Пьеро.
Чимин давно не слышал шума. Уже несколько лет вокруг лишь леса. Бесконечные, скатывающиеся по склонам гор, прямо к воротам частного университета H.U.H.L. Что расшифровывается как Historical University of Harmony and Life (Исторический университет гармонии и жизни).
Насчёт жизни Чимин не уверен, потому что в этом месте она останавливается до того момента, пока студент не закончит универ. Пять лет обучения здесь отрывают тебя от мира, погружая в иной мир — мир познания себя и прошлого. Ну, это так у Чимина. Потому что он поступил сюда на историка-литературоведа.
Вокруг тишина. Коридоры главного корпуса длинные, светлые. Но по вечерам они становятся загадочно-сумрачными, когда приглушают лампы. Чимин любит вечера, потому что тогда здесь нет студентов. Аудитории в это время наполняются запахами хвои и свежести, струящимися из открытых окон.
Чимин ступает тихо лакированными туфлями, скрепив руки за спиной в замок, смотря себе под ноги, чувствуя, как воздух пробегается по полу, выметая следы прошедшего дня. Форменная серая жилетка расстёгнута, на скуле — заметный синяк, а зеленоватая рубашка слегка помята у ворота. Снова дрался без зазрения совести. Во всём видит смысл и свою философию. Даже в драках за признание своего мнения среди таких же, как и он, литературоведов. Это, говорит, — борьба за место в мире. Но таким образом он оставляет себе лишь место нелюдимого, но неугомонного парня с третьего курса. Но, кажется, его это не волнует. Он читает поэзию, которая его успокаивает и помогает жить в этом полном лицемерия месте.
Дверь в аудиторию «29Л» приоткрыта. Оттуда тянется тонкая лента света, растворяясь в невидимых потоках воздуха прямо под ногами Чимина. Дыхание не впервой замирает, парень отводит взгляд в коридорное окно, что тянется ввысь, под потолок. Прячется в нём, отражающем цвета заката, словно это угомонит сердце. Чувствуя, как ритм сбивается, Чимин тихо кашляет и встаёт у приоткрытой двери, прижимаясь спиной к стене. Слышит шуршание страниц и тихий шёпот, который своей теплотой проникает под кожу, будоражит мурашки, ныряющие в запястья.
Что же ты, сердце, делаешь, зачем мучаешь душу, зачем тревожишь нутро. Сердце молчит, оставляя Чимина наедине с лентой света. Это словно она шепчет что-то на ухо.
Чимин узнаёт в этих трепещущих звуках знакомые стихи.
"... Когда я позвал ее по имени,
Она пришла ко мне
И превратилась в цветок ..."
— Снова зачитывается... О чём думает? — Чимину интересно, он говорит сам с собой, поправляя жилетку и воротник. Заходить снова не будет. Как и многие разы до этого. Просто постоит и послушает чужой голос. Голос, который помог ему раскусить свою любовь к стихам.
Солнце садится медленно, словно тоже заслушивается давно знакомыми стихами. Лес молчит, смотрит на Чимина из-за окна, спокойный и мудрый. Парень часто обращается к этому лесу, когда стоит вот так же, как и сейчас, у двери аудитории, чувствуя, как за стеной кто-то недосягаемый, но не менее прекрасный, посвящает себя своему долгу — литературе.
В глазах Чимина — усталость. Она блестит частичками приглушённого света, затемняя и без того тёмные глаза парня. Он вслушивается в посторонние звуки. Вот кто-то закрыл тяжёлые двери на третьем этаже. А вот чьи-то тяжёлые шаги. А вот и смех, отдалённый, неуместный. Но все это пронизывают стихотворные строчки.
"... Мы все
Хотим стать чем-то
Я для тебя, ты для меня
Хотим стать незыблимым и единственным смыслом..."
— И то верно... Как же верно! — шепчет Чимин скорее лесу, который спокойно отзывается волнами пробегающего по верхушкам елей ветра.
Хлопает дверь соседней аудитории. Выстроенная Чимином идиллия рушится враз, он дёргается, отлепляясь от стены. Тогда эхом раздаётся мальчишеский голос:
— Снова пасёшь дубовые двери, Пак Чимин! Они никуда от тебя не сбегут. А вот общагу закроют через полчаса. Эх ты...
Чимин притягивает парня, который одет опрятно и глазами большими в сумраке блещет, за галстук и закрывает ему рот ладонью так, что тот морщится и пытается убрать её, царапая Паку руку.
— Обязательно комментарии было вставлять, Чонгук, а, придурок. — шипит Чимин, отпихивая парня и идя за ним подальше от двери в темноту лестничной площадки.
— Любовь ещё никогда к хорошему не приводила. — самодовольно ухмыляется Гук и поправляет галстук, кашлянув в кулак. — Заразил ты меня, зараза эдакая.
— Молчал бы лучше, а, нечего было форточки расхлебанивать на ночь. — Чимин потирает руку, спускаясь по лестнице вниз, оглушённый эхом. О любви с Чонгуком Пак разговаривать точно не собирается.
