Глава 20
Юля
Следующий день начинается с жуткой головной боли и осознания того, что все произошедшее реальность, а не страшный сон. Я долго лежу в постели, и только желание увидеть Даню с Лехой заставляет поднять тяжело тело и отнести его в душ. Прохладная водичка помогает немного освежить гудящую голову. Меня накрывает волной воспоминаний и боли, но я подавляю эти эмоции.
Впереди сложный день. Нужно узнать о самочувствии Богданова, а еще...
Как-то преподнести ему страшную новость...
От одной мысли становится плохо. Сразу горло сжимают чьи-то сильные невидимые огромные пальцы. Даже дышать не могу. Ищу после душа аптечку. У бабушки должны быть успокоительные таблетки. Нахожу несколько пачек валерианы и выпиваю парочку чудодействующих пилюль. Легче не становится. Аппетита нет, и какао не вызывает бурного восторга, хотя я люблю пить его по утрам.
Затягиваю волосы в хвост, накидываю на себя теплый свитер, джинсы и куртку, буквально впихиваю ноги в кроссовки и отправляюсь на остановку. Ощущение опустошения не проходит, и я смиренно жду появления нужного мне автобуса, который добросит до больницы.
Уже в пути мне звонит Ангелика. Она отправилась в университет на занятия и просила передать Дане, что навестит его после учебы.
Мандраж начался в тот момент, когда нога переступила порог больницы. Я сдала куртку в гардероб и, получив белый халат, накинула его на плечи. Сначала направилась к врачу, чтобы узнать о состоянии Леши.
Знакомое лицо, хмурый взгляд и постукивание пальцев по столу заставляли нервничать еще больше, но доктор, которого звали Николай Валерьевич, успокоил меня тем, что Богданов ненадолго приходил в себя. Критический этап пройден этой ночью, и пациент пойдет на поправку. Только было одно большое и неприятное НО...
Повреждение позвоночника.
Леше нужно было сделать операцию в ближайшее время, иначе вероятность того, что он не сможет ходить приравнивается к девяноста процентам. Новость меня убила. У нас нет специалиста в городе, а значит, нужно везти его либо в столицу, либо за рубеж. Так сказал Николай Валерьевич. К тому же, операция не была бесплатной. Все расходы пациент должен оплачивать сам, вплоть до полной реабилитации.
Вышла из кабинета совершенно убитая словами врача и поплелась к медсестре, чтобы узнать, в какой палате лежит Милохин. Он очнулся ночью и, когда я вошла в палату, поймала его взгляд. Почувствовала, что вот-вот расплачусь, и начала сжимать кулаки в карманах халата.
- Привет. - Хриплый голос заставил сделать шаг вперед.
Рассматривала его с тяжело бьющимся сердцем, и слезы все-таки застилали обзор. Голова Дани перебинтована, на лице несколько ссадин, сам бледный, под глазами темные круги, и виноватое выражение лица, от которого хотелось провалиться сквозь землю.
- Как ты? - Спрашивает, пока я подхожу к кровати и помещаю руки на спинку, ощущая ее холод.
- Вообще-то, я должна задавать тебе этот вопрос. - Отмечаю спокойно, но внутренности дрожат от того, как хочется к нему прижаться и разреветься, чтобы это состояние спящего вулкана наконец прошло.
- Я все знаю, - прохрипел он, указывая глазами на стул, который стоял около кровати, - Спросил у медсестры. Она рассказала.
Смотрит на меня пристально, а я медленно выдыхаю, проходя к стулу и аккуратно на него опускаясь. Слова застревают в горле, поэтому делаю то, что хоть немного поможет успокоиться, тяну руку к руке Дани, и он тут же ее сжимает, поглаживая большим пальцем.
- Прости. Я виноват... - Произносит, глядя прямо в глаза, но я начинаю отрицательно качать головой. - Нужно было ехать одному.
- Ты не виноват. - Проглатываю противный комок в горле, который так сильно давит, что я шумно выдыхаю и провожу свободной рукой по щекам, смахивая слезы. - Не уверена, но...
