~40~
Когда-то, в ставшие для меня далекими и незапамятными времена, я смело считала, что мне уже довелось пережить самые мученические, жестокие терзания обидой и разочарованием, стоило лишь моему бывшему возлюбленному Ифаню предстать в истинном свете. Омо! Как же я ошибалась! Как ошибалась! Убитая горем, таращась пустым взглядом в никуда, без малейшего движения, будто бездыханная, лежала я после очередной бессонной ночи на смятой постели в самой дальней и маленькой спальне в доме адвоката Кан. Сам он, после того, как мне пришлось срочно освободить комнату в общежитии, с явно демонстрируемой неохотой привез меня сюда и, оставив дожидаться своего императорского повеления о моей дальнейшей судьбе, – вне всяких сомнений, он едва ли намеревался долго терпеть меня в своих хоромах – отбыл по какому-то неотложному делу в другой город; а моя мать, как выяснилось, уже не первую неделю находилась на лечебном курорте в Согвири. Я оказалась всецело предоставлена самой себе. В беспросветном одиночестве, дав волю чувствам, я истошно выла от отчаяния, проливала неистощимые ручьи скорбных слез, выворачивалась наизнанку вместе со своей болью, что проникла, отравив, в самое нутро, скрутилась там сдавливающим жгутом, удушая дыхание и саму жизнь. Надрываясь, гнала я прочь все мысли о ЛуХане, бежала от них сломя голову, зажимала уши и буйно, словно утратившая рассудок, мотала головой, но каждый раз нет-нет, да и с грохотом проваливалась в этот черный зловещий омут и проживала вновь, без перерыва последнюю нашу с ним встречу, превратившуюся для меня в самый страшный кошмар, созерцала его суровое, потемневшее от ненавидящей ярости лицо, внимала всем тем обидным колкостям, что и сейчас с еще большей силой глубоко впивались длинными ржавыми иглами мне прямо в сердце. Как, как он мог такое обо мне подумать?! – надсадно загибалась я в новом приступе своего неисчерпаемого горя. В нем не было ни капли доверия ко мне! Мой телефон разрывался от бесконечных звонков, и несколько раз ЛуХан собственной персоной вознамеривался почтить меня своим присутствием, но я, вдруг разом прихрабрившись, под угрозой увольнения строго-настрого запретила всему обслуживающему персоналу в доме открывать ему даже ворота, а сама во время его визитов задвигала все шпингалеты на окнах, задергивала шторы, запиралась на все замки и сидела, неистово трясясь с головы до ног от неутешительного, щемящего стеснения в груди, сущность которого была неподвластна трезвому уму. Я всей душой страшилась и не страшилась, противилась и не противилась, желала и не желала увидеться с ЛуХаном. Словно стая хищных зверей, всепожирающие, противоречивые чувства, влитые мне в кровь разъедающей кислотой, выгрызали, выжигали, истязали мою душу пуще любой пытки. Обезумевшая, я слепо, с головой кидалась из крайности в крайность: то меня вовсю обуревала горячая, как кровь, злость, а в следующую секунду, остужая пыл, обвивали холодные руки жалостливых страданий; то я, не находя себе места, истерично металась по комнате, смачно костеря ЛуХана всеми бранными словами, которые только могла припомнить, то немощно падала на постель, плача навзрыд от собственного бессилия и несмолкаемой обиды; то путалась, увязала в сетях неслышно накатывающей, томительной апатии, то захлебывалась от досады и жгучей, рьяной, звериной ненависти на себя, на все сущее, на ЛуХана за то, что он без всякого труда смог крепко овладеть моим сердцем, а после, не зная пощады, раздавил его, как скорлупу от ореха.
