится, но в итоге улыбается без натяжки.
— Я, Джин, учусь. Да-да именно учусь! — в ответ на недоверительные кивки собеседника, Чимин расслабляет скулы, смотрит серьёзно. — А где вы были, когда вас не было?
Ким Сокджин — местный философ с отличным чувством юмора. По совместительству — лучший друг, хён Чимина, которому тот обязан своей спасённой шкурой. Да, а кто же его ещё из драк вытаскивает каждый раз? Джину — 26, он уже заканчивает учёбу. Чимин завидует, ведь этот парень статный, широкоплечий, всегда весёлый и совсем не зануда. Его любят, его боятся, ему доверяют и не придумывают прозвища. Он просто живёт себе спокойно, погружаясь каждый день в любимую им философию. Вот он-то был первым, кому Чимин сначала не доверял. Да что уж там, Чима раньше сжирала злоба, когда этот крашеный брюнет мог наравне общаться с госпожой Ли, дарить ей цветы, которые брал не понятно откуда, болтать с ней на переменах непонятно о чём, улыбаться ей, словно он имеет полное право на её всеобъемлющее внимание к его персоне. Но Чимин сразу подружился с Кимом, когда госпожа Ли тихо, но серьёзно отказала ему. Тогда Пак был благодарен, что Джин взял на себя этот удар, подарив Чимину опыт, как делать не нужно. Да-да, Пак всегда был уверен, что то, что он делает — намного лучше, чище и приятнее его госпоже. Тише едешь — дальше будешь! По крайне мере, на поверхности, в улыбке Чимина всё отражается таким простым и наивным. А что до того, что внутри — пока мало волнует.
— Ты меня просто не видел. Я-то всегда вижу твои сдвинутые брови, ходишь такой серьёзный, ищешь лишь одно взглядом и ничего тебе больше неинтересно. Нельзя так же, ну!
— Э, по себе не суди. Сам ведь в сети эти попался, а не я! Тут подход другой нужен был, а ты. — Чимин пытается говорить в манере Джина: непринуждённой, но поэтически-интересной. Ким читает непозволительно много, везде читает и всё подряд. Даже сейчас держит за пазухой какой-то томик русской литературы. Пристрастился к ней, говорит, затягивает непохожестью на корейские реалии.
— Не учи учёного, я сколько говорил. — Джин улыбается. Его улыбка маленькая, скромная, словно ей не дали места на лице. У него глаза большие и умные, всегда с интересом бегающие вокруг, считывающие чужие настроения. Считает себя учёным, хотя без году неделя — только выпускник. Но ему можно. Его любят. Да и он сам себя тоже любит.
— Это потому, что «Самооценка повышается людьми, а не собственными усилиями, поэтому я тщательно внимаю мнению большинства»? — Чимин цитирует слова Джина зазубренной фразой, заставляя старшего смеяться себе в ладонь.
— Эй, Чимин! Моя гордость за себя взлетает до небес. Ты же меня цитируешь!
— Тебе просто повезло с красивым личиком и философской натурой. А так, мнение большинства набивало бы тебе синяки. — Чимин на глазах тускнеет, вспоминает что-то.
— Ну ты и нудный сегодня... Знаешь же меня, чего уж... — Джин замолкает, но глазами всё ещё бегает и улыбается, замечая, как солнце, наконец, плавит слой тумана, запуская на землю тонкие лучи. — Ладно, учись, знай. Что делать будешь, когда я уеду, а? Как же мне оставить тебя тут!
— Уж справлюсь, не боись. И какое тебе дело, учёный? — хлопает Чимин Джина по плечу и они вместе заходят в корпус, слыша второй звонок, говорящий об открытии аудиторий. Этот звук пробегается по всему замкнутому пространству, пролетая сквозь стены, будоража желание учиться в закоулках чиминовой души. Он тоскует, пока не знает, по чему именно. Но вдруг чувствует, как становится тошно от излишней пафосности слов Джина, от этой одинаковой форменной одежды серо-зелёного цвета, мелькающей в коридорах тут и там, от запахов, несущихся из соседнего корпуса столовой, от самого себя, в данный момент думающего такие мысли.
