Непредсказуемая игра

Невероятно, ты умудрился испортить то, что уже испортил.

Из сериала «Теория большего взрыва»

День начался с катастрофы. Не с той, о которой пишут в газетах, а с личной, тихой, уничтожающей. Будильник не сработал. Ни один из трёх. Я проснулась от того, что солнце нагло светило прямо в глаза сквозь щель в шторах, а внизу, кажется, уже играл Гаэль, а значит, время доброго утра давно прошло. Паника волной прокатилась по телу. Через час у меня была пара по переводу.

Вскочив с кровати, я наткнулась на кресло, на которое еще с вечера небрежно бросила одежду. Черт. В голове тут же возникла картинка профессора Гарсии, его вечно недовольное лицо и привычка запирать двери ровно через пять минут после начала лекции. Я уже пропустила две из-за болезни, и еще одно опоздание было сродни смертному приговору.

В ванной я чуть не выломала дверь, торопливо умываясь и пытаясь привести себя в порядок за рекордно короткое время. На кухне Натали уже наливала сок для Гаэля. У Рафиньи была утренняя тренировка, он давно уехал.

— Доброе утро, соня! Ты не опоздаешь? — спросила Натали, и в ее голосе звучала привычная утренняя бодрость, которая в тот момент показалась мне насмешкой. — Опаздываю, опаздываю! — буркнула я, хватая первое, что попалось под руку в холодильнике, — йогурт. — Кофе? — Нет, нет времени!

Я выскочила из дома, на ходу сунув ноги в кроссовки и повесив на плечо тяжёлую сумку с ноутбуком, учебниками и словарями. Добежала до метро, потом от метро до университета. Сердце колотилось как сумасшедшее, пот стекал по вискам. Я влетела в аудиторию на последних секундах, когда профессор Гарсия уже тянулся к дверной ручке. Он бросил на меня убийственный взгляд, который говорил больше, чем тысяча слов. Я плюхнулась на свободное место, пытаясь отдышаться и сосредоточиться, но мой мозг отказывался нормально работать.

На этой паре мы разбирали сложные юридические тексты на немецком и переводили их на испанский. Мой немецкий, хоть и свободный, не шёл ни в какое сравнение с этим специфическим словарным запасом. Я путала термины, запиналась, когда профессор вызывал меня к доске. Его вздохи и покачивания головой становились всё более выразительными. Мне казалось, что все одногруппники смотрят на меня с презрением или жалостью. Я чувствовала себя полной дурой.

После перевода была пара по итальянскому. Я выбрала его, потому что мечтала свободно говорить на всех основных европейских языках. Португальский — мой родной язык, как и бразильский вариант, немецкий и французский — я выучила, живя в Бразилии. Теперь вот итальянский. Но он давался мне с трудом. Грамматика казалась запутанной, произношение ускользало. Преподавательница, синьора Моретти, сегодня была особенно строга. Мы писали диктант, и я уверена, что сделала десятки ошибок. Потом она вызвала меня к доске, чтобы я прочитала текст вслух. Мой акцент был ужасен, я запиналась и чувствовала, как краснеют мои щёки.

— Анфиса, дорогая, ты должна больше практиковаться, — сказала синьора Моретти с мягким, но в то же время критическим выражением лица. — Я знаю, что ты способная, но... ты как будто не прилагаешь усилий.

Слова прозвучали как удар. Не прилагаю усилий? Я едва сплю по ночам, зубрю глаголы и склонения! Я постоянно слушаю подкасты, смотрю фильмы без перевода, читаю тексты, хотя голова трещит! Это было моим усилием. Максимальным. И его оказалось недостаточно.

Университет казался серым, давящим зданием, полным людей, которые знали и умели больше меня. Я чувствовала себя маленькой, ничтожной и не на своём месте. Зачем я вообще сюда приехала? У меня ведь был уютный дом в Бразилии, тёплый климат, друзья. А здесь я постоянно в стрессе, постоянно пытаюсь доказать себе и другим, что чего-то стою.

Остаток дня прошёл не лучше. Пропустила обед, потому что сидела в библиотеке, тщетно пытаясь разобраться в юридических терминах, но слова расплывались перед глазами. Поссорилась по дурацкому поводу с одногруппницей, которая подвела меня с проектом. Уронила на себя стаканчик кофе из автомата. Просто вишенка на торте.

Когда я вышла из университета, уже смеркалось. Голова гудела, тело ныло от усталости и напряжения. Сумка казалась вдвое тяжелее обычного. Я села на ступеньки у входа, вдыхая прохладный барселонский воздух и пытаясь собраться с мыслями. Сегодня был худший день в моей жизни. Ну, может, и не худший, но точно в десятке худших.