Начинаю, но замолкаю, не зная, стоит ли говорить сейчас о столкновении с Орловым, или этой в данный момент совсем не уместно. Милохин видит мое замешательство и просит рассказать, что произошло. Хмурится и закрывает глаза, слыша о Саше и его угрозах.
- У тебя телефон с собой? - Произносит серьезно, приподнимаясь и принимая сидячее положение.
- Да, зачем тебе? - Достаю из кармана сотовый и протягиваю ему.
- Олегу позвоню.
Пока Даня набирает номер, в палату заходит медсестра и устраивает разбор полетов, потому что пациенту нельзя перенапрягать зрение и контактировать с гаджетами. Даня, скрипя зубами, отдает мне телефон, сохранив там номер Янкевича. Меня выпроваживают в коридор через некоторое время, потому что Милохину нужно отдыхать. Мне совсем не хочется уходить от него.
Оказавшись за дверью, снова погружаюсь в мысли о Богданове, только к нему сейчас не пускают, что добавляет горечи к потерянному состоянию. Стою около палаты Дани и кусаю губы, желая вновь ощутить его руку в своей. Так много хочется сказать в это мгновение, но меня культурно выпроваживают. Пациент должен набираться сил, к тому же впереди процедуры.
Иду по коридору, смотря на номер Янкевича. Даня сказал позвонить ему и встретиться. Олег может узнать подробности аварии. Милохин не помнит, что было после удара, но уверен, что все не просто так. Тормоза не сработали, машину занесло, и она вылетела на встречку.
От картинок, которые рисовало мое воображение, становилось плохо. Я даже остановилась у кулера и набрала себе воды, глотая ее, будто не пила несколько суток. Руки дрожали, и я присела на стул, решая, как поступить дальше. На занятия в таком состоянии я точно не пойду. Набрала номер Янкевича, но там послушались длинные гудки. Он не ответил.
Повертела телефон в руках, смотря на выход, где появились приемные родители Богданова. С ними я не находила общего языка, потому что они были против общения с богатенькими детками. Еле поборола желание подойти к ним. Что это изменит? Меня точно не пустят к нему раньше времени.
Как же противно от того, что ты не в силах ничего изменить...
Если бы я не рассказала Дане о том, как надо мной когда-то поиздевался Орлов, то все могло сложиться иначе. Не было бы драки, и таких последствий...
Вина и обида давила на легкие и не давали дышать полной грудью.
Я выскочила из больницы, натягивая на себя куртку. Забралась в автобус, на котором доехала до двухэтажного строения, где жили приемные дедушка и бабушка Степы. Он за ними ухаживал, пока родители алкоголики радовались жизни, покупая очередную бутылку. В этом районе я была всего пару раз. Заходили на чай. Анна Владимировна открыла мне дверь, и я увидела, как сильно ударило по ней горе.
Блестящие глаза стали блеклыми, а веки припухли от слез. Она обняла меня прямо с порога. Не выдержали обе. Долго стояли, после чего Анна Владимировна отстранилась и повела меня в кухню. Квартирка у них была небольшая. Двушка, одна комната принадлежала Степе, и я остановилась, проходя мимо приоткрытой двери.
- Зайди, если хочешь, - Анна Владимировна поймал мой взгляд и провела платком по глазам, шмыгая носом, - Я пока приготовлю нам чай.
Она бережно провела мне по плечу и ушла. Я сделала пару шагов и легонько толкнула дверь, рассматривая обстановку. В последний раз все было иначе. На стене не было большого плаката. Что-то вроде изображения будущего, которого так хотел Вольный. Ничего лишнего. Кровать, стул и стол, шкаф. Старый радиоприемник, полосатый коврик на полу, простенькие застиранные занавески.
Наше фото в рамке на столе, большой блокнот, на котором я остановила свой взгляд. Посмотрела на него и открыла на той странице, где была заложена ручка. Пробежала глазами по строчкам и чуть не задохнулась от эмоций:
Я люблю эту жизнь, не смотря ни на что...
