~39~
- Ждите. Сейчас приведут Ву Ифаня, - отрывисто кинул мне полицейский, моложавый, подтянутый и ужасно суровый, демонстративно спеша выйти и оставить меня одну в пустой, просторной и нестерпимо неуютной комнате без окон. Когда за ним прочно захлопнулась массивная дверь, я тяжело и утомленно опустилась на расшатанный, хлипкий стул, положила сцепленные в замок руки на стол и, вздохнув, в сотый раз за всю дорогу в полицейский участок № 2 округа Каннам раздосадованно и недоуменно задалась вопросом, какая кривая могла принести меня сюда. В глубине души, обостряя тем самым распиравшее меня, неуемное, жаркое раздражение, сварливо роптала я на свою безотказность и мягкосердечность, заставившие меня мигом примчаться к Ифаню по первому его требованию, начисто позабыв, очевидно, все те предательские удары, нанесенные его рукой мне в спину, а вместе с этим и последние крохи своей растоптанной гордости. Но в то же время я твердо знала, что, сколь бы ни отбивалась в душе, ни бранилась на свое мягкое сердце и ни артачилась, не откликнуться на отчаянный зов о помощи одинокого и по сути нездорового человека я попросту не сумела бы. Совесть заговорила во мне, когда я услышала его растерянно подрагивающий, убитый, надломленный голос, и наотрез взбунтовалась против и тени мысли о том, чтобы сухим отказом бросить еще один камень в этого поверженного, беззащитного парня.
Когда вооруженный до зубов охранник ввел Ифаня через другую неприметную дверь, я в нарастающем изумлении и ужасе созерцала его до крайности измученное посеревшее лицо, утратившее блеск былой красоты, с печатью сжирающей его изнутри болезни, согбенную, точно неизлечимым, смертоносным недугом, фигуру, опущенные плечи. Словно резко состарившись, он еще больше похудел, истаял, высох, едва ли не до мученического истощения. С каким-то зловещим, мерзлым, сосущим чувством внутри я вдруг не без содрогания осознала, что впервые в жизни вижу такого человека: зачахнувшего, отчаявшегося, по-настоящему сломленного и раздавленного. Но при виде меня тусклое лицо Ифаня чуточку просветлело, и я будто воочию увидела, что надежда, последняя, крохотная, едва живая, еще не умерла в нем, надежда, олицетворением которой была я сама.
- СунХи, - произнес он тихим, свистящим шепотом, полным особенного душевного трепета и обожания, - спасибо, что пришла.
- Без выкрутасов, - ткнув в Ифаня пальцем, грубо рявкнул охранник-детина и, подперев своим тучным, откормленным телом стену, принялся держать нас под неусыпным, действующим на нервы наблюдением. Сев за стол напротив меня, Ифань пристально, с исступленной жаждой, удивленно, немного недоверчиво и восхищенно изучал мое лицо, и в его потухших было, безжизненных глазах вновь забрезжил робкий огонек.
- Ты другая.
Простое определение, оброненное тоном, проникнутым силой совершенно невыразимых, щемящих эмоций, будто хлестнуло меня наотмашь по лицу, и я, беспокойно завозившись на стуле, не собираясь давать Ифаню время разгадывать секрет этих перемен, поторопилась направить разговор в иное русло.
- Что произошло? Почему ты здесь?
Переменившись в лице, Ифань в ответ невесело хмыкнул:
- Отец О ЛуХана.
- Это из-за того…? – не сумев договорить, охнула я в голос. Ифань с мрачной миной кивнул.
- Но прошло уже столько времени. Как это возможно? - едва управляясь со своим сбившимся дыханием, обескураженно протараторила я.
– И Хань в полном порядке.
Краем глаза я углядела, как при ласковом упоминании ЛуХана, нечаянно сорвавшемся с моих губ, лицо Ифаня болезненно, досадливо исказилось, он весь напрягся, пыша откровенной ненавистью, но, неведомо какими силами совладав с собой, заговорил о другом:
- Ты не знаешь, что он за человек. Ему возможно все. Все здесь у него под каблуком. Меня в любом случае посадят.
Нервно пожевав губы, я в безнадежном испуге и смятении искренне призналась:
- Я… я не знаю, что делать.
