~38~
В день знаменательного события, великосветского приема по случаю празднования юбилея господина О, за несколько минут до выхода я в последний раз неотрывно оглядывала в зеркало облачение настоящей китайской красавицы Сю Ли, камня на камне не оставившей от прежней Чон СунХи. На подготовку к важнейшему и первому в моей жизни светскому рауту у меня ушло несколько суматошных часов. Старательно приводя себя в порядок, я потратила в два раза больше времени, чем обычно, на отмокание в ванной и ежедневный многоступенчатый уход за кожей, терпеливо вымазав каждое свое средство и закончив по традиции щедрым нанесением на все тело мощного отбеливающего лосьона. Затем подошла очередь декоративной косметики, и, разложив на большом столе все необозримое содержимое своей косметички, я принялась усердно втирать в кожу плотный фарфоровый BB-крем, румянить щеки, орудовать тенями, подводкой и тушью, делая себе большие кукольные глаза, и покрывать губы броским ягодно-алым тинтом. Расчесав волосы до блеска, я завязала их в высокий пышный элегантный узел, украсив сверкающими заколками в тон платью, и, резко вспомнив о приглашении и о том, что еще не уложила его в сумочку, помчалась на его поиски. И чтобы я ни делала в этот день, носясь из одного конца комнаты в другой, как заведенная: красилась или причесывалась, подбирала драгоценности либо доставала из шкафа коробку с новыми нежными туфлями-лодочками пудрового цвета, я не переставала думать о ЛуХане. Столько всего, сплетясь, стояло между нами, досадного, сложного, невыразимого, что никак не давало мне покоя, но наперекор всем закономерностям последние события сделали нас много ближе друг к другу, и острая захватывающая радость бешено затопляла все мое существо при воспоминании о том, как ЛуХан наконец впустил меня на порог души своей. Именно для него и ради него я изо всех сил старалась отточить до совершенства каждую мелочь в своей внешности, но, горя желанием стать особенно неотразимой в глазах ЛуХана, самые страстные надежды возлагала я на свое новое платье, удивительным образом довершившее мое невероятное и окончательное превращение в китаянку Сю Ли. Накануне, в самый последний момент спохватившись и припомнив, что у меня нет подходящего наряда для выхода в свет, я отправилась на Чхондам-дон, улицу дорогих и престижных бутиков, и спустила львиную долю своего денежного запаса на прекрасное и роскошное ципао из тяжелой и плотной ткани, поразительного бледно-голубого цвета, с эффектом напыления из бело-серебристой, изысканной, переливчатой вышивки, напоминающей тонкое кружево облаков на предрассветном небе. Платье было до невозможности узким и крепко, с силой, будто тугая перчатка, облегало меня, но несмотря на это, ничуть не сковывало движений и так приятно, ласково льнуло ко мне, что мне отчаянно захотелось никогда в жизни не снимать его. Поправляя высокий, мандариновый воротник и безостановочно наслаждаясь ощущениями прохладной, бархатистой на ощупь ткани, я, не удержавшись, бросила еще один взгляд на статную девушку в одеянии Поднебесной по ту сторону зеркала и, затаив дыхание, взволнованно представила, каким взором при скорой встрече обведет меня с головы до пят ЛуХан. И тут же в глазах у меня все почернело, сладостное томление заструилось по венам, скрутилось тяжелыми узлами внутри, пыхнуло жаром на сердце, и крупная обжигающая дрожь прокатилась по всему моему телу. Вспыхнувшая с новой силой, адская жажда немедленно увидеть ЛуХана была так же пронзительна и непереносима, как и лютая, неисчерпаемая тоска по нему, иссушившая мою душу за те несколько жалких дней, что я провела, задыхаясь, как без кислорода, вдали от его опасно-притягательного присутствия.
Вечер выдался непривычно свежим и прохладным для этого времени года, но я только от души порадовалась, мысленно возблагодарив небеса за нежаркую погоду. Будь на улице палящий зной, я бы попросту изжарилась в своем глухом, тесном, непроницаемом платье.
Пока такси на полной скорости уносило меня к месту назначения, я всеми силами тщилась справиться с горячечным, судорожным, затмевающим рассудок, волнением, от которого у меня прерывалось дыхание, что-то исступленно жгло изнутри и сердце готово было разорваться.