Промаявшись несколько дней кряду, счет которых я давно потеряла, вымотав себе всю душу и начисто отупев от заунывной боли, я резко, будто от толчка, возвратилась к реальности, неожиданно спохватившись, что едва не пропустила последнее в этом семестре собрание старост, на котором придется отчитаться перед деканатом за все полугодие и, возможно, решить какие-то вопросы перед наступающими на пятки каникулами. Открывшаяся перспектива куда-то идти совсем не прельщала меня, но деваться было некуда, и я на подламывающихся ногах поплелась в ванную собирать себя по осколкам и приводить в порядок.
Одевшись, забрав волосы в простой узел и накрасившись вдвое массивнее, чем обычно, чтобы замаскировать сухие, воспаленные веки, красный, раздувшийся нос и болезненно припухлые от непрекращающихся рыданий щеки, я взглянула в зеркало и едва вновь не ударилась в слезы. По ту сторону зазеркалья, ссутулившись, стояла настоящая Чон СунХи, неказистая, скучная, стандартная простушка в скромной блузке и безыскусной юбке, с нехитрой прической и бесцветным, невзирая на плотный макияж, личиком. Ни следа не осталось от ослепительной, несравненной Сю Ли. Мне и не верилось, что это я; а где-то внутри надрывисто засвербело, проснувшись, нечто мелкое, но отдающее ехидцей, что горше полыни: «Сама отказалась от Сю Ли. Сама». Силы взирать на свое тусклое отражение мгновенно иссякли, и я, чувствуя, как бурлящие в груди слезы щиплют глаза, нервно отвернулась и, схватив забитую до отказа сумку, стрелой вылетела из комнаты.
До университета я добралась будто в тумане забвения, который с легкостью развеял нежданно преградивший мне дорогу перед самым входом О СеХун, гнавший куда-то на всех парусах.
- Нуна! – запыхавшись, он едва не сбил меня с ног. Посторонившись, я подозрительно скосила на него глаза и пробурчала, не проявляя и намека на былое дружелюбие:
- Что ты здесь делаешь, СеХун?
- Я ждал тебя…Искал там… - пытаясь скорее отдышаться, сумбурно протараторил он и неопределенно махнул рукой куда-то в сторону.
- Если затем, чтобы обсудить твоего брата, то не стоило утруждаться, – насупленно перебила я, будучи прекрасно осведомленной о том, как звали причину, побудившую СеХуна впопыхах примчаться сюда. От одной лишь мысли о ЛуХане меня кольнуло какое-то стонущее, необъяснимое волнение, но за злобной личиной раздражения я силилась не подать и виду. Мальчишечье, сокрушительное страдание яркой вспышкой проступило на бледной, милой мордашке СеХуна.
- Нуна, пожалуйста, хоть ты мне скажи, что случилось, - обреченно взмолился он.
– ЛуХан-хён сам не свой в эти дни.
Порыв мой смятенной души, уже одержимой невольным болением, проросшим и окрепшим, нестерпимо потянул меня к СеХуну, мне безумно захотелось расспросить его о ЛуХане; но из духа противоречия и раненой, но живучей, неусыпной гордости я до боли прикусила губу и яростно затолкала все, что крутилось на языке и не давало покоя, куда подальше.
- Вы ведь поссорились, нуна? – печально допытывался СеХун.
- С чего ты взял, что причина в этом? – вздернув подбородок, наигранно равнодушно откликнулась я.
- Не из-за чего или кого-то другого он не стал бы так себя вести.
- Что-то сомневаюсь, - окрысилась я в унисон своей обиде, взыгравшей с новой силой и бешено оскалившей клыки.
- Нуна, ты очень дорога ему. Очень. Не сомневайся, прошу, - питая самую истовую, прочную и святую веру, горячо внушал мне СеХун, но его вера не затрагивала, не находила отклика, не приживалась в моей душе, измученной и высушенной адским огнем саднящей боли и горечи.
- Если так, зачем же он делает мне больно? – в дрогнувшем голосе моем против воли зазвенели тоскливые слезы.
- Нуна… - облизнув губы, ошеломленно выдохнул СеХун и со всем своим мальчишеским пылом устремил на меня выразительный, полный нагретого сочувствия, взгляд, надсадно стараясь разыскать нужные слова.
