Непредсказуемая игра

Нет ничего более сильного и созидательного, чем пустота, которую люди стремятся заполнить

© Лао-Цзы

Я вернулся домой, и тишина в квартире давила на меня сильнее, чем прессинг всей команды соперника на последних минутах матча. Каждый шаг по лестнице отдавался гулким эхом в моей голове, эхом пустоты, которую оставила после себя Анфиса. Я вошёл в свою комнату. Воздух был спертым, неподвижным, словно время здесь остановилось в тот самый день, когда она ушла. Мой взгляд невольно упал на стол, на единственную вещь, нарушавшую строгий порядок, — фотографию в простой серебристой рамке.

На ней были мы. Счастливые, беззаботные. Снимок был сделан несколько месяцев назад в парке Гуэля. Солнце пробивалось сквозь листву, играя бликами на её тёмных волосах, а её голова лежала у меня на плече. Я помню этот день до мельчайших деталей: как она смеялась над моими неуклюжими попытками говорить по-португальски, как её пальцы случайно касались моей руки, посылая разряды тока по всему телу. Я смотрел на её улыбку на фотографии и физически ощущал боль в груди. Она улетела. Улетела в США на целый год. Год. Триста шестьдесят пять дней. Невероятно долгий, невыносимый срок.

Я провёл пальцем по стеклу, по её изображению. Я до сих пор не мог поверить, что сам стал причиной этого. Что собственными руками разрушил наше счастье, вырвал из своей жизни самый яркий свет. Но у меня не было выбора.

В тот день, когда она пришла ко мне, её глаза светились особым, трепетным светом. Она была немного напугана, но в то же время невероятно счастлива. Я помню, как дрожали её руки, когда она взяла мою ладонь и прижала к своему животу. «Ламин, я беременна», — прошептала она. В тот момент мой мир перевернулся. Я стану отцом. У нас будет ребёнок. Внутри меня всё ликовало, хотелось кричать от радости, подхватить её на руки, кружить, целовать, обещать ей весь мир. Но я не мог.

Потому что за день до этого мне позвонила Алекса. Её голос, ядовитый и холодный, до сих пор звучит у меня в ушах. «Если ты не бросишь свою шлюшку, ей конец. Ты меня знаешь, Ламин. Я не шучу». Я знал. Я слишком хорошо знал, на что она способна. И я испугался. Не за себя, нет. За Анфису. За нашего ещё не родившегося ребёнка.

И вот, глядя в самые дорогие моему сердцу глаза, я надел маску безразличия. Я отдёрнул руку, как от огня, и произнёс самые ужасные слова в своей жизни. Слова, которые убивали меня самого. Я видел, как гаснет свет в её глазах, как на смену ему приходят недоумение, боль, а затем — слёзы. Она ушла, не сказав ни слова, а я остался стоять посреди комнаты, раздавленный собственным предательством. Потом я узнал от Рафиньи, что она уезжает. Учится на переводчика по программе обмена. Идеальное прикрытие. Идеальный способ сбежать от меня.

Мои размышления прервала резкая вибрация телефона на столе. На экране высветилось имя, от которого меня передернуло, — Алекса. Один пропущенный звонок. Затем сообщение. «Почему не отвечаешь, милый? Соскучился по мне?»

Во мне вскипела ярость. Хватит. Я больше не мог это терпеть. Мои пальцы застучали по экрану, набирая слова, которые давно рвались наружу.

«Я больше не могу так жить, Алекса. Мы не можем быть вместе. Никогда. Я не хочу тебя видеть и слышать. Оставь меня в покое».

Ответ пришел почти мгновенно.

«Ты забыл о нашем уговоре? Ты об этом пожалеешь. И не только ты».

Угроза. Та же самая угроза. Но теперь она уже не имела прежней силы. Боль от потери Анфисы была сильнее страха.

«Можешь сколько угодно угрожать. Я тебя не люблю. Я никогда тебя не любил. Я люблю только Анфису. Всегда любил и всегда буду любить».

Я отправил сообщение и почувствовал горькое удовлетворение. Это была правда. Правда, которую я так долго скрывал.

Её ответ был полон яда: «Ты поплатишься за эти слова. Я найду твою драгоценную Анфису, где бы она ни была».

И тут я нанёс свой последний удар. Удар, который должен был положить конец этой войне.

«Можешь не стараться. Анфиса улетела. Её нет в Испании. Она в США. На целый год. Так что твои угрозы бессмысленны».

Я бросил телефон на кровать. Наступила тишина. Она больше не писала. Я победил? Возможно. Но какой ценой? Я пожертвовал всем, что у меня было.

В этот момент телефон снова коротко звякнул. Уведомление. Но на этот раз от Рафиньи. Сердце сжалось. С тех пор как Анфиса уехала, мы почти не общались. Я видел его на тренировках, мы обменивались дежурными фразами, но между нами выросла ледяная стена.

«Жду тебя на стадионе».

Ни приветствия, ни объяснений. Просто приказ. Я знал, что это не приглашение поиграть в мяч. Это был вызов. Разговор, которого я боялся и в то же время ждал.

Я быстро натянул спортивный костюм, схватил кошелёк и выбежал на улицу. Такси приехало на удивление быстро. Город за окном мелькал размытыми пятнами, а в голове стучала одна мысль: что я ему скажу? Как я объясню свой поступок, не раскрывая истинной причины? Я не мог рассказать ему об угрозах. Это поставило бы под удар и его, и Наталию, и их маленького сына. Я должен был в одиночку выдержать его гнев.