Я увидела его у входа. Мой Ламин. Он ждал меня, как всегда. Улыбнулся, как только заметил меня в толпе студентов. Обычно его улыбка способна развеять любые тучи. Но сегодня… сегодня тучи были внутри меня.

Он подошел, такой легкий, такой уверенный, такой… Ламин. Его тренировка закончилась позже, чем моя учеба, но он все равно нашел время, чтобы приехать. — Привет, дорогая, — сказал он, подходя ближе. — Тяжелый день? Я просто кивнула. Не могла выдавить ни слова. Он протянул руку, чтобы взять мою сумку. Тяжелую, набитую учебниками, конспектами и ноутбуком. — Давай я, — предложил он. — Нет, — слишком резко ответила я. — Я сама. Его рука застыла в воздухе. Улыбка немного померкла. Должно быть, он удивился моему тону. Обычно я с радостью сбрасывала с себя эту тяжесть. — Хорошо, — сказал он, не настаивая. Он просто пошёл рядом.

Мы шли пешком. По нашему обычному маршруту. Вдоль улиц, мимо кафе, где люди сидели, смеялись, наслаждались вечером. Мимо магазинов с яркими витринами. Обычное оживление Барселоны. Мы шли молча. Непривычная для нас тишина. Обычно мы болтали без умолку. О его тренировках, о моей учёбе, о планах на выходные, о чём угодно. Но сегодня слова застряли у меня в горле. Я не знала, с чего начать. Да и стоило ли? Как объяснить, что весь мой день — сплошная катастрофа, не вдаваясь в детали, которые покажутся ему незначительными? Как объяснить эту всепоглощающую усталость?

Каждый шаг отдавался болью в ногах, каждый вдох казался тяжёлым. Сумка оттягивала плечо, но я упрямо несла её. Это было моё наказание, моя ноша.

Ламин шёл рядом, и его присутствие обычно успокаивало. Но сегодня даже оно давило. Я чувствовала его взгляд на себе. Чувствовала, как он ждёт, когда я заговорю. Но я не могла.

Тишина становилась невыносимой. Тяжёлой, как моя сумка, давящей, как мои мысли. Наконец он не выдержал. Мы остановились на углу, у светофора. Красный свет. — Анфиса, — тихо сказал он. — Что случилось? Его голос был мягким, заботливым. Обычно это растопило бы любой лёд. Но сегодня... сегодня он просто прорвал плотину. Я посмотрела на него. На его обеспокоенное лицо, на его глаза. И что-то внутри меня просто сломалось. Сдерживаемая плотина негодования, усталости, разочарования – все рухнуло. — Ничего! – выкрикнула я, голос сорвался. – Ничего не случилось! Просто ужасный день! Ужасное утро, ужасный университет, ужасное все! Слезы брызнули из глаз, я не могла их сдержать. Крик перешел в рыдания. — Я... я просто так устала, Ламин! Так устала от всего! От учебы, от... от себя! Ничего не получается! Ничего не идет так, как я хочу! Я стараюсь, стараюсь изо всех сил, но все равно... все равно чувствую себя полной ничтожеством!

Я уткнулась лицом в ладони, плечи сотрясались от рыданий. Мне было плевать, что мы стоим на улице, что рядом могут быть люди. В тот момент мир сузился до меня и моей боли.

Я ждала, что он обнимет меня, утешит, скажет, что всё будет хорошо. Как он всегда делал. Но вместо этого... Я услышала его голос. Громкий. Резкий. — Я тоже устал, Анфиса! Думаешь, мне легко смотреть на тебя весь вечер, когда ты ходишь с таким видом, будто весь мир рухнул, и не говорить ни слова?! Я спрашиваю, что случилось, а ты отмахиваешься! Я пытаюсь помочь, взять сумку, а ты огрызаешься! Что я должен думать?! Его голос повышался с каждым словом. Он тоже кричал. Ламин. Мой тихий, спокойный Ламин, который никогда не повышал на меня голос.

Я подняла голову, совершенно ошеломленная. Слезы все еще текли, но теперь это были слезы от шока и боли. — Ты... ты тоже устал? – прошептала я, не веря своим ушам. – Ты устал от меня?! — Я устал от твоего настроения! От твоего молчания! Я приехал за тобой, хотел провести с тобой вечер, а ты ведешь себя так, будто я в чем-то виноват! Я не понимаю, что происходит! Раньше ты была другой! Веселой, беззаботной... А сейчас что?! Постоянно какая-то драма! Его слова били хлеще пощечин. «Раньше ты была другой». «Постоянно какая-то драма». Он никогда не говорил мне такого. Никогда.