– Мне жаль… Я не оправдываю ЛуХан-хёна, но ему тоже нелегко. Он…
- Ему нелегко?! – почти сорвавшись на визг, рассвирепело взметнулась я, превратившись в бесноватую фурию, не ведающую ничего, кроме безудержного гнева.
– А мне каково? Мне легко терпеть его вечные упреки, хамские манеры и приказы? Он никого не слышит, кроме себя! Никого не понимает, кроме себя! И если бы я была ему хоть капельку дорога, он не обходился бы так со мной! И хватит его защищать, СеХун! Ты всегда будешь на его стороне, чтобы он ни выкинул!
СеХун, понурившись, стоял передо мной с повинной головой, красный от покаянного стеснения, не осмеливаясь перечить мне. Жалость, подточенная укором совести, слабо трепыхнулась во мне: я понимала, что несправедлива, ополчившись на без вины виноватого СеХуна со своей неудержимой, испепеляющей яростью, но быть справедливой я и не желала.
- И раз уж ты здесь, передай своему брату, чтобы он перестал преследовать меня, - чуть утихомирившись, резко и бездушно сказала я, подчеркнуто не обращая внимания на холодную, тягостную горесть, сдавившую мне сердце лишь при представлении о том, что я могу никогда больше не увидеть ЛуХана. СеХун с угрюмой миной качнул головой и, смущенный, но непреклонный в достоверности собственных слов, твердо предрек:
- ЛуХан-хён никогда от тебя не откажется, нуна.
Эти тихие, но веские, напирающие своим грузом, слова глубоко запали мне в душу, и пусть я отвесила на прощание СеХуну лишь скептичное фырканье, притворившись, что не приняла ничего из сказанного всерьез, на собрании я не могла даже помыслить ни о чем другом. Мрачное, почти что угрожающее утверждение СеХуна каленым железом сжигало меня всю изнутри дотла, и этот сумасшедший палящий вихрь, перемалывающий, как в жерновах, каждый мой натянутый нерв, было ничем не побороть, не приглушить и не умирить.
После официального закрытия всех организационных вопросов, которого мне, казалось, уже никогда не дождаться, я первой улизнула из аудитории, взъерошенная и растерянная от бушующей, непобедимой бури в душе, не горя желанием общаться с кем бы то ни было, но не успела сделать и десяти шагов, как угодила в поле зрения Ву Ифаня, вновь свалившегося на мою бедовую голову. Оперевшись на подоконник, он поджидал меня в холле, и когда наши взгляды столкнулись, сероватое, затравленное лицо его осветилось лучистой, счастливой улыбкой, а я даже не попыталась сдержать излишне громкого, раздосадованного вздоха.
- Здравствуй, СунХи, - продолжал тепло улыбаться Ифань, когда я, не удосужившись поднять руку в знак приветствия, поравнялась с ним, не испытывая ничего похожего на удивление, радость или надутую гордость от того, что моя проклятущая, безумная затея, вылившаяся для меня в новую пригоршню страданий, принесла свои плоды. Видеть Ифаня было выше моих сил, глухое раздражение вперемешку с печалью душили меня, а сердце плачуще расхныкалось при тихо закравшейся мысли, что, если бы не он, то я не потеряла бы ЛуХана. ЛуХан… Омо! Неосушимые, бессильные слезы вновь заклокотали у меня внутри.
- Я пришел поблагодарить тебя. Ты вновь спасла меня, - искренне и сердечно говорил Ифань, но его живейшая, вдохновенная благодарность не ложилась успокаивающим бальзамом мне на сердце, а лишь напропалую посыпала солью мои раны..
- Не стоит, - походя, чуть грубовато бросила я с постной физиономией, насилу держа себя в руках.