На подъезде к элитному французскому ресторану «Lotte», открытому сегодня лишь для избранных, уже царило бурное оживление: богатые, принаряженные гости активно стекались внутрь. Расплатившись и покинув такси, я какое-то время постояла в сторонке, встревоженно сминая в кулаках свою маленькую сумочку, пытливо оглядываясь и собираясь с духом, чтобы сделать наконец первый решительный шажок вперед. Преодолевая путь от дороги к парадному входу, я поймала на себе несколько оброненных вскользь, оценивающих взглядов, неприятно пощекотавших мне нервы, и, взбудораженная, взвинченная, зацокала каблуками еще громче и агрессивнее. Едва я переступила порог, как блистающая красота внутреннего убранства, словно яркая вспышка, на мгновение ослепила меня. Громадный зал ресторана, рассчитанный не на одну сотню гостей, был выполнен в пышном королевском стиле: высоченные потолки, позолоченная лепнина, дорогой хрусталь, зеркальные стены и огромные панорамные окна. Среди этой кричащей дворцовой помпезности, залитой теплым светом старинных люстр, мне стало неуютно. Растерявшись, не зная, что делать, я наугад пошла вглубь, озираясь по сторонам в надежде увидеть хоть одно знакомое лицо. Многочисленные гости продолжали прибывать и наполнять ресторанный зал: мужчины, все как на подбор, в щегольских европейских костюмах и дамы в изысканных вечерних платьях и обилии сверкающих драгоценностей. Стушевавшись, я с досадой, неволей начинала чувствовать себя глупо и нелепо в своем китайском платье, пусть и по-своему исключительном и стоящем баснословных денег. Звучала ровная, чуть монотонная, бесцветная музыка, отовсюду летели довольные голоса и беззаботный смех. Туда-сюда уверенно сновали, с завидной ловкостью огибая гостей, официанты в ливреях с подносами, уставленными утонченными закусками и бокалами с шампанским. Пробираясь сквозь эту пестрю толпу сама не зная куда, я, вертя головой, пропустила момент, когда на моем пути возникло препятствие в виде долговязого молодого парня и, не успев вовремя остановиться, с размаху налетела на него. Громко ойкнув от неожиданности, я резко, инстинктивно отпрянула назад, чудом сохранив равновесие на тонких, высоких каблуках, и потерянно подняла взгляд на своего случайного визави.
- СеХун!
- СунХи-нуна, как хорошо, что ты пришла! – приветливая, радушная улыбка на его мальчишеском светлом лице засияла ярче солнца.
- Пойдем, - он предложил мне руку в духе галантного времени. - Ты прекрасно выглядишь. Думаю, ЛуХан-хёну очень понравится твое платье.
Невнятно промямлив в ответ какие-то слова благодарности, я скромно положила руку на его локоть и, пока СеХун, мимоходом беспрестанно здороваясь со всеми встречными людьми, вел меня куда-то в лишь одному ему известном направлении, я вся пылала от стыда: неужели же мое лихорадочное, безумно-страстное желание найти путь к сердцу ЛуХана так очевидно, неприкрыто и прозрачно? В самом центре зала магнат О с присущим ему подлинно императорским великодушием принимал поздравления гостей, обступавших его плотным кольцом. Рядом с ним стоял его старший сын ЛуХан. Лу Хань, чарующе прекрасный, величавый, соблазнительный, в безукоризненном костюме глубокого темно-синего цвета с иголочки, сшитом точно на него, без единой складочки. Все остальные мужчины в зале, кого я успела углядеть, выбрали традиционный черный цвет и галстуки-бабочки с прямыми углами; и только ЛуХан предпочел королевскую синеву, шедшую ему неимоверно, и галстук, завязанный необычным, хитроумным узлом. Густые, темные волосы его были зачесаны назад в классическом стиле, что позволяло мне любоваться его открытым красивым лицом, на котором застыло чуть надменное, вежливо-скучающее выражение. Я жадно пожирала его всего глазами, не в силах наглядеться и ежесекундно умирая от горящей, ненасытной, дикой любви к нему.
- Отец, хён, я привел нашу гостью, - жизнерадостно отрапортовал СеХун, как только мы приблизились. Я учтиво поклонилась магнату О, едва найдя в себе силы зачитать стандартные в таких случаях пожелания – так горячо мне хотелось остаться наедине с ЛуХаном. Выпрямляясь и чуть поведя головой в сторону, я с замиранием сердца встретилась глазами с ЛуХаном. Он не сводил с меня проникновенного, сосредоточенного взгляда, совершенно особенного взгляда, одновременно вызывающего и нежного, жаркого и глубокого, хищного и теплого, которым он будто физически касался меня, ласкал и обнажал. Пылкий трепет мгновенно овладел моей душой, я испытала будоражащее ликование и грандиозное довольство женской гордости от того, что сумела прочно приковать внимание ЛуХана к себе, но к этому примешивался и едучий привкус смущения, поскольку я вдруг явственно и четко уразумела, что платье обтягивает меня чересчур туго, а разрезы по бокам сделаны слишком глубоко.