Я стояла, совершенно разбитая. Мое собственное отчаяние, которое я только что выплеснула, обернулось против меня. — Значит... значит, я плохая? – тихо спросила я. – Недостаточно хорошая для тебя, когда мне тяжело? Его лицо было искажено гневом и, возможно, какой-то своей болью, которую я сейчас не могла увидеть сквозь пелену собственных слез. — Я не говорил, что ты плохая! – взорвался он снова. – Я просто... Я не понимаю! Я не могу так с тобой! Я не знаю, что мне делать, когда ты такая!

Это было последнее, что он сказал. Он просто развернулся. Резко. Быстро. И пошёл обратно, в ту сторону, откуда мы пришли. Не оглянувшись. Не посмотрев на меня, стоящую посреди улицы с тяжёлой сумкой и разбитым сердцем.

Я стояла еще несколько минут, не в силах пошевелиться. Слезы текли уже не ручьем, а потоком. Он ушел. Просто ушел. Наговорил мне гадостей, обвинил в том, что я «не такая, как раньше», и оставил меня одну. Мы никогда не ссорились. Это была наша первая ссора. И она разрушила все.

Я не помню, как дошла до дома. Всё было как в тумане. Ноги несли меня по знакомым улицам, но я ничего не видела вокруг. Только его лицо, искажённое гневом, и его удаляющуюся спину. Его слова звенели у меня в ушах.

Я открыла дверь. В доме было тихо. Слава богу. Не хотелось, чтобы Наталия или Гаэль увидели меня в таком состоянии. Или, может, хотелось? Хотелось, чтобы кто-то был рядом. Но их не было. Наталия, наверное, укладывала Гаэля спать или была в их спальне. Рафиньи, как и предполагалось, еще не было. Он часто задерживался после тренировок или ездил на физиотерапию.

Я прошла в гостиную и бросила сумку на пол. Она упала с глухим стуком. Я даже не разулась. Просто опустилась на диван, свернулась калачиком и дала волю слезам.

Это были уже не просто слёзы разочарования из-за плохого дня. Это была боль разбитого сердца, боль предательства, боль от слов любимого человека. Я плакала навзрыд. Громко, не сдерживаясь. Как ребёнок. Мне было больно. Так больно, как никогда раньше. Казалось, что каждый вдох обжигает лёгкие, а горло сжимается.

Я плакала и плакала. Не могла остановиться. Мимолетная мысль о том, что нужно уйти в свою комнату, чтобы не разбудить Гаэля и не потревожить Наталию, промелькнула и тут же исчезла. Мне было все равно. Я просто хотела, чтобы эта боль прекратилась.

Я даже не заметила, как открылась входная дверь. Не услышала шагов. Была слишком погружена в свое горе.

Только когда я почувствовала чьё-то присутствие рядом, я вздрогнула и подняла голову.

Рафинья. Он стоял в дверном проёме гостиной, всё ещё в спортивной одежде, с сумкой через плечо. Он замер, явно не ожидая такого зрелища. Его широкая улыбка, с которой он обычно входил в дом, тут же исчезла. Лицо стало серьёзным, обеспокоенным.

Я сидела на диване, свернувшись калачиком, с опухшим красным лицом, мокрыми от слёз волосами, в одежде, в которой провела ужасный день, и рыдала.

Он медленно подошёл, бросил сумку на пол и опустился на колени передо мной. — Анфиса? Сестрёнка? Что случилось? — его голос был тихим, полным тревоги.

Я не могла ответить. Только замотала головой и снова разразилась рыданиями, теперь еще сильнее, увидев его лицо. Мой старший брат. Моя защита. Моя семья. Он увидел меня такой, совершенно сломленной.

Он осторожно обнял меня, прижал к себе. Я уткнулась лицом ему в плечо, и слёзы хлынули с новой силой. Его руки крепко держали меня, его тепло успокаивало.

— Всё в порядке, Анфисочка? — пробормотал он, используя ласковое прозвище, которое дал мне в детстве. — Ты какая-то… отстранённая.

Я натянула улыбку, надеясь, что она выглядит убедительно. — Просто устала, Раф. Скоро экзамены по переводу.

Он усмехнулся, в груди у него заурчало. — Вечно учишься! Ты будешь блестящим переводчиком, я это знаю. Свободно говоришь на, сколько, пяти языках сейчас?

Я кивнула, радуясь, что он принял это за оправдание. Несколько минут мы сидели в уютной тишине, и единственным звуком был тихий гул барселонской квартиры. Затем раздался жуткий сигнал. Мой телефон, лежавший экраном вверх на кофейном столике, загорелся уведомлением. Меня охватила волна паники.

Оно было от Ламина.

Мои пальцы практически дрожали, когда я потянулась за телефоном и быстро перевернула его, прежде чем Рафинья успел увидеть отправителя. Сердце бешено колотилось в груди, отбивая безумный ритм на фоне спокойного дыхания Рафиньи.

Казалось, он ничего не заметил. Слава Богу.

— Итак, — продолжил Рафинья, не замечая бушующих внутри меня страстей. — Ты придешь на Эль Классико? И впервые посмотришь на него вживую.

Эль-Классико. Самая важная игра в мире. Матч, который обычно заряжал меня энергией, наполнял гордостью и волнением за моего брата и его команду. Но сегодня мысль о том, чтобы оказаться на «Олимпийском стадионе», в окружении ревущей толпы, вспышек камер и… Ламина… наполняла меня ужасом.

Я замешкалась. Мой взгляд метался по комнате, избегая пристального взгляда Рафиньи. — Я… я не знаю, Раф. Как я уже сказала, экзамены. Это очень напряжённая неделя.

Тишина была густой и тяжёлой. Я практически чувствовала, как Рафинья сверлит меня взглядом. Он слишком хорошо меня знал. Он знал, что что-то не так.

— Анфиса, — медленно произнёс он, и в его голосе исчезла игривая нотка. — Что случилось?

Я с трудом сглотнула, заставляя себя встретиться с ним взглядом. — Ничего. Правда. Я просто… нервничаю.

Он долго изучал меня с непроницаемым выражением лица. Он знал, что я лгу. Он всегда это знал. Но, слава богу, он не стал давить. Пока что.

— Хорошо, — сказал он наконец, и в его голосе послышались стальные нотки. — Если ты так хочешь. Но ты же знаешь, что всегда можешь поговорить со мной, верно? О чём угодно. Всегда.

— Я знаю, Раф, — прошептала я, чувствуя укол вины. Он был лучшим братом, о котором только можно мечтать, а я скрывала от него секреты. Секреты, которые могли привести к катастрофическим последствиям.

Он снова притянул меня к себе, сжав моё плечо. — Хорошо. А теперь поспи. Ты выглядишь так, будто не спала несколько дней.

Он встал, потянулся. — Я тоже пойду спать. Завтра важная тренировка. — Он остановился в дверях, повернулся ко мне. — Подумай об Эль Классико, хорошо? Мы будем рады, если ты придешь.

Я выдавила слабую улыбку. — Я так и сделаю.

Я знала, что играю с огнём. Рафинья был не только моим братом, но и защитником. Если бы он узнал о ссоре с Ламиной, я даже представить себе не могла, что он с ним сделает. Поэтому я решила, что мне нужно как можно скорее уладить эту проблему.

— Я пойду спать. — Сказав это, я встала и попыталась сделать вид, что всё действительно хорошо и не нужно ничего обсуждать.

На следующее утро я снова оказалась в ловушке. Солнце заглянуло в окно, и Рафинья встретил меня с чашкой кофе, который, казалось, был приправлен лёгким оттенком моих непонятных эмоций.

— Анфиса, — начал он, обращаясь ко мне так, словно я была маленьким ребёнком. — Давай поговорим. Ты ведь знаешь, что мне не нравится, когда ты прячешься со своими переживаниями?

Я вздохнула, чувствуя горький привкус колкости в горле. Я не знала, с чего начать, как объяснить ему напряжение, окутавшее меня, словно тень. Это было всё равно что бросить пару слов на ходу, но это было бы опасно. Всё, что мне оставалось, — это сказать правду.

Я села за стол, и в моих глазах заиграли слёзы.

— Я поссорилась с Ламиной, — произнесла я, и, хотя мне хотелось, чтобы мои слова были простыми и обыденными, я чувствовала, что именно эти слова обрушатся на меня, как камни.

Рафинья нахмурился и отложил свою чашку.

— Почему? — его голос звучал удивлённо, но в нём слышалось несколько голосов. — Что случилось?

Я беспокойно взглянула в сторону, подбирая слова.

— У меня был ужасный день, и вся эта учёба на переводчика, бесконечные лекции и нехватка времени... Я не знаю, как это объяснить. Ламин не понимает, — на этом месте я прищурилась, вспоминая наш разговор. — Он, как всегда, пытается поддержать меня, но в этот раз он просто не смог. Я чувствовала, как меня накрывает злость, и, возможно, он зашёл слишком далеко.