- Ты не позволяешь мне любить тебя, так дай же по-человечески выразить признательность! – в сердцах воскликнул Ифань, живо шагнув ко мне, но я, гнушаясь любыми его прикосновениями, резво шарахнулась от него в сторону:
- Я же сказала тебе, не нужно! – а потом, не удержавшись от колкого сарказма, полного горькой едкости, прибавила: - Зато ты в свое время очень хорошо позволял мне любить тебя.
Ифань бешено дернулся, словно я со всей дури ударила его плетью, и уставился на меня широко открытыми, жалобными глазами, искрящимися скорбной виной и самой глубокой печалью.
- Ты никогда не простишь меня? – с натужной болью в голосе, тихо спросил он.
- Странные вопросы ты задаешь, Ифань, - сумрачно покачала я головой в надрывной попытке быть хоть немного благоразумной, силясь не поддаваться своей дикой, слепой озлобленности, призывающей в полной мере отыграться за все на Ифане.
- Спроси себя: будь оно так, стоял бы ты сейчас здесь?
Он промолчал, но лицо его воодушевленно просветлело.
- Вот и делай выводы, - кивнула я ему. Ответа не последовало, и я, не без облегчения сочтя разговор завершенным, уже было переступила с ноги на ногу, стремясь скорее уйти, как Ифань разбил начистую все мои намерения:
- Я сегодня улетаю в Ванкувер. К родителям.
- Ты серьезно? – не веря своим ушам, я встала как вкопанная.
- Мне больше некуда податься.
- Ну что же, хорошо добраться, - суховато пожелала я, глядя на Ифаня прямо и открыто, без тени волнения в сердце, промерзшая до костей в этом своем равнодушии. Он был в неряшливо наброшенном на плечи синем, чуть потрепанном пиджаке, и это неожиданно всколыхнуло в моей памяти то давнишнее, быльем поросшее время, когда он слыл блистательным модным красавцем на весь университет, а я, не могшая оторвать от него влюбленных глаз, жила, дышала им, растворялась в нем, молилась на него. Сейчас эти воспоминания, не навеявшие на меня ни лихорадки, ни трепета, казались мне блеклым, отстраненным видением из другой, ненастоящей, выдуманной жизни. Когда-то Ифань был для меня всем – другом, кумиром, возлюбленным, целым миром, солнцем, ясным днем; а теперь стал никем. И отпускала я его прохладно, спокойно, без мятежа в душе, так, словно абсолютно чужого, незнакомого человека, с которым меня ничего и никогда не связывало. Но уже другой образ, всплывший перед моим мысленным взором, заставил меня мигом забыть об Ифане. А что… что, если и ЛуХан вскоре станет – или уже стал - для меня таким же далеким, отчужденным незнакомцем? Омо! Сия мысль пронзила мое сердце отравленной стрелой, ошпарила его кипятком, полоснула ножом, и от вспыхнувшей вслед за этим боли из глаз у меня едва не брызнули непроизвольные слезы.
- Прощай, СунХи, - раздался взволнованный голос Ифаня. – Мы, наверно, уже никогда не увидимся.
- Прощай, Ифань, - уже уходя, вяло откликнулась я, склонив голову и скрывая от него свои раздраженные соленой влагой глаза. Чуть не плача, но крепясь из последних сил, я поторопилась на автобусную остановку, лелея слабовольное желание вновь предаться власти своей боли в надежных стенах чужого дома, но вылетевшая из-за поворота, словно вихрь, аспидно-черная машина с отчаянным визгом тормозов резко сбросила скорость и, замедлившись, четко и аккуратно закрыла мне весь переход. Эта хамская, беспардонная наглость привела меня в негодование, но стоило мне мельком увидеть водителя, спешно выбравшегося из автомобиля, как, утратив все свое крайнее недовольство, я, растерянная и объятая страхом, спотыкаясь, порывисто попятилась назад.