История интересна по своей сути. Она открывает новые смыслы, показывает то, откуда «ноги растут», заставляет задуматься о том, как же всё на свете циклично и непонятно, даже если разложено по полочкам, упрощено и разжёвано тысячи раз разными людьми. История заляпана чужими мнениями, попытками докопаться до сути, она изрыта домыслами и обвинениями, полна противоречий и разговоров людей, живших настолько давно, что сложно представить, что они вообще когда-то были живы.
Чимин так представляет историю. Она для него — нечто противоречиво приятное, как дождь в летний день. Стоишь весь мокрый, склизкий от прохладных капель, но зато не жарко. Чувствуешь себя человеком.
Пак улёгся на руку, вытянутую на парте, следит взглядом за профессором, очки которого напоминают огромные блестящие бусины, от которых невозможно отвести взгляд, пока его убаюкивающий, но чёткий голос звучит приглушённо в огромной аудитории. Чимин нелюдим в такие моменты ещё больше. Не хочет видеть никого вокруг, оттого всегда спешит занять самый дальний ряд, чтобы никто не дышал в спину. Он не пишет конспекты, он сканирует слова, звучащие гипнотически, своим острым слухом, одновременно сопоставляя уже известные факты, и выгравировывает всё до единого под коркой сознания. Таков отличник Пак Пьеро Чимин. Сам не знает, как получается этот феномен, которым он, конечно, изрядно гордится. Запоминает стихи только так, а потом шепчет ночью под одеялом, улыбаясь, как самый настоящий литературный маньяк.
Все так называемые «просвещённые» такие? Чимину нравится думать, что он такой один. И каждый раз, когда он так думает, мысли его возвращаются обратно к причалу чувств. А такого Чимина может полюбить та самая госпожа? А Чимину-то это надо?
Он теряет мысль, медленно поднимая голову. Расслабляет галстук и выдыхает. Лекция бежит дальше, а Чимин спотыкается о свои неуместные выводы. Воды, что-ли, попить.
За дверью — холодно не по-летнему. Видимо, стены корпуса пожирают частички тепла. Для того-ли сделано это, чтобы студенты приходили с холодным разумом, не допуская пылающих чувств? Даже здесь Чимин снова спотыкается. Неужели Джин заразил философией? Как он живёт так? В постоянной гонке за собственными мыслями. Как ещё успевает жить эту жизнь, углубляясь куда-то в себя? Нет, остановиться надо. Да, точно, воды.
Отпускает лишь на втором этаже у кулера с водой. Бутылка полная, в ней отражаются блики от окна. Пак смотрит, как пузырьки поднимаются, и ему становится лучше.
С другой стороны коридора — шаги и какой-то посторонний звук. Тихие звуки, еле заметные. Но в голове Чимина, которая резко очистилась от мыслей, они отзываются ритмом тонким и приятным. Он поворачивает голову и не видит ничего необычного. Девушка стройная, но довольно низенькая, с ведром в руке, идёт, смотря себе под ноги. Юбка непривычно длинная по сравнению с классической юбкой по середину бедра. Чимину как-то всё равно, но слегка интересно. Ведро брякает, спотыкается о девичьи ноги, а девушка увлечённо смотрит в телефон. Необычно. Ведь, как обычно? — все в этом корпусе таскаются с книгами и не выпускают их из рук ни на секунду, как самое ценное, что есть на данный момент. Удивительно, как все эти студенты так удачно подобрались, вычленились из общества и отделились от него на пять лет. А девушка эта, видимо, другого поля ягода.
Ведро, как оказывается, полное. Вода из него выплёскивается через каждые пару шагов.
— Эй, оно на туфли прямо... — Чимин говорит это вслух и наивно указывает пальцем на капли, блестящие в окружающем свету.
Железяка ставится на пол, чужие глаза поднимаются и останавливаются на завившихся на лбу волосах Чимина.
— Кудрявый... — голос кажется странно-низковатым, задумчивым, словно прозвучал впервые за долгое время.
— Ни сколько. — Чимин неловко чешет затылок, глядя в мутную подрагивающую воду в ведре. Рукой со стаканчиком указывая на него, парень незаинтересованно комментирует:
— Тяжёлое же, нет?
— И потяжелее бывает.
Молчание нужно срочно чем-то сбить, а мысли, как назло, как рукой сняло.
— Я видела где-то тебя. — девичий голос направлен прямо на Чимина, и глаза чужие продолжают изучать его лицо.