Каждый день с улыбкой проживаю.
Благодарен я тем, кто подставит плечо,
Если я вдруг опять налажаю.
Я люблю эту жизнь за её испытания,
За людей, что я встретил в пути.
Пусть они далеко, а я жду покаяния,
Не хочу до злости дойти.
Я люблю эту жизнь и бескрайнее небо,
Наплевав на грозу иль мороз.
Верю в лучшее нелепо и слепо,
Не забыв, с кем поднялся и рос.
Я люблю эту жизнь, даже если она
Вдруг поставит смертельную точку.
Я останусь в любимых сердцах навсегда,
Дописав финальную строчку.
Без сил опускаюсь на стул и провожу рукой по далеким от идеала буквам-закорючкам и смотрю, как они расплываются перед глазами. Анна Владимировна заходит в этот момент и тяжело вздыхает.
- Если хочешь забери блокнот, - она кивает на стол, - Много писал и психовал, когда я нашла. - Она улыбнулась, не проходя дальше, и осмотрела комнату. - Просил никому не говорить. Ночами черкал. - Анна Владимировна закивала и сделала шаг назад. - Пойдем чай пить с мятой.
Заставляю себя подняться и уйти из Степкиной комнаты под впечатлением от его стихов. Строчки камнем ложатся на сердце, и даже чай не помогает вернуться в нормальное состояние. Анна Владимировна периодически трет глаза носовым платком, вытирая слезы. Ее муж, Кирилл Андреевич, сказал женщине сидеть дома, пока сам решал все вопросы, связанные с предстоящими похоронами.
Я прекрасно понимаю, как ей сейчас тяжело. Пусть семья у них еле сводила концы с концами, но Степыша они любили всем сердцем. Разве можно такого не полюбить?
Провожу в квартире Вольных больше часа, беседуя с Анной Владимировной. Прошу звонить, если нужна помощь, на что она лишь вздыхает. Просит просто помнить о внуке и отдает мне два блокнота. На память.
Уже по пути к остановке мне звонит Янкевич. Договариваемся с ним встретиться в клубе через пару часов, когда мужчина освободится. Он говорит таким тоном, что по спине пробегают мурашки. Волнуюсь до дрожи в руках. Одной сейчас оставаться сродни повешению, поэтому еду к Гаврилиным, чтобы собрать свои вещи и перевезти обратно к бабуле.
Стараюсь отвлечь себя от горьких мыслей, которые возникают при взгляде на блокноты. Степа, оказывается, был романтиком и творческой личностью, а мы ведь и не подозревали...
Прижимаю его творения к себе, боясь потерять или уронить в мокрый снег, которым покрыт асфальт. Странная оттепель после морозного дня навевала грусть, щемящую сердце. Я вошла в квартиру Гаврилиных, моля бога о том, чтобы никого не оказалось дома. Только крики из комнаты Светки убили надежду. Я скинула кроссовки у двери и на цыпочках пошла в отведенную мне комнату, намереваясь сделать все тихо и незаметно.
- Пап, пожалуйста... - Светкин надрывный голос вызвал миллиард мурашек по спине, и я застыла, открыв дверь к себе. - Я тебя прошу... Помоги ему...
- Почему меня должен волновать какой-то пацан, когда ты...
- Пап! Пожалуйста...
- Света! - Чуть ли не рычит Михаил Эдуардович, и я переступаю порог, продолжая слушать их разговор. - Мне важно твое здоровье, а не левого мальчика. Ты не можешь здесь остаться, и точка!
- Ну, пап... Я не могу его бросить сейчас... Это же... Это же... - Слышны громкие всхлипы и тяжелый вздох Гаврилина.
- Выбирай, Светик, - спокойно произносит Михаил Эдуардович, - Либо я помогаю твоему другу во всем, что касается его здоровья, и ты уезжаешь, либо...
- Пап?!
- Либо пусть этот калека ищет другого спонсора, а ты один хрен уедешь!