- Хён, прошу, позаботься о нашей гостье, - краем уха услышала я деликатный выговор моего тонсэна. А после мы с ЛуХаном, потесненные СеХуном, что ненавязчиво занял место старшего брата при отце, очутились где-то в небольшом отдалении от остальных гостей. ЛуХан, по-прежнему не отрывая от меня взгляда, немигающего и чувственного, взял мою руку и приветственным куртуазным поцелуем слегка притронулся к костяшкам моих согнутых пальцев. От этой невинной, предупредительной ласки, обжегшей меня, точно огнем, я, подавившись невольным полувсхлипом-полувздохом, едва не лишилась чувств.
- Здравствуй, Сю Ли. Хотя, пожалуй, я ошибся, - таинственная, ублаготворенная улыбка обозначилась на его губах, и мягкий тягучий голос его, походивший на мурлыкающее урчание большого сытого кота, плавно лился, пленяя и околдовывая, - когда назвал тебя так.
- Почему? – упавшим тоном пролопотала я, напуганная и в то же время зачарованная.
- Тебя следовало назвать Би Юэ.
Эти тихие, вкрадчивые слова, божественная музыка для моих ушей, произвели на меня сокрушительное, неотразимое впечатление. Воспарив на вершину блаженства, я едва не захлебнулась от безумного, самозабвенного восторга. Сейчас мне даже не потребовался переводчик с китайского, ибо я наизусть помнила эту красивую легенду и прекрасно знала, что означает сие волшебное прозвище*, но никогда раньше я не позволяла себе роскошь представить хотя бы в самых отдаленных, заоблачных мечтах, что когда-нибудь меня поставят в один ряд с одной из великих красавиц Китая. И теперь это чуть завуалированное восхищенное одобрение из уст ЛуХана мигом вознесло меня к сказочным, золотым небесам. Не чуя под собой ног и не помня себя от небывалого, сияющего счастья, я стояла, могшая лишь безотрывно в упор смотреть на ЛуХана, неутолимо любуясь его обворожительным лицом, вбирая каждую его черточку и мучительно нуждаясь в его вечном присутствии в моей жизни.
- Думаю, Сю Ли для меня достаточно, - кротко улыбнувшись, нашлась я, кое-как совладав со своим одуряющим благоговейным упоением и чудом сумев связать воедино нужные слова. Все та же особая, многозначительная, удовлетворенная улыбка играла на его губах, когда ЛуХан отпускал мою безвольную руку и возвращался к своим обязанностям старшего сына виновника торжества. Праздничный вечер официально начинался. Подаваемые блюда, бывшие образцом изысканности, таяли во рту, живая, мелодичная музыка ласкала слух, разговоры за столом отличались легкостью и непринужденностью, но все это приносило мне не больше удовольствия, чем нудная подготовка к учебным семинарам. Единственный, кто мог утешить мою душу, находился невыносимо далеко от меня, через добрую половину зала, за столом со своим отцом и братом и еще несколькими, исключительно привилегированными гостями. И без него, без Лу Ханя, все вокруг меня быстро теряло свои краски, казалось тусклым, пресным и неинтересным.
Весь вечер напролет он был нарасхват, нам больше не удавалось перекинуться и парой слов, и мне оставалось лишь, проявляя чудеса осторожности, бросать на него время от времени голодные и безысходные взгляды.
- Пользуется популярностью больше, чем именинник, - обозревая его в компании шумных, разодетых девиц, каждая из которых норовила так или иначе коснуться его, ворчливо заметила я себе под нос и сама поразилась тому, сколько яростной и необъятной ревности было в моем голосе. Я стояла в гордом одиночестве около лестницы, ведущей на второй этаж, пытаясь не свалиться с высоты своих каблуков и крутя в руках пустой бокал из-под шампанского.
- Не нужно этого делать, нуна, - мягко предостерег меня бесшумно подкравшийся СеХун.
- Чего делать? – покосилась я на него, недовольная и раздосадованная его острым слухом.