Когда я приехал, на «Монжуик» было пусто и тихо. Огромная чаша стадиона казалась ещё величественнее в этой звенящей тишине. Рафинья стоял у кромки поля, засунув руки в карманы, и смотрел в небо. В его фигуре было столько напряжения и тяжести, что мне стало не по себе.

Я медленно подошёл к нему.

— Рафа, привет.

Он не сразу обернулся. Когда наши взгляды встретились, я увидел в его глазах холодную ярость и глубокое разочарование.

— Привет, Ламин.

Мы помолчали. Тишину нарушал лишь шелест ветра где-то под крышей стадиона.

— Я позвал тебя сюда, потому что больше не мог видеть твоё лицо на тренировках и молчать, — начал он ровным, лишённым эмоций голосом. — Я хочу понять. Нет, я не хочу понимать. Я хочу, чтобы ты сказал мне в лицо, как ты мог так поступить с моей сестрой.

Я молчал, не зная, что ответить. Любое слово казалось ложью.

— В тот день она пришла домой... — продолжил он, и его голос дрогнул. — Я никогда не видел её такой. Разбитой. Уничтоженной. Она сказала тебе, что беременна, Ламин. Она носит под сердцем твоего ребёнка. А ты... ты просто вышвырнул её из своей жизни, как ненужную вещь. Она плакала несколько дней подряд, не выходила из комнаты. Наталия не знала, как её успокоить. Мы думали, она сойдёт с ума от горя.

Каждое его слово было как удар под дых. Я так и видел эту картину: Анфиса, моя Анфиса, плачет из-за меня.

— Она улетела в Америку не из-за учёбы, идиот, — почти выплюнул он. — Она улетела, потому что больше не могла дышать с тобой одним воздухом. Она улетела, чтобы попытаться собрать себя по кусочкам вдали от тебя. Она будет рожать там. Одна. В чужой стране. Ты хоть представляешь, что ты сделал? Ты лишил своего ребёнка отца ещё до его рождения. Ты сломал женщину, которая любила тебя больше жизни. За что, Ламин? Она была недостаточно хороша для восходящей звезды «Барселоны»?

Он подошёл ко мне вплотную. Его глаза горели праведным гневом. Я ждал удара, я был к нему готов. Я его заслужил. Но он просто смотрел на меня, и в его взгляде была такая смесь боли и презрения, что мне стало ещё хуже.

Я больше не мог. Я больше не мог нести этот груз в одиночку. Он должен был знать. Он её брат. Он имеет право знать.

— Ты прав, — тихо сказал я, опустив голову. Мой голос звучал хрипло. — Во всём прав. Я поступил как последняя мразь. Я заслуживаю всей твоей ненависти.

— Я не хочу ненависти, Ламин. Я хочу получить ответ!

Я поднял на него глаза. В них стояли слёзы.

— Я не мог поступить иначе, Рафа.

— Что значит «не мог»? Тебя кто-то заставил? Приставил пистолет к виску?

— Хуже, — прошептал я. — Это всё из-за Алексы.

Имя повисло в воздухе. Рафинья нахмурился. Он знал, кто это. Знал о наших непростых отношениях в прошлом.

— Моя бывшая. Она узнала о нас с Анфисой. Она позвонила мне. Она… она угрожала.

— Угрожала? Чем она могла тебе угрожать?

— Не мне, Рафа. Не мне! — я чуть не сорвался на крик. — Ей! Анфисе! Она сказала… она сказала, что если я её не брошу, то Анфисе придёт конец. Прямо так и сказала. Я её знаю, Рафа. Она сумасшедшая. Она способна на всё. Я не мог рисковать. Я не мог рисковать Анфисой. И когда… когда Анфиса сказала мне про ребёнка… я понял, что должен защитить их обоих. Любой ценой.

Я рассказал ему всё. О своём страхе, о том ужасном разговоре, о том, как я специально вёл себя жестоко, чтобы Алекса поверила в наше расставание. Я рассказал, как разрывалось моё сердце, когда я видел слёзы Анфисы, и как я заставлял себя стоять на месте и ничего не делать.

Рафинья слушал, не перебивая. Ярость на его лице постепенно сменилась шоком, потом — недоумением, а затем… пониманием. Он отступил на шаг, провёл рукой по волосам и посмотрел куда-то в сторону. Он обдумывал мои слова.

— Почему ты мне сразу не сказал? — наконец спросил он. Голос его стал другим — тихим, растерянным.

— Я боялся. Боялся втягивать тебя в это. У тебя семья, Наталия, Гаэль. Я не мог подвергать вас опасности. Я думал, что справлюсь сам. Что смогу защитить её на расстоянии.

Мы снова замолчали. Но теперь это была другая тишина. Лед между нами треснул. Гнев ушёл, осталась только общая, огромная беда.

— Боже мой, — выдохнул Рафинья. — Она ничего не знает. Она думает, что ты просто чудовище.

— Пусть лучше думает так и будет в безопасности, чем узнает правду и окажется в опасности, — ответил я.

Он подошёл и положил мне руку на плечо. Тяжёлую, братскую руку.

— Нам нужно было поговорить раньше, Ламин. Мы… мы должны что-то придумать.

Я посмотрел на него. Впервые за последние недели я почувствовал не всепоглощающее одиночество, а крошечный проблеск надежды. Я был не один в этой борьбе. Но впереди был ещё целый год. Год без неё. Год, за который мой ребёнок появится на свет за тысячи километров от меня. И я не знал, сможем ли мы когда-нибудь исправить то, что было разрушено.