Непредсказуемая игра

Ты можешь быть у неё не первым, не последним и не единственным. Она любила перед тем, как полюбила снова. Но если она любит тебя сейчас, что ещё не так? Она не идеальна, но ведь ты тоже, и вы оба никогда не будете идеальными вместе. Но если она заставляет тебя смеяться, тем более подумай дважды, если она даёт тебе возможность быть человеком, делать ошибки, держаться за неё и давать ей всё, что ты можешь. Она может думать о тебе не каждую секунду в день, но она может отдать тебе часть себя, потому что она знает — ты можешь разбить её сердце. Так не рань её, не меняй её, не анализируй и не ожидай от неё того, что выше её возможностей. Улыбайся, когда она делает тебя счастливым, давай ей знать, когда она тебя злит, и скучай по ней, когда её нет рядом.

© Боб Марли 

Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Я считала время, словно заключённая, ожидающая приговора, хотя мой приговор был вынесен в тот вечер, когда Ламин произнёс самые страшные слова в моей жизни: «Нам нужно расстаться». Без объяснений, без эмоций, с холодным, отстранённым взглядом, который ранил сильнее любого крика.

Каждое утро начиналось с предательской тошноты. Это был мой маленький секрет, крошечная жизнь, растущая внутри меня, о которой знали только Рафинья и Наталия. Этот малыш был единственной ниточкой, связывающей меня с Ламином, и в то же время самой болезненной раной. Ламин знал. Он был рад, я видела это в его глазах в тот единственный миг, когда я сказала ему об этом, прежде чем он успел возвести вокруг себя ледяную стену. Но эта радость исчезла так же быстро, как и появилась, сметённая ураганом нашего разрыва.

Барселона, город, который я полюбила всем сердцем, превратилась в лабиринт воспоминаний. Вот парк, где мы впервые поцеловались. Вот та маленькая кофейня, где он смеялся, когда я пыталась говорить по-каталански. Вот набережная, где он обнимал меня и шептал, что я — его будущее. Теперь каждый уголок напоминал о нём, и я задыхалась.

Университет был моим единственным спасением, местом, где я могла спрятаться за учебниками по лингвистике и синтаксису, делая вид, что я просто Анфиса, студентка-переводчица, а не девушка с разбитым сердцем и огромной тайной. Я сидела на лекции, машинально конспектируя слова профессора, когда до меня долетел обрывок разговора одногруппников.

— Ты слышала о программе обмена? — шептала одна девушка другой. — Кто-то из нашего потока поедет на целый год в США, в Калифорнийский университет. Полное финансирование.

Сердце пропустило удар. США. Год. Это было не просто спасение, это был шанс. Шанс уехать из города, который душил меня, шанс скрыться от сочувствующих взглядов Наталии и хмурого беспокойства Рафиньи. Шанс родить ребёнка вдали от всего этого хаоса, вдали от Ламина и его новой-старой жизни, в которую он так стремительно вернулся.

Я не раздумывала ни секунды. В тот же день я заполнила заявку. Мои эссе были написаны на одном дыхании и пронизаны отчаянным желанием сбежать. Я писала о стремлении к новым культурам, о важности языкового погружения, но на самом деле каждое слово кричало: «Заберите меня отсюда!». Я больше не могла здесь находиться. Я не могла рисковать тем, что однажды столкнусь с ним и Алексой на улице, не могла видеть его имя в спортивных новостях, не могла жить в доме, где всё напоминало о том, что он был его лучшим другом, а стал… чужим человеком.

Дни ожидания тянулись мучительно долго. Я почти не спала, постоянно проверяя почту. Часть меня боялась, что я выиграю. Эта часть цеплялась за призрачную надежду, что Ламин одумается, придёт и скажет, что всё это было ошибкой. Но другая, более сильная часть молилась об этом шансе. Она знала, что для меня и моего ребёнка оставаться здесь — значит медленно умирать каждый день.

И вот в один серый дождливый вторник пришло письмо. «Уважаемая Анфиса Диас, мы рады сообщить вам, что ваша кандидатура одобрена…» Я читала и перечитывала эти строки, и по моим щекам катились слёзы. Это были не слёзы радости. Это были слёзы облегчения и горечи одновременно. Я получила свой билет на свободу, но цена была высока — я должна была оставить всё, что знала, и признать, что моя сказка с Ламином окончательно закончилась.

Теперь предстояло самое сложное — рассказать обо всём брату и Наталии. Они были моей семьёй, моей опорой. Я чувствовала себя виноватой, бросая их, особенно Наталию с маленьким Гаэлем, которому я была родная тётя.

Вечером Рафинья вернулся с тренировки в приподнятом настроении.

— Привет, малышка, — он поцеловал меня в макушку. — Собирайтесь, девочки. В субботу важный матч, хочу, чтобы вы были на трибунах. Нам нужна ваша поддержка.

Наталия радостно захлопала в ладоши, а у меня внутри всё похолодело. Матч. Это значит, что я увижу его. На одном поле с моим братом. Но я знала, что это лучший момент. После победы, когда Рафинья будет счастлив, новость воспримется легче.

Субботний вечер был оглушительным. Рёв стадиона «Монжуик», песни фанатов, яркие прожекторы — всё это казалось нереальным, декорациями чужой жизни. Я сидела рядом с Наталией, которая держала на руках сонного Гаэля, и машинально аплодировала, когда толпа взрывалась криками. Мой взгляд против воли искал на поле одну-единственную фигуру. Вот он. Ламин. Он двигался с той же кошачьей грацией, его скорость поражала, а финты были настоящим произведением искусства. Каждое его движение отдавалось тупой болью где-то под рёбрами. Я ненавидела себя за то, что всё ещё восхищалась им, и ненавидела его за то, что он заставлял меня это чувствовать.