- Сю Ли, - напористо позвал меня ЛуХан, вопреки заверениям СеХуна выглядевший, как и всегда, ярким живым воплощением безукоризненности и непоколебимой властности. Звук его голоса, аура несгибаемой силы, самый вид его зверски разбередили и без того невыносимую, тяжелую муку у меня на сердце, и я, готовая сию же минуту разразиться истерическими рыданиями, судорожно завертела головой, озираясь по сторонам и в панике ища пути спасения. Но ЛуХан оказался дальновиднее и проворнее: одним стремительным, метким маневром он надвинулся на меня, настиг, отсекая все возможности к отступлению, крепко ухватил за локоть и насильно привлек к себе.
- Хватит бегать от меня. Нам нужно поговорить, - велел он холодным расчетливым тоном, требующим немедленного и бесповоротного подчинения. Острый взгляд темных глаз жадно изучил мое лицо.
– Ты плакала? – голос его смягчился, приобретя утешающие, теплые, ласкающие слух нотки, трепетной милостью и сладкой пыткой затронувшие все болезненно живое во мне.
- Не трогай меня! – трясясь всем телом, я отшатнулась от него, с неизвестно откуда взявшейся силой вырвавшись из его рук, взвинченная и красная от вскипевшей злобы на себя за то, что от его бесцеремонного прикосновения и нежного, заботливого вопроса у меня неукротимо и исступленно, налившись жаром, заколотилось сердце. – И не о чем нам больше разговаривать.
- Ты ошибаешься, Сю Ли. И мы в любом случае поговорим. Я это устрою, - категорично и уверенно, не оставляя никаких сомнений в исполнении своих предвещаний, сказал ЛуХан и сделал шаг с явной целью вновь увлечь меня в свои сети. Я пугливо подалась назад, еле передвигая одеревеневшие ноги, но в необъятном, стойком упрямстве запротивилась:
- Я не…
- Оставь ее в покое, ЛуХан! – прервав меня на полуслове, внезапно вмешался в разговор будто выросший из-под земли Ифань. - Не видишь, что ли, что она не хочет с тобой разговаривать?
ЛуХан, взбешенно сузив глаза, грозным движением развернулся к Ифаню всем корпусом и окатил его стужей своей холодной ярости и высокомерного презрения.
- Что-то не припомню, чтобы я спрашивал твое мнение. Иди, куда шел, а не то упеку тебя обратно, в места не столь отдаленные. И в этот раз даже она не сможет тебе помочь.
Будто набрав в рот воды, Ифань безмолвствовал, колеблясь, и я, недолго думая, воспользовалась тем, что пока он прочно удерживал на себе внимание ЛуХана: сорвалась с места, точно угорелая, и очертя голову бегом пустилась догонять подъезжающий к остановке разноцветный автобус. В спину мне летели приближающиеся, гневные окрики. Опрометью сиганув в замыкающиеся дверки, я против воли обернулась назад как раз в тот момент, когда они без шума наглухо закрылись, неминуемо отделяя меня от подбежавшего к автобусу ЛуХана. Влет он точно и безошибочно перехватил через стекло, будто припудренное темным порошком, мой беззащитный взгляд, а я увидела написанное на его красивом лице неумолимое выражение нетерпения и яростной досады. Миг пролетел стрелой - и автобус, плавно двинувшись, уносил меня прочь все быстрее и быстрее, а я дышала тяжело, сиплыми, прерывистыми всхлипами, прижав руку к груди, изо всех сил пытаясь усмирить биение сердца, своего непослушного, взбалмошного, неправильного сердца, безрассудно стремящегося туда, обратно, к ЛуХану…
По истечении двух дней, ближе к вечеру, когда я уже начала дуреть и сходить с ума от беспроглядной тоски-кручины и безделья в четырех стенах, дверь в мою комнату без стука оглушительно распахнулась, и домработница торжественно внесла большой темно-синий чехол для одежды под конвоем серьезного адвоката Кана и моей матери, уже сутки как вернувшихся домой.
- Собирайся, - отрывисто откомандовал отчим, сдержанным кивком указав на чехол, перекочевавший из рук домработницы на мою кровать.