На улице свежо, хотя весь день стояла влажная жара. Чонгук, руки в карманы, вышагивает по дорожке мимо универа. Чимин наблюдает за подвижным небом, темнеющим на глазах. Зажигаются фонари. В сознании Пака всё ещё стихи эхом отдаются, а неестественный свет неприятно слепит глаза.
Идут молча. Только Чон что-то под нос напевает, забавно расширяя глаза. Впереди — корпуса общежитий, окна их горят тёплым светом по всем этажам. За зданиями — те же горы, а выше — лишь небо, погружающееся в недолгий сон.
— Зачем ты так со мной поступаешь, а? Сбиваешь с толку... Ещё заставляешь меня чувствовать себя жалким. Это подло, знаешь ли. — Чимин нагоняет Чонгука и заглядывает тому в довольное лицо. Чон всегда такой, слишком уверенный в себе и наглый до ужаса, но зато пишет детективы. Пак немного завидует. Отводит взгляд под ноги, засовывая руки в карманы серых форменных брюк. — Живёшь нечестно. Но пишешь честно. Вот как так, а?
— Это — искусство. — Чон улыбается, засовывая клубничный чупа-чупс за левую щёку. — И с какой это стати нечестно живу? Да у меня на лице написано, что я самый честный из всех здешних!
— Втирай-втирай дальше. Если ты честный, то я не Пак Чимин.
— А ты и не Пак, и не Чимин вовсе. Ты — Пьеро.* — Чон смеётся, за что получает удар от Пака под лопатку.
— Болтаешь много. — Чимин не обижается. Сам знает, что Пьеро. Но не во всех смыслах. Он просто романтик, влюблённый в прекрасную девушку, и просто парень, часто печалящийся от жизни скучной и несправедливой. Хотя. Таким ведь и является Пьеро. Подчистую. Какое же точное определение.
Прозвище «Пьеро» прилепилось намертво к Паку в конце первого курса, когда он, удивлённый всему происходящему вокруг, ещё совсем «зелёный», каждый день провожал взглядом их новую учительницу корейской классической литературы — молоденькую госпожу Ли Минхва. Влюбился до потери пульса, с первого взгляда. Даже сам сразу не понял, что произошло. Он оставался после её пары на подольше, записывая в тетрадку сочинённые на ходу стихи, а потом показывал ей, робко наблюдая, как её живые глаза пробегались по строчкам. Писал он тогда ещё совсем не профессионально, но чувственно. Только учительница не догадывалась, что стихи-то были посвящены ей. А Чимин и не пытался указать на это. Так они привыкли друг ко другу. Как учитель и ученик. Но Пак стал понимать, что что-то здесь совсем не просто.
Сейчас — третий курс. Чимин — дерётся, но усердно учится. В глаза учительнице не смотрит. С каждым разом, кажется, всё более неловко замечать её улыбчивый взгляд на себе. Ей 28, она сама не так давно закончила универ. Ну, а Чимину — 24.
Комната медленно наполнилась светом. Чонгук сразу запрыгнул на свою кровать, потягиваясь и кряхтя, вызывая у друга улыбку.
— Ещё бы чуть-чуть, спал бы на улице, ну.
— Зашёл бы через чёрный, не проблема. — Чимин понимает, что Чон просто придирается. Сам ведь сбегал по ночам через задний выход.
— Тебя поймали, забыл? Сейчас за тобой глаз да глаз.
Ах, да... Та история... Темнота была, а ночь какая! Звезды высыпались на небосклоне и висели в воздухе. И ни звука, даже цикады замолчали, сделали одолжение. Чимин тогда увлёкся стихами, поделился ими с Госпожой Хва. Она поздно на время глянула, за десять вечера перевалило, спрашивает, что делать Чимин будет? Тот говорит, что всё под контролем, и провожает учительницу до ворот. Она-то живёт в городе. Тут, не так далеко. А парень счастливый, улыбается ярко так, идя обратно в корпус, а луна с неба смотрит и тоже светит ярко. Так и заметил Чимина охранник. Выговор последовал, отработка... Не погуляешь ночью теперь.
— Ладно уж, зачем тоску наводишь. — Пак растягивает слоги и мечтательно смотрит в окно. — Совсем недавно это было...
Ну, как. Год прошёл... С того момента, как Чимин последний раз показывал стихи своей любимой госпоже, уважение к которой было в нём до самого сердца. Его чувства — нечто возвышенное. Такое же, как и его хулиганская, но всё же чистая натура. Он — борец чистоты и правды. Такой вот он, Пьеро. Порой наивный до крайности, вспыльчивый и неугомонный. Но такой верный, чуткий, настороженный, когда слушает своё не совсем здоровое сердце.
— Не карауль больше двери.
— Чего... — Чимин насупил брови и сел на свою кровать, схватив книжку с тумбочки, оставив гореть свет только рядом с собой, ловя взглядом сверкающие в сумраке внимательные глаза Чонгука. — Это единственное, что я могу делать. Не лишай меня радости жизни!
— Ты не понимаешь. Трусом ведь уже прослыл! — возмущается Чон. — Меня потом спрашивают, чего ты всё околачиваешься у 29Л. Ясно дело, говорю, пасёшь сокровище, а то сбежит.
Чон очень едкий на высказывания, когда что-то задевает его. Даже если его это прямо не касается. Он любопытен, жив и беспристрастен. Оттого упивается детективами и пишет их сам. Прозвали его королём триллера. Он и в жизни такой — делает из любой мелкотни проблему вселенского масштаба, закрутит ситуацию так, что все ещё надолго запомнят. А Чимин больше всего ненавидит, когда влезают в его и без того прозрачную жизнь. Все о нём всё знают, да тут и не утаишь — везде уши да глаза чужие.
— Нарываешься?
— А тебе что, синяка на сегодня не хватило? Чего дерёшься сразу? Совсем гордости нет, а.
Чимин замолкает. Только Чон так может. Он столько влияния имеет, что сказать ничего нельзя, забьёт под плинтус и пару дней будешь сидеть и смотреть на всех потерянным взглядом.
— Ну ты и зануда, Чон... Ты вот словом шпаришь, а я — кулаками.
— Не зануда, а вижу ясно.
— Ясновидящий, значит. — Чим ухмыляется и пролистывает страницы «Робинзона Крузо». Приключения — совсем не его. Ему просто запах страниц нравится. А книжку госпожа подарила... Просто так, потому что Чим долго смотрел, как она перелистывает эти чистые страницы. Издание волшебное... Оттого Пак каждый вечер садится и как чётки считает листы.
— Чё несёт... шутки неуместные. — Чон залезает под одеяло прямо в форме, только галстук развязывает и кидает на тумбу. Чимин наблюдает, думает, откуда Чон такой взялся, как они подружились вообще, и как Пак ему ещё не вмазал.
В окне — пожирающая свет темнота. Сгущается всё сильнее. Кажется, если открыть форточку, она заползёт и придушит. Вдалеке светятся чужие окна. Там женский корпус. Чимин на минутку задумывается, девчонки так же вечерами смотрят в их сторону? Эта связь противоположностей сводит с ума...
Парень знает, что в универе много парочек. Они ночами сбегают и развлекаются. Чимину неинтересно это. Он читает и пишет стихи. Конечно, больше читает. С писательством завязал год назад. Теперь кроме книг ничего не забавляет душу. Затекает в неё жгучая печаль, если не прочитать главу-другую. Чимин думает, что стал зависим от чтения. И грань потерял между реальным и выдуманным. Но это же по-любому лучше, чем друг-другу нервы мотать?
Чонгук задремал, обняв одеяло. Добрый он, пока спит зубами к стенке. Чимин давит лёгкую ухмылочку и кладёт книжку на пол, под кровать. Ложится на спину и направляет взгляд в потолок, на котором узоры рисует свет от лампочки, что на тумбочке. Мысли приветливо появляются в нагруженной за день голове. Они хоть заглушают сердце. Чимин не любит, когда его слышно. Оно, словно пугаясь неловкой тишины, всегда вздрагивает, сбивая привычный ритм. Аритмия лёгкая, но порой мешает. Пак одним движением дотягивается до кнопки выключателя и гасит свет, позволяя темноте из окна проникнуть в комнату и закрасться в самые дальние уголки. Парень представляет сгустки сумерек, как чёрных котят. Они испуганно, но молниеносно ползут под кровать, в тёмный угол. Забиваются туда до самого утра, затаив дыхание, словно боясь своей же черноты. Боятся самих себя, жмурят глаза и ждут утра, когда свет зальётся и смоет с них эту ночную грязь. А звёзды, что ночью величественны, лишь надменно смотрят, гордясь своим светом в этом тёмном мире. Котята их боятся. Котята ждут доброе солнце. Чимин улыбается тихонько, словно стесняясь своих детских фантазий. Снимает с себя форму и накидывает пижаму, сразу залезая по самый нос под одеяло. Постельное бельё свежее, ванилью пахнет. Парень прикрывает глаза и почему-то видит струящиеся по плечам светло-коричневые волосы госпожи Ли. Они тоже пахнут ванилью, он всегда чувствовал этот запах, подходя к ней за стол. Волшебные минуты.
Вдруг Чимин открывает глаза, понимая, что умышленно не дышит. Расслабился и присел, прижавшись спиной к прохладной стене, а голове бы лишь бы уже коснуться подушки. Снова эти дурацкие чувства. Пак их ненавидит. И себя ненавидит в такие моменты.
— Чимин, ты сошёл с ума. Во чудик... Ну ненормальный. — он запрокидывает голову и выдыхает. — Невыносимо.
А потом не замечает, как кутается в одеяло и засыпает, сдвинув брови к переносице, словно переживая сложное событие в эти, кажется, спокойные минуты.
А луна плывёт по небу. Медленно так, светит ярко. И не одиноко ей? Она — спутник Земли. Верный спутник, далёкий. Которому дано лишь наблюдать за красотой. А Пьеро всегда печален. Он — бел, как луна. Отражает свет своей любви.