Когда я закончила, в кухне повисла тишина. Я сидела, опустив голову, готовая к взрыву. Ждала гневных слов в адрес Ламина, ждала, что Рафинья скажет, какой он плохой, как посмел обидеть его сестру, ждала угроз и планов мести.

Но ничего этого не последовало.

Рафинья молчал еще какое-то время, а потом заговорил. Его голос был спокойным, рассудительным.

— Послушай, Анфиса, — начал он. Он протянул руку через стол и взял мою. — Я понимаю, что у тебя был ужасный день. Такое случается. И я понимаю, что ты была на пределе. Но… ты же знаешь, что иногда говоришь вещи, которые не хочешь говорить, когда устала и зла.

Я кивнула, не поднимая глаз. Да, знала. И мне было за это стыдно.

— И он… — продолжил Рафинья. — Ламин. Он еще очень молодой, Анфиса. В него сейчас столько всего вкладывают, на него такое давление. У него своя усталость, свои нервы. Может, он просто не понял в тот момент, что с тобой происходит. Может, воспринял слишком близко к сердцу. Его жизнь — это сейчас мяч и поле, и все, что не касается этого напрямую, может его выбивать из колеи, особенно если речь о близком человеке.

Я удивленно подняла на него глаза. Он не ругал Ламина. Он защищал его? Или просто пытался объяснить его реакцию?

— Дело не в том, кто первый накричал или кто больше виноват, — сказал Рафинья. — Хотя, как ты сама сказала, ты начала.

Я опустила взгляд. Это было честно.

— Дело в том, что вы пара, — продолжил он. — Вы любите друг друга, верно?

Я снова кивнула. Несмотря на ссору, я не перестала любить Ламина. Просто сейчас было очень больно и обидно.

— А в отношениях случаются ссоры, – сказал Рафинья. — Особенно когда вы оба под давлением. Ты — со своей учебой, он — с футболом». Он покачал головой. — Футбольный мир жесток, Анфиса. Здесь нельзя оставлять недосказанность. Если есть проблема, ее нужно решать сразу. Разговаривать. Идти навстречу.

Он смотрел на меня серьезно. В его глазах не было ярости, только… мудрость? Забота о моем благополучии, да. Но не слепой гнев на того, кто меня обидел.

— Ты должна с ним поговорить, — сказал он спокойно. — Не ждать, пока он напишет или позвонит. И не ждать, пока проблема станет еще больше. Объясни ему, почему ты так сорвалась. Выслушай его. Найдите решение. Иначе вас просто… раздавит. — Он сделал жест рукой, будто что-то ломает. — Эта жизнь, Анфиса, она сложная. А когда ты встречаешься с кем-то из этого мира… она усложняется в разы. Вам обоим придется учиться справляться с этим. Вместе.

Я была ошеломлена. Это был не тот Рафинья, которого я ожидала увидеть. Не тот, который готов был порвать любого, кто меня обидит. Это был взрослый, рассудительный мужчина, который понимает сложности жизни, особенно в футболе, и дает по-настоящему ценный совет.

Он не сказал, что Ламин ужасен. Он не сказал, что мне нужно его бросить. Он не сказал, что сам пойдет и разберется с ним. Он сказал, что мне нужно поговорить с Ламином. Потому что наши отношения — наша ответственность. И потому что в их мире конфликты просто так не исчезают.

— Я… Я не думала об этом так, — пробормотала я.

— Подумай, — мягко сказал он, сжимая мою руку. — И соберись с духом. Сегодня четверг. До матча пара дней. Тебе нужно поговорить с ним до этого. Чтобы вы могли прийти в себя. Чтобы ты могла пойти на Эль-Класико и просто болеть за него, а не переживать из-за вашей ссоры.

Я посмотрела на него, на его спокойное, серьезное лицо. Наконец-то я почувствовала, как спадает тяжесть с души. Не потому, что проблема решилась сама собой, а потому, что я получила поддержку, которая была мне нужна, и совет, который оказался неожиданно зрелым.

— Хорошо, — тихо сказала я. — Я поговорю с ним.

Рафинья улыбнулся, и эта улыбка была полна облегчения и гордости. Он отпустил мою руку.

— Вот и правильно, сестренка, — сказал он. — А сейчас доедай свой завтрак.

Впервые за долгое время я почувствовала, что, возможно, все еще может наладиться. Ссора с Ламином была нашей проблемой. Но теперь у меня был четкий план, как ее решить. И я была благодарна Рафинье. Благодарна, что он не стал моим мстительным рыцарем. Благодарна, что он оказался моим мудрым братом.