– Мы едем на прием.
- А я… я зачем? – округлив глаза, промямлила я, застывшая в небывалом удивлении, будто громом пораженная: еще ни разу адвокат Кан не обременял себя тем, чтобы взять меня на какой-нибудь светский раут.
-Это не обсуждается. Ты едешь и точка. И поторопись, мы не можем опоздать, - не утруждая себя долгим разговором, строго распорядился он напоследок, выходя за дверь. Я осторожно подступила к кровати и потянула вниз жужжащую молнию на чехле, чтобы в следующее мгновение задохнуться от восхищения и ужасающего изумления. Грубая синяя ткань скрывала под собой эксцентричное, невероятной красоты и, безусловно, неприлично дорогое платье. Черное, ультракороткое, облегающее, с низко вырезанным лифом, оно больше смахивало на удлиненный топ, но сверху покрывалось тонким, цветистым переплетением жемчужно-серого узора, по прозрачной, почти невидимой материи перебирающимся на плечи, грудь и ноги. По замыслу неизвестного мне дизайнера, несомненно, эти причудливые завитушки были призваны создавать обманное впечатление, что их нарисовали прямо на голом теле. Я в испуге отскочила назад, будто ужаленная: разумеется, я не могла не находить платье восхитительно красивым, но это была слишком откровенная красота, слишком вызывающая и слишком греховная. Щеки мои загорелись от безумного стыда, едва лишь я со всей ясностью сообразила, что мне придется не только надеть его, а еще и выйти в нем в люди.
- Почему именно это? Нельзя ли мне надеть другое…? – в страшной растерянности, беспомощно обратилась я к матери, но та осталась такой же бескомпромиссной и резкой, как и ее муж:
- Надевай это. Оно куплено специально для тебя. Другие варианты неприемлемы. И поторапливайся.
Я, озадаченная, смущенная и донельзя уязвленная, нехотя натягивала на себя это роскошное и пугающее одеяние, не переставая теряться в сотнях догадок. Не спрашивая моего мнения, мать бесстрастно, но с особым тщанием собрала все мои волосы в высокую прическу с элегантной волной впереди и пышным хитроумным сплетением прядей на затылке, спущенных на одно плечо. После она достала свои внушительные шкатулки с драгоценностями и принялась вдевать мне серьги в уши, застегивать на запястьях браслеты, подбирать кольца. Я казалась себе срубленной неживой елкой, которую от всей души принаряжают на Рождество. Под занавес мне позволили на мгновение увидеть в зеркале окончательный вариант. От безнадежного, ядовитого смущения горячая кровь прихлынула к щекам, но ярчайшая боевая раскраска без труда скрыл стыдливую краску на лице. Несмотря на обилие искусной мерцающей вышивки, платье больше открывало, чем скрывало. Нервозное отчаяние вперемешку со смятением росло, как на дрожжах, и я чувствовала себя так, будто на мне нет и ниточки. Куда меня повезут в таком виде?
Ответ стал очевиден, как только водитель отчима свернул на широкую, хорошо знакомую мне улицу в районе Каннамгу. Меня бросило в жар, дыхание перехватило, а где-то глубоко внутри затаилась, тяжело шевелясь, странная, неспокойная, зыбкая смута, сжигающая и леденящая одновременно – с сердечным замиранием, закусив губу до крови и яростно сжав кулаки, я уже твердо знала, у какого именно дома мы остановимся. Но причина, по которой именно здесь и сейчас я позарез понадобилась адвокату Кан, по-прежнему оставалась для меня самой большой и неразрешимой загадкой.