- Ты и не должна ничего делать, - попытался тепло улыбнуться мне Ифань, но улыбка получилась натянутой и горькой до слез. – Ты и так сделала для меня очень много. У меня нет права просить тебя о большем, и я не буду, - он лгал, лгал как по писаному в то время, как на деле безмолвно, но не менее открыто и отчаянно взывал ко мне о помощи. Пусть этим своим благородным жестом внешнего отречения от моего участия он, очевидно, старался сохранить остатки мужской гордости и продемонстрировать себя с лучшей стороны, мольба в его взгляде, пугающе пламенная, жалобная, душераздирающая, острым ножом резала мне глаз, и я, не в силах утишить свое мягкое, отзывчивое сердце, обливающееся кровью, малодушно отвернулась.
- СунХи, - этим именем, в его устах подчеркнуто лиричным, очаровывающим и любовным, он будто пытался легко, трепетно прикоснуться ко мне, - я так хотел увидеть тебя…
Я рассеянно глянула на него, не зная, что ответить, все еще упорно и настойчиво сопротивляясь верить его признаниям в любви.
- СунХи, хотя бы сегодня назови меня Кевином. Пожалуйста, - впиваясь в меня своими безумными от отчаяния глазами, с жаром упрашивал меня Ифань, но словно наперекор его горячности меня окутывал, пронизывая все тело, ледяной, трескучий холод, грузным, противным клубком подступая к горлу. Мне не хватало силы воли выдавить из себя даже тихий шепот.
- Время истекло, - начальственно возвестил охранник, отлипая от стены.
- СунХи! – повысил голос Ифань, не двигаясь с места и игнорируя строгий окрик своего надзирателя.
– Не трогай меня! – воинственно взъерошился он, когда рослый детина в полицейской форме сжал бульдожьей хваткой его плечо с намерением сию минуту поставить его на ноги.
- Нарываешься, парень, - охранник спихнул его со стула и, намертво скрутив, без особых усилий, несмотря на то, что Ифань яростно упирался руками и ногами, поволок того к выходу.
- СунХи! – неслось ко мне просящее и истошное, но я сидела, словно замороженная, не шелохнувшись, неспособная сделать ни единого движения и сказать ни единого слова. Душа моя переворачивалась, сердце, ноя, рвалось из груди, мысли лихорадочно метались, но странная, холодная, опустошающая немота, напавшая на меня, заковавшая в железные цепи, не отступала. Какая-то неведомая, темная, угрожающая мощь плотно запечатывала мне рот, связывала язык, сминала еще непроизнесенные слова внутри, не давая стать озвученным одному-единственному, простому имени.
Выходила я из участка в самых тягостных, саднящих и растрепанных чувствах. В голове у меня гулко зашумело, ноги стали как ватные, во рту пересохло, чудовищная слабость навалилась на меня свинцовой тяжестью, и я с грехом пополам машинально, не разбирая перед собой дороги, двигалась вперед. Ошарашенная до глубины души происходящим, я не могла до конца охватить умом и уложить все в сознании, но одну вещь я прекрасно уразумела уже сейчас: Ифань не заслуживал такого, зверского и ужасающего в своем повторении, наказания. Я могла вполне понять господина О, как родителя, любыми способами защищающего своего ребенка и настаивающего на справедливости, я не снимала и ни в коем случае не собиралась снимать вины с Ифаня, но… Но, но, но. Слишком много «но» вставало в один ряд. И главным опровержением, пусть и мое влюбленное сердце судорожно противилось и наотрез отказывалось принимать эту горькую правду, являлся никто иной, как сам О ЛуХан, бывший не только жертвой, но еще и косвенным создателем той безобразной и ужасной ситуации, от воспоминаний о которой у меня по-прежнему щипало глаза от слез и похолодевшая душа падала в пятки. Моя неугомонная совесть вновь оглушительно подала голос. Не могла, не могла, не могла я бросить Ифаня на произвол судьбы. «Он загнется там», - угрюмо признавала я, помимо воли воскрешая в памяти его несчастный, страшно болезненный и измотанный вид. Нет, никогда и ни за что не найти моей душе мира и покоя, если сейчас я оставлю все, как есть. И самая мелкая, но не менее ядовитая крупица вины подтачивала меня изнутри: в ушах у меня до сих пор стояло эхо его последнего, безысходного, страдальческого зова, но даже теперь мне казалось противоестественным, неприемлемым и до боли неправильным называть его Кевином. Что же мне теперь делать? Душа моя, растревоженная и перепуганная, уже знала единственно возможный ответ на этот вопрос. Адвокат Кан палец о палец ради этого дела не ударит, потому что не отыщет окупающей все и вся выгоды для себя. К тому же, идти в обход ЛуХана чревато опасностью навлечь на себя его дикую, разрушительную немилость. Разумеется, он вряд ли придет в радостный восторг, когда я скажу ему все прямо в глаза, но иного выхода из сложившейся ситуации я попросту не видела.
Не без труда собрав всю волю в кулак, трясущимися руками набирала я номер ЛуХана, сохраненный когда-то в моем телефоне по его высочайшему повелению, и дрожащим, срывающимся голосом, давясь словами от острого, бурного волнения, просила его о немедленной встрече. Вероятно, он уловил панические нотки в моем голосе, потому как без лишних разговоров распорядился приехать к нему в офис, пообещав уделить мне столько времени, сколько потребуется.
В головной офис корпорации «OBCH Group» я прибыла, чуть дыша, не чуя под собой ног, ни жива ни мертва от страха и беспокойства. Секретарь на ресепшене, стоило мне представиться, улыбнулась широкой белозубой улыбкой, проворно соскочила со своего места, будто только и делала весь день, что ожидала меня, и лично препроводила в огромный конференц-зал на четвертом этаже. Попутно с дежурной вежливостью предложив принести чай или кофе и получив резкий отказ, ибо меня изрядно мутило от одного упоминания о еде, она деликатно склонила голову в поклоне и бесшумно прикрыла за собой дверь. Оказавшись в гордом одиночестве среди роскошной, но аскетичной и отталкивающей обстановки пустующего конференц-зала, чувствуя подкатывающую дурноту, но не имея никаких сил сидеть на месте, я стремглав, едва не потеряв сознание, подлетела к окну и устало прислонилась пылающим лбом к прохладному стеклу. Меня трясло в стылом ознобе испуга, как в припадке, осатанело колотящееся сердце, содрогаясь от ударов, готово было взорваться в моей груди; кусая губы до крови, жадно хватая ртом воздух и нервозно ломая немеющие, оледенелые пальцы, я отчаянно тщилась собраться с силами и с мыслями, превосходно осознавая, что снова ввязалась в неравную игру с огнем. В страхе нутром предчувствуя, какой безудержный, свирепый гнев обрушит на меня ЛуХан, лишь услышав имя Ифаня, я тут же ощущала, как холодный липкий пот струится по моему телу ручьями.
- Сю Ли, - едва различила я родной сочный голос ЛуХана сквозь разошедшийся, буйный стук сердца, будто набатом оглушавший меня, и, обернувшись, застыла столбом в полнейшей, отупляющей оторопи. ЛуХан приближался ко мне бодрой, легкой и одновременно напористой походкой, и я волей-неволей в сотый раз, открыв рот, залюбовалась гордой, хищной грацией его движений, величавой статью, властительной, приковывающей взгляд красотой. Даже сейчас, едва помня себя от охватившей меня мятежной лихорадки, сквозь кружащиеся в мозгу мысли, забитые лишь муками предстоящего разговора, я не могла в тайне своего сердца не заприметить, как притягательно и чарующе умопомрачительно выглядел он в деловом серо-стальном костюме.
- Что такое, моя дорогая Сю Ли? Разлука столь невыносима? – он ласково подтрунивал надо мной, мягкая шутливая улыбка слегка задела его губы, но в спокойном, ровном голосе его прорезывались нотки крепчающей обеспокоенности. Я не могла проронить ни звука, вся дрожа и лихорадочно надрываясь в собственном одурелом молчании. Тысячи слов толкались, метались, крутились где-то глубоко внутри, но не могли излиться вовне, хотя у меня до безумия сводило губы от напряжения.
- Сю Ли? – с мягким нажимом напомнил о себе ЛуХан, привлекая меня к себе и заставляя смотреть прямо, не отрываясь, в его прекрасные, но омраченные тенью тревоги, глаза.
- Ифань под стражей, ты знал? – тяжело глотнув и набрав полную грудь воздуха, выпалила я на одном дыхании. Лицо его, скупую теплоту с которого как ветром сдуло, вмиг превратилось в камень, глаза метнули ледяные молнии, руки, налившись вдруг титановой, уничтожающей силой, в мертвых, причиняющих боль тисках сжали мои плечи, грозя просто-напросто раздробить кости, но не успела я, путаясь, сполна ощутить свою боль и его мощь, как ЛуХан стремительно отнял от меня ладони и отодвинулся, без колебаний возведя между нами сотни километров невидимых, покрытых льдом и непреодолимых пространств.
- Так вот с чем, - искривив губы в циничной усмешке, резко бросил он, - связана эта внезапная срочность.
- Так ты знал? – смиренно проглотив эту колкость, царапнувшую за живое, упорно гнула я свою линию.
- Допустим, - глядя на меня сверху вниз, холодно отвесил ЛуХан. - Что дальше?
Смущенная, выбитая из колеи и жестоко уязвленная в самое сердце его враждебно-хладным, ядреным тоном, я насилу, будто продиралась сквозь непролазные, колючие тернии, подбирала нужные слова:
- Это же неправильно…
- Меня это не касается, - вновь обдал меня жгучей стужей он.
- ЛуХан! – вскричала я, взвившись от вырвавшегося вдруг на свободу отчаяния, теряя всякое присутствие духа от безысходности и страха, что ни за что на свете мне не проломить эту толстую стеклянную стену между нами и не достучаться до него.
- Ты ошибаешься!
Возвышаясь передо мной темной, неприступной и незыблемой горой, ЛуХан одарил меня короткой, презрительной ухмылкой и словно ею же ударил наотлет, беспощадно.
- Просветишь, в чем же?
- Он не заслуживает этого, - через силу крепясь, по капле выжимала я из себя необходимые, верные речения.
- Ты же сам все прекрасно понимаешь.
- Дай угадаю, - чуть склонив голову набок, ЛуХан с легкой небрежностью, преисполненной самой злоречивой издевки, повел рукой в воздухе.
– Ты мне сейчас предложишь совершить благородный поступок и избавить его от тюремного заключения?
Разом онемев, хранила я бестолковое, хмурое молчание, против воли чувствуя себя несказанно униженной, оскорбленной, сотрясаясь с головы до пят от каждого его слова, отнюдь не бывших надругательством, но отмеченных таким высокомерным, ожесточенным и желчным тоном, что, казалось, на меня безжалостно сыплются один за другим свистящие удары кнута.
- Можешь не отвечать, - надменно позволил ЛуХан. - Вижу, что так оно и есть. Но даже если на одну секунду вообразить, что я вдруг послушаю тебя, с чего ты взяла, что я смогу как-то повлиять на отца? Это ведь он заправляет этим делом.
- Ты все можешь, - удушив в себе задетое, возмущенное самолюбие, мрачно, но в совершеннейшей уверенности провозгласила я.
- Чертовски убедительно, - сухо уронил он. – Только что-то я не наблюдаю для себя резона так стараться.
- Ты виноват перед ним, ЛуХан, - надсадно, со всей строгостью, на которую оказалась способна в своем взбаламученном, растрепанном состоянии, припечатала я.
- Сколько бы ты это ни отрицал, в глубине души ты знаешь правду.
ЛуХан лишь пренебрежительно и словно бы нехотя хмыкнул, не дав себе труда удостоить мою судорожную тираду должным вниманием.
- Когда же ты прекратишь паясничать? – сердито набычилась я, раздосадованная его несносной, ехидной, проникнутой раздражающе наглым превосходством, манерой держаться.
- Ты же не такой, все это не может хоть немного не волновать тебя.
- С какой стати меня должен волновать этот Ву? – отбрил ЛуХан тоном, пропитанным истинно суровым, льдистым презрением, а после подсыпал еще щепотку лютого, крепкого яда:
- С той, что он волнует тебя?
Вспыхнув до корней волос от этих незаслуженных упреков, я из последних сил, что таяли на глазах и бесследно исчезали под натиском зарождающегося во мне кипучего возмущения, попыталась умилостивить бешеный норов ЛуХана, ясно памятуя о том, как превратно и ревниво истолковывает он все мои упоминания об Ифане, и проговорив как можно более спокойно, мирно и убедительно:
- ЛуХан, ты все неправильно понимаешь…
- Неужели? – беспардонно прервав меня на полуслове, оскалился он в зло насмешливой, ежистой и вызывающей, как пощечина, ухмылке. – И снова скажешь, что ничего к нему не испытываешь?
- Скажу, - насупившись, уперто кивнула я и агрессивно добавила, лишаясь всякой власти сражаться с собственным, клокочущим внутри и требующим немедленного выхода, раздражением:
– Хотя я уже устала повторять тебе это.
- Не стоит утруждаться. Тем более что твои поступки говорят об обратном.
Сбитая с толку и оттого еще пуще разозленная, я зашипела, как потревоженная змеюка:
- Какие еще поступки?
- Тебе ли не знать, какие, - рявкнул он с неожиданно прорвавшейся, плохо сдерживаемой яростью.
- Я тебя не понимаю. Не понимаю, как ты можешь думать, что я что-то чувствую к нему, после того… после того, что между нами было? – укоряла я его, и открытое горькое осуждение мое подпитывалось и бессильной яростью, и гложущей болью, и едучей горечью, накатившими мне на сердце от непреклонного, черствого недоверия ЛуХана. Бушующее бешенство, разожженное моими словами, полыхнуло в его суженных глазах с новой силой, и он прорычал, словно опасный разъяренный хищник, к схватке приготовившийся:
- Не понимаешь или только делаешь вид? Хотя тебе следовало бы вести себя со мной несколько иначе. Как вчера, например.
- Что? – беспомощно спросила я, запутанная, до смерти пораженная и испуганная этим внешне утонченным, но на деле значительным и ядовито-оскорбительным, намеком, преподнесенным в леденяще свирепом, хлестком тоне, что будто январским холодом пробрал меня до самых костей; и внезапно наитие, заблудившееся было, озарило мои мысли огнем всеосвещающим и одновременно несущим страдания.
- Ты посчитал, что мы… ты… я… я с тобой… из-за него? Омо! – запинаясь и чуть не срываясь в слезы, безысходно и горестно заревела я, как смертельно раненное животное. Бедное сердце мое рвалось надвое.
- Да как у тебя только язык повернулся?
Всполохи упрямой, слепой ярости, осиявшие черты лица ЛуХана, поблекли, потускнели, угасли, и он, не обинуясь, стремительно шагнул ко мне, но было уже поздно, и я отшатнулась, подброшенная гремучей бурей негодования и обиды, будто кипятком ошпаренная.
- Лучше не приближайся!
- Сю Ли…
- Не называй меня этой китайской кличкой! – озверела я, отдавшись на растерзание своим безрассудным, неуправляемым чувствам. Раздирающая все и вся, будто зверь острыми, наточенными когтями, боль, сливаясь воедино со злостью, огорчением и отчаянием, во всю мочь выворачивала мне душу наизнанку. В мгновение ока это прекрасное китайское имя, к которому я давно и прочно прикрепилась всем сердцем, оборотилось в гнетущее, мучительное, режущее без ножа напоминание о том, что самое изумительное и волшебное, что случалось когда-то в моей бесцветной жизни, было жестоко и непримиримо втоптано ЛуХаном в грязь.
- Я буду называть тебя так, как хочу, - каждым своим словом, массивно отвешенными невозмутимо-властным, облеченным в несокрушимую сталь, голосом ЛуХан словно бы намертво приковывал, прибивал, пригвождал меня к месту, где я стояла.
- Ты уже моя, а для меня ты - Сю Ли.
Мучения оскорбленной души всколыхнулись, закипели, разбушевались пуще прежнего, оглушительным хором вопя и диктуя уколоть ЛуХана в ответ побольнее, и я, и не думая противиться их зову, принужденно, но сардонически усмехнулась и в сердцах выплюнула назло ему:
- Твоя? А как же быть с моей любовью к Ифаню?
- Тебе не следует дразнить меня. Иначе я хорошенько подумаю над тем, какие меры предпринять, чтобы он всю жизнь просидел в камере.
От ужаса, удушливого, цепенящего, вползшего в душу холодной змеей, я вся замлела, омертвела, застыла каменным изваянием и вновь начисто лишилась дара речи. Широко распахнутыми до боли глазами остолбенело вглядывалась я в безупречное лицо ЛуХана мрачно-неумолимое, решительное выражение на котором не предвещало ничего хорошего; смотрела, смотрела, смотрела с захолоделым от нового прилива отчаяния сердцем и, ничуть не сомневаясь, что свою угрозу он выполнит без зазрения совести, всеми фибрами души запальчиво сокрушалась, что не попридержала на привязи свой болтливый, непокорный язык.
- Ты хоть понимаешь, что совершаешь ту же ошибку? – снова призвав на помощь все свое самообладание, на последнем издыхании предприняла я еще одну попытку воззвать к его разуму. - Мстишь человеку абсолютно ни за что! Он же может умереть там!
- Как же трогательно, что ты его так защищаешь, - по-волчьи осклабился ЛуХан, нарочито пропустив все мои горячие увещевания мимо ушей.
- Я не…
- Ты утверждаешь, что не любишь его, - нетерпеливо, безапелляционно перебил меня он. – Тогда какого черта ты так ради него стараешься?
Омо! Какая невыносимо злая насмешка! Дотоле я постоянно честила его на чем свет стоит за играющую на нервах, почти что ведовскую и сверхъестественную способность читать мои мысли, как в раскрытой книге, хотя всякий раз я всем своим существом желала их от него скрыть; теперь же, когда я отнюдь не пряталась и говорила все как на духу, он будто вмиг безнадежно ослеп и оглох.
- Тебе знакомы такие понятия, как сострадание? Жалость? Совесть? – слабея с каждым мигом, не без боли и не без горечи в упавшем голосе вопрошала я.
- Рассчитываешь, что я куплюсь на это? – спесиво задрав голову, едко фыркнул ЛуХан. На глаза у меня навернулись жгучие, колющие слезы, все внутри тошнотворно стеснилось, застонало надрывно, обрываясь, погибая в смертной ломке; а после страшная опустошенность, закравшаяся неслышно, влилась в мою душу. Силы разом покинули меня, отхлынув, будто прогнанные; безмерная, неизбывная усталость надавила на меня, подмяла под себя тяжким грузом, налегла на грудь. «Все тщетно, бесполезно, ни к чему», - монотонно отстукивало у меня в голове. Я остервенело, не помня себя, ополчилась с ударами в наглухо закрытую дверь, не желая признавать, что по ту сторону меня никто не ждет. И теперь, когда пришло запоздалое прозрение, в моей душе, опустевшей и выжженной, словно пустыня, не осталось ничего.
- Нет, ЛуХан, больше не рассчитываю, - заговорила я, и голос мой, неподдельно удивляя меня саму, не дрожал и звучал в сгустившейся тишине на одной ноте, почти равнодушно, почти бесстрастно.
– Очевидно, ты никогда не поймешь меня. В таком случае мне больше нечего сказать тебе.
И не дожидаясь его ответа, я повернулась и на слабых, подкашивающихся ногах устремилась к двери. Мучительно ощущая на себе всю нещадность его пристального, жалящего, взбешенного взгляда, который вовсю раздражал и теребил уснувшую было во мне чувствительность ко всему сущему, я уже обхватила пальцами дверную ручку, но не успела потянуть ее вниз, как меня обездвижил зловещий, грозный и внушительный голос:
- Вернись, Сю Ли! Мы еще не закончили.
- Мы уже закончили, О ЛуХан, - глухо обрубила я, не оборачиваясь и стараясь скрыть таким образом полубезумное выражение своего лица и глаза, покрасневшие, заново наполнившиеся слезами. Спасительное отупение, забравшее на короткие мгновения мою душевную восприимчивость и удерживающее меня на краю пропасти, скоро утекало, как вода сквозь пальцы, сменяясь наплывом острой, зацепистой боли, что готовилась вот-вот порывисто выплеснуться наружу горькими рыданиями.
– И меня зовут Чон СунХи, - с преспокойным вызовом, стоившим мне невообразимых, величайших усилий, отметила я и, забивших в исступленных рыданиях, со всех ног бросилась прочь. Горючие слезы бежали по моим щекам, а казалось, текли, растравливая свежие раны, из моего сердца кровавыми каплями. И сквозь резкий гул в ушах просачивались, уже бессильные остановить меня, но захлестывающие мою душу новым приступом горести, звуки нежного китайского имени, больше мне не принадлежащего.