«Барса» выиграла. Драматичная, тяжёлая победа, вырванная на последних минутах. Игроки обнимались на поле, а затем пошли к трибунам, чтобы поблагодарить болельщиков. Рафинья, сияющий от счастья, подбежал к нам.

— Мы сделали это! — крикнул он, перекрывая шум толпы, и подхватил Гаэля на руки.

— Ты был великолепен, любимый, — Наталия поцеловала его.

Он повернулся ко мне, и его улыбка была такой тёплой и искренней.

— Ну что, сестрёнка, гордишься братом?

Я глубоко вздохнула, собираясь с духом. Сейчас или никогда.

— Рафи, я так горжусь тобой. Всегда. Но мне нужно тебе кое-что сказать.

Его улыбка слегка померкла, когда он увидел серьёзность в моих глазах.

— Что случилось, Анфиса? Тебе плохо?

— Нет, я в порядке. То есть… В общем. Я уезжаю.

Рафинья нахмурился.

— Куда уезжаешь? Мы же завтра собирались на пляж.

— Нет, не на пляж. Я уезжаю в Америку. На год. Я выиграла грант на обучение.

Слова повисли в воздухе. Наталия ахнула и прикрыла рот рукой. А Рафинья… он просто застыл. Улыбка сползла с его лица, в глазах отразились сначала недоумение, потом шок, а затем — глубокая, мучительная боль. Он смотрел на меня так, словно я его предала. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог произнести ни звука. Он просто стоял, крепко прижимая к себе сына, и смотрел на меня.

В этот самый момент, в оглушительной тишине, воцарившейся между нами посреди ревущего стадиона, я почувствовала на себе чей-то взгляд. Я обернулась. В нескольких метрах от нас, у выхода в подтрибунное помещение, стоял Ламин. Он не ушёл вместе с остальными. Он стоял и смотрел прямо на нас. Он слышал. Я знала, что он всё слышал. Его лицо было бледным, а в глазах читалась такая тоска, что у меня перехватило дыхание. На одно короткое мгновение мне показалось, что он сейчас подойдёт к нам и что-то скажет...

Но тут, словно из ниоткуда, рядом с ним возникла она. Алекса. С безупречной укладкой, в дорогом платье, она выглядела как хищница, почуявшая слабость жертвы. Она увидела, куда смотрит Ламин, проследила за его взглядом и наткнулась на меня. На её губах мелькнула торжествующая ухмылка. И тогда она демонстративно, по-хозяйски обвила руками его шею и прижалась к нему, что-то зашептав на ухо.

Ламин не оттолкнул её. Он даже не пошевелился. Он просто позволил ей обнять себя, но его взгляд по-прежнему был прикован ко мне.

И в этот момент наши взгляды встретились.

Время остановилось. Шум стадиона, свет прожекторов, Рафинья, Наталия — всё исчезло. Остался только его взгляд. В нём не было холода, который я видела при нашем расставании. В нём был ураган. Боль, отчаяние, сожаление и что-то ещё… что-то похожее на мольбу. Он смотрел на меня так, словно хотел крикнуть через разделявшее нас расстояние, словно пытался без слов передать мне то, что не мог сказать. А я смотрела на него, и моё разбитое сердце сжалось в последний раз. В моём взгляде была вся моя боль, вся моя любовь и моё окончательное решение. Прощай.

Я увидела, как дрогнула его челюсть. Он понял. Он всё понял. Алекса что-то победно проворковала ему, но он её не слышал. Он смотрел, как я ухожу в свою новую жизнь с ребёнком под сердцем, о котором он мечтал. Смотрел, как я сама закрываю за нами дверь, которую он так и не решился открыть.

Вечер пролетел как в тумане. Наталия молча помогала мне собирать вещи, её глаза были красными от слёз. Я машинально укладывала в чемодан свою жизнь: учебники, одежду, маленькие пинетки, которые купила в порыве надежды на прошлой неделе. Фотографию, на которой мы с Ламином смеёмся на пляже, я засунула на самое дно, под стопку свитеров.

Дорога в аэропорт Эль-Прат была молчаливой. Рафинья крепко сжимал руль, его костяшки побелели. За окном проносились огни ночной Барселоны, прощаясь со мной. — Ты ещё можешь передумать, — тихо сказал он, когда мы остановились у терминала вылета. — Мы справимся. Я помогу. Наташа поможет. Ты не одна. Я посмотрела на его расстроенное, родное лицо. — Я знаю, Рафа. И я люблю вас больше жизни. Но я не могу остаться. Здесь я просто умру. Мне это нужно. Для себя. И для... него, — я положила руку на живот.

Он тяжело вздохнул и заглушил двигатель. Помог мне вытащить чемоданы. Мы стояли у входа в аэропорт, и холодный ночной ветер трепал мои волосы. — Ты точно этого хочешь, сестрёнка? — спросил он в последний раз, и в его голосе было столько братской любви и беспокойства, что у меня снова защипало в глазах. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Я просто крепко обняла его, вдыхая знакомый с детства запах. — Береги себя, — прошептал он мне в макушку. — И звони. Каждый день, слышишь? — Слышу, — мой голос дрогнул.

Я отстранилась, взяла чемодан за ручку и, не оборачиваясь, пошла к стойке регистрации. Я знала, что если обернусь, то увижу его подавленную фигуру и не смогу уйти. Я шла вперёд, в неизвестность, оставляя за спиной свою любовь, свою боль и город, который был моим вторым домом. Впереди был целый год, чтобы научиться жить заново. Одной. Точнее, вдвоём.