На пороге нас, будто самых дорогих и важных гостей, встречал радушный хозяин и оба его сына. СеХун был в приподнятом настроении, ЛуХан же, облаченный в черное, по обыкновению, вальяжно излучал присущее ему невозмутимое, царственное, чуть надменное спокойствие. Пока все здоровались и обменивались дежурными любезностями, я рассеянно хранила безмолвие, будто язык проглотив, и чувствовала себя напрочь одураченной. Меня не покидало неприятное, постылое ощущение, что все вокруг знали об истинной цели этого диковинного визита, но меня упорно, точно в насмешку держали в неведении и не желали делиться никакими подробностями. Но близкое магнетическое присутствие ЛуХана, вопреки всему все еще тянущее меня к нему с несказанной, дичайшей силой, становилось мощнее любых моих мрачных домыслов, и я, борясь всем своим существом, хмурясь и с пеной у рта коря себя за непозволительную слабость, не могла устоять перед настойчивым, неутолимым желанием хотя бы украдкой взглянуть на него. Его почерневшие глаза в ответ огладили меня всю нежным и палящим теплом. Я содрогнулась всем телом, и тут же моя подрагивающая ладонь оказалась в цепком, хозяйском захвате ладони ЛуХана: уверенно придерживая мои пальцы, он прижал свои сухие, обжигающие губы к костяшкам в долгой, страстной и безумно истомной ласке. Я едва не охнула в голос, и каждая разорвавшаяся жилка в моем теле, занывшая, запылавшая, облитая горячей томительной болью, предательски податливо отозвалась навстречу ЛуХану. Мне чудилось, что я сгораю заживо в этом адском дурманящем пламени, которым всецело окутывал меня ЛуХан, но немедленно прекратить это сумасводящее истязание - выдернуть руку и тем самым обнаружить перед другими глубокие трещины в наших отношениях - я не осмелилась, чем он, растягивая губы в легкой таинственной полуулыбке, без зазрения совести всласть пользовался в своих интересах.
После того, как с подобающими случаю приветствиями было покончено, отец ЛуХана, не теряя времени, увел моего отчима под предлогом обсудить до ужина какие-то их общие дела. СеХун, поочередно наградив меня и своего брата радостной, деликатной и понимающей улыбкой, быстрым шагом удалился вслед за ними. То, чего так добивался ЛуХан и чего так опасалась я, свершилось: мы остались наедине.
- Твоих рук дело, – черство сказала я, уразумев наконец, благодаря чьей воле меня едва ли не силком привезли сюда. Единственное, что пока я никак не могла уяснить, это то, какими средствами ЛуХан умудрился переманить на свою сторону адвоката Кан.
- Ты не оставила мне выбора, - сдержанно заметил он, взирая в самую мою душу своим вдумчивым, тяжеловатым, пристальным взглядом.
- Оставь свои игры, ЛуХан, - сердито прошипела я и, усердно пытаясь сохранить достоинство и ступать степенно, грациозно и без спешки, отошла к окну, на безопасное расстояние, чтобы ускользнуть от волшебных чар ЛуХана, безвозвратно и умело захватывающих в плен мое тело и мой разум.
- Никаких игр, Сю Ли.
Вспыхнув до корней волос, я воскликнула, повысив голос, продолжая уперто стоять на своем:
- Я же сказала, что я не…
- Ты – Сю Ли, – сурово, непримиримо отчеканил ЛуХан, разом заставив меня умолкнуть, накрепко придавив тяжестью этого имени. - Я уже говорил, кто ты для меня. И даже не рассчитывай, что я буду называть тебя твоим сереньким корейским именем. Оно тебе не подходит и никогда не подходило.
- Какая разница, ЛуХан? – чересчур резко выпалила я, пуще огня боясь раздумывать над его многообещающими словами и снова впускать в свою душу свет напрасных упований.