— Не удивительно, одни и те же стены годами видим. Я тебя тоже. Это ж ты булки воровала на неделе? — Пак благодарен за свою память уже в какой раз. Но замечает в лице девушки что-то реально знакомое.
— Было дело. Славное. Вкусное, но опасное. А тут же уши везде, всё все знают, хотя тысячи человек учатся. Поэтому я упущу тот факт, что ты знаешь об этом, и обижаться не буду. — она снова ведро хватает, но задумывается и ставит обратно. — А у меня тоже о тебе информация есть кое-какая. Дерёшься, значит. Это же ты там, за старым корпусом с компахой Вонов тягался.
— Эй, цыц! Об этом никто не знает, ты откуда... — Пак вылупляет глаза и поджимает губы.
— Мы квиты.
— Но я даже не спорил с тобой!
— За слова всё равно отвечать надо. — девушка оглядывается на кулер.
Чимин читает имя девушки у неё на именной, вышитой на жилетке, табличке.
— Так ты тоже Ли... Ли Га Сон. — читает по слогам, мгновенно запоминая.
— Пак Чи Мин. — читает в ответ в манере Чима она и бросает серьёзный взгляд на стаканчик в руке парня. — Одолжи стакан, а, тут закончились.
— Совсем не брезгуешь?
— С чего бы мне. Я не помешана. — добивается своего и через пару секунд уже глотает жадно воду. — Я как раз за булки отрабатываю.
Всё встаёт на свои места, и Чимин, до этого сконфуженный странным знакомством, расплывается в улыбке.
— Неужели сказали мыть в культурно-лекционной?
— А ты откуда знаешь? — удивляется в ответ Гасон.
— Тоже уж отрабатывал. За драки то. Там и похуже было. Намного.
Так и завязывается смехотворная беседа про похождения против университетского устава. Про историю Чимин забыл, заболтался. Сидит на улице теперь за летним столиком, машет руками. Смеётся что-то, вызывая ответный смех собеседницы. Постоянно зачёсывает кудрявящуюся чёлку, превращая свою причёску в причёску Джина. Это всё туман, влага. У Чимина так постоянно, Чонгук — любитель над этим посмеяться. Превращаешься, говорит, в барана, и смотришь на дубовые двери, как на новые ворота. Да-да, те самые двери.
Чимин оговаривается странно, неприметно, но слова «влюблён был в госпожу Ли, которая по корейской литературе», вызвали смешанные чувства.
Пак замолкает и слышит сердце. Покашливает в кулак, боясь взгляд поднять. Не планировал он душеразивательством заниматься. Ведь болтун-то на деле из него никакой, а сейчас, что за муха укусила, не понятно.
Всё же поднимая глаза, видит странный прищуренный взгляд девушки. Она расплывается в ухмылке и кладёт руку с протянутым мизинцем на стол.
— Хочешь обратиться за помощью к её младшей сестре? Обещаю на мизинцах, я устрою!
У Чимина сердце удар пропускает, теряя его, как маленький шарик, где-то в желудке. Он ведь столько наболтал, столько выболтал, что сейчас тошнит от самого себя.
Чёлка окончательно завилась из-за мокрого лба. Пак смотрит исподлобья, неуверенно. Дырявит взглядом тонкие пальцы Гасон.
Всё же тянет мизинец в ответ, сильно скрепляя его с пальцем девушки и закрепляя печатью больших пальцев.
— Как дети, ну... — протягивает со стыдом и горечью. Зачем согласился — не понятно.
— Гасон берётся за дело, Кудрявый. Я умею влюблять кого-то в кого-то. Потому что сама — ни-ни!
Улыбаются в итоге оба под палящим солнцем. Сейчас бы водой облиться и заснуть где-нибудь на траве. Но... Неужели госпожа Ли так проста? Неужели она такая же, как и её маленькая полукопия Ли Гасон, давшая новое прозвище Пьеро. Теперь-то он — Кудрявый. И солнце играет в этих буклях, словно смеётся. А мысли в голове Чимина теперь такие же кудрявые, непонятные, сбившиеся в кучу, как словно в резко остановившемся набитом поезде люди, наступающие друг-другу на ноги. Но этот запаздывающий состав под названием чувства, должен же, наконец, отправиться. А то всё чучух-чучух и по тормозам через каждые пару миль. А ехать-то, кажется, далеко...