- Ревновать, - с понимающей улыбкой пояснил СеХун. – В этом нет нужды. Хёну нужна только ты.
Непослушное сердце мое, взнывшее, немедленно и охотно отозвалось шальным, остервенелым биением, полное самых пламенных чаяний. Я отвернулась, скрывая радостную улыбку, против воли растянувшую губы, и вспыхнувшие румянцем смущения щеки. И пока я судорожно соображала, что такого достойного ответить СеХуну, тот, заприметив, что отец знаком подзывает его, поспешно откланялся.
Не в силах вздохнуть спокойно, будто мне не хватало воздуха, я, все еще раскрасневшаяся и обескураженная, со стуком поставила пустой бокал на поднос пробегающего мимо официанта и быстрым шагом двинулась по направлению к выходу. За летней безлюдной террасой ресторана, обустроенной в том же фешенебельном французском стиле, был разбит небольшой сквер, и я, пройдя чуть дальше, но не слишком далеко, чтобы не упускать из поля зрения большие, светлые окна ресторана, опустилась на полукруглую каменную скамейку. Легкий ветерок касался приятной, освежающей прохладой моих горящих щек, а тихая полутьма вокруг умиротворяла душу. Голова у меня оглушительно трещала от выпитого игристого вина, ноги онемели, отяжелевшие и налитые свинцовой болью. Торопливо скинув красивые и жутко неудобные туфли, я со вздохом облегчения и дикого удовольствия вытянула свои затекшие ножки и уперлась пятками в углубление между подошвой и союзкой лодочек. Раздольно, небрежно разместившись, я только и могла делать, что в напряженном ожидании пристально следить за приоткрытыми дверями ресторана, втайне теша себя пылкой надеждой, что ЛуХан вскоре отправится на поиски и найдет меня здесь. Исступленное, неумеренное желание остаться с ним вдвоем сжигало меня изнутри. Слова СеХуна пролились бальзамом на мою разворошенную душу, но не перестала я воспаленно бредить и уноситься в облака за мечтой услышать когда-нибудь то же самое от ЛуХана.
Темная статная фигура, отделившись от безликой массы гостей, возникла в дверях и, помедлив пару секунд, размеренно, вальяжно и неотвратимо устремилась ко мне. «Это Хань! Хань!» - твердило мне затрепетавшее, охваченное буйной радостью, сердце. Будто уколотая, я, силясь унять раскатистый взрыв ликования в душе, всполошилась, замельтешила, засуетилась: наспех сунула ступни обратно в туфли, обратив деланно отрешенный взгляд вдаль, придала своему лицу выражение легкой скуки, и, приосанившись, уселась пококетливее. Пролетело несколько долгих, томительных мгновений, и наконец легкий порыв воздуха донес до моего обоняния пряные, сочные, щекочущие нотки мужского парфюма, неповторимого, колдовского, единственного в мире, от которого у меня живо вскипала кровь жилах; а над ухом у меня раздался вкрадчивый, бархатистый голос ЛуХана:
- Скучаешь, Сю Ли?
- Скучаю, - жеманно передернула я плечиками, мельком поглядев на ЛуХана из-под полуопущенных ресниц, в действительности будучи на седьмом небе от осознания, что мое отсутствие бросилось-таки ему в глаза.
- Нужно это исправить. Хозяин же должен развлекать своих гостей, - несмотря на теплую, непринужденную смешливость в голосе, он был само воплощение дьявольского лукавства и неземного искушения.
- И что же ты собираешься делать, чтобы твоя гостья осталась довольна? – приняв правила игры, напропалую кокетничала я, едва узнавая себя. Легкий алкоголь, ударивший в голову, разносившийся с кровью по венам, мягкая темнота ночи, полурассеянная тусклым светом фонарей, и любовь всей моей жизни из плоти и крови, соблазняющий меня одним лишь своим бездонным взглядом, стирали границы приличий и ввергали меня в бушующий омут порока, чему я не особо стремилась сопротивляться. ЛуХан же, не сказав ни слова, резко стащил меня со скамейки и без колебаний сжал в тесных, распаленных объятиях, гипнотизируя своими сверкающими и чернильными, как черный жемчуг, глазами. Заключенная в кольцо его рук, окруженная его жаркой, мужской силой, я сходила с ума, заживо сгорая в пожаре нашего обоюдного притяжения, забывая, как дышать, как думать, как чувствовать что-то иное.