- Мы видимся в последний раз, - нарочито флегматично пожала я плечами, в закрытом уголке своего сердца скуляще изнывая от безысходности и рыдая кровавыми слезами из-за собственного жестокого изречения. ЛуХан, на лице у которого не дрогнул ни один мускул, парой энергичных шагов разнес вдребезги разверстые между нами несколько метров и сокрушил мое искусственное, трещащее по швам безразличие негромким, спокойно-решительным и внушительным вызовом, в котором чуть слышалась еще и какая-то неизбывная, ранимая мягкость:
- Не думаешь же ты, что я смогу отпустить тебя? Обескураженная и тронутая до глубины души, я не способна была отыскать в себе силы отвести взгляд от лица ЛуХана и, запрокинув голову до ломящей боли в шее, помимо воли, с жадностью впитывала всю страсть его неотрывного, пронзительно внимательного и вместе с тем кошачье-ласкового взгляда, которым он отогревал меня, утешал и говорил нечто волнительное, особенное и гораздо большее, чем могли бы сказать десятки, сотни, тысячи слов на всем белом свете. И обрадованное сердечко мое возбужденно трепетало, откликаясь на этот немой зов, покоряясь притяжению, жаждая спасительной, бесценной любви ЛуХана, но… Но душевная боль, свежая, неутихшая, оглушающая, которую безжалостно вселил в меня он, все еще высоко держала голову, не позволяя мне впасть в хмельное, любовное забытье, вынуждая что есть силы защищаться и нападать, огрызаться и сыпать колкостями:
- Что, ЛуХан, мужское самолюбие задето? ЛуХан потемнел лицом, свирепо сдвинув брови.
- Не ерничай, - повелительно произнес он. - Ты сама прекрасно знаешь: то, что существует между нами, не называется моим самолюбием.
- Нет, не знаю, ЛуХан! Не знаю! – сорвавшись вдруг, с нажимом выкрикнула я, не в состоянии более сохранять фальшивое хладнокровие в голосе, и вся моя изнурительная, сердечная горесть бурным потоком вылилась на свободу.
- Что я могу знать после того, что ты мне… наговорил?
- Я был неправ, - согласился ЛуХан, даже в признании собственной вины держась по-королевски уверенно и спокойно и смотря на меня как-то по-особенному испытующе и ласкательно. - Но я намерен искупить свою вину. Я сделаю все, что угодно, только бы не потерять тебя, Сю Ли.
Будто пыльным мешком огретая, раскрыв рот, я подняла на ЛуХана удивленный взгляд, смятенно, с обострившимся волнением догадываясь, чего стоило такому человеку, как он, гордому, непреклонному и самонадеянному, триумфатору, не ведающему промахов, неизменному хозяину положения, признавать свои ошибки. Но сила моей оскорбленной гордости, которой было этого недостаточно, так и не иссохла.
- Ты думаешь, это так просто? Искупить вину? – с немалой долей обиды бросила я ему, умышленно пропустив мимо ушей последнее его откровение, будоражаще сладким и опасным елеем разлившееся у меня на сердце. Под градом моих обвинительных нападок ЛуХан, как и прежде исполненный незыблемого, знатного достоинства, и не думал терять умение неукоснительно владеть собой.
- Нет, - выдержанно проговорил он. - Не думаю. Но у меня будет для этого много времени.
- Что ты имеешь в виду? – непонимающе спросила я, уже одолеваемая напряженным, пламенным предчувствием. Слегка наклонив голову вбок, ЛуХан улыбнулся, и от этой улыбки, чуть тронувшей его красиво очерченные губы, но изрядно довольнейшей и сытой, мою кожу вмиг облепило колючими, огненными мурашками.
- Отец давно хочет, чтобы я женился. Скоро мне исполнится двадцать пять. По его мнению, солидный возраст. Не вижу смысла препятствовать ему в этом, когда я уже выбрал себе невесту, - и не давая мне собрать воедино свои разбитые во взрыве дикого, оголтелого замешательства мысли, ЛуХан, стоявший рядом, неотразимый и несокрушимый в своей властной мужской силе, как скала, обжигая меня взглядом, сверкающим от хищного блеска, низким завораживающим голосом без колебаний провозгласил себя повелителем и хозяином моей жизни:
- Да, Сю Ли, совсем скоро ты станешь моей любимой женой.