- Я о тебе позабочусь, Сю Ли. Непременно, - низко, хищно прохрипел ЛуХан и, не дав мне ответить, прижался ртом к моим губам в яростном, властном, возбуждающем до дрожи поцелуе, заслонив собой весь мир. Его обжигающие уста, лишая воли, требовательно лаская, завлекая и подчиняя, с жадностью разомкнули мои трепещущие губы, и сердце мое встрепенулось, громыхнуло и, словно взбесившееся, пустилось вскачь, грозя разломать ребра. Стремительно нарастающая страсть закрутила меня в сумасшедшем, бурлящем вихре, и я всем телом припала к ЛуХану, вцепилась слабеющими пальцами в его плечи, словно утопающая, отзываясь на его ласки со всем своим беспомощным пылом, тоже целуя его. А когда его губы, оторвавшись от моего рта, одурманивающе скользнули вниз, прокладывая цепочку коротких, но чувственных поцелуев на моей шее, и руки, неимоверно горячие, способные, казалось, скрытым пламенем прожечь насквозь ткань моего платья, алчно стиснули, тронули, обласкали все мое тело разом, я заметалась, забилась, загорелась будто в болезненной, неизлечимой горячке. У меня вырвался нечаянный, жалобный стон, и я, упиваясь мощью ЛуХана и острым наслаждением, от которого мучительно пульсировала каждая жилка моей плавящейся под его напором плоти, остервенело, беспорядочно зашарила руками по его плечам и спине, в этот миг больше всего на свете всей душой ненавидя распроклятую броню из дорогой одежды, что, насмехаясь, мешала мне коснуться его восхитительной, плотной и гладкой, как сатин, обнаженной кожи.
Неожиданно его палящие поцелуи, в которых я умирала, иссякли, вечерний бодрящий холодок стал остужать мою разгоряченную кожу, рассеивая туманный, багровый морок страсти, и я, начиная приходить в себя, с немалым удивлением обнаружила, что пиджак ЛуХана уже брошен на скамейку, а я сама полулежу на нем с высоко оголенными задравшимся подолом ногами. А ЛуХан… Он рывком отстранился от меня, отстраивая между нами подобающее расстояние, без намека на прежнюю близость. На глаза у меня навернулись непроизвольные горькие слезы, и душа вмиг окоченела, заледенела, захолонула от всплеска мучительно щемящих чувств: обиды и досады, страха и разочарования. Но когда я увидела, как быстро затухает на его лице дикое, безумное выражение, а в глазах разгорается холодное пламя раздражения словно на самого себя, на сердце у меня отлегло. Мы едва не сошли с ума прямо здесь, железная, несокрушимая воля ЛуХана в который раз безнадежно изменяла ему. И причиной тому была я. Умиленное, согретое изумление всколыхнулось во мне, и я не смогла подавить упрямую, торжествующую улыбку, возникающую при чудесной мысли о том, что я тоже способна заставить ЛуХана потерять над собой контроль. Не давая его подспудному гневу выплеснуться наружу, я подкатилась к нему вплотную, обвила его шею руками и, прерывисто задышав ему прямо в губы, залопотала что-то неразборчивое, путаное, бессвязное, будучи совершенно без ума от подступившего к сердцу ликования. Рассудок мой безнадежно помутился от роковой близости ЛуХана, и я, будто осатанев, с алчностью зарывалась ладонями в его волосы, наслаждаясь их густотой и прохладной шелковистостью, готовая идти с ним до самого конца…
И когда ЛуХан уверенно взял меня за руку, чтобы повести отнюдь не обратно в ресторан, я сквозь темное марево своего хмельного забытья не без воодушевления поняла, что теперь назад пути нет и не будет.
Дорогу я помнила смутно и расплывчато, витая где-то между небом и землей, и из бездны обуревавших меня нежных чувств я выплыла на краткий миг, опамятовавшись, лишь когда мы с ЛуХаном уже, не держась на ногах, рухнули на огромную мягкую постель в его комнате. Приподнявшись на локтях, он внушительно, неудержимо навис надо мной, являя во всем блеске свою чуть устрашающую, демонски знойную и величественную красоту: взъерошенные волосы, буйный, горящий взгляд, полный иссушающей, клокочущей жажды, и лицо, пылающее таким неистовым внутренним огнем, что у меня круто захватило дух и жарко забилось сердце. Полы расстегнутой рубашки только маняще разошлись на его груди, а мне уже не терпелось провести руками по гладким, литым мышцам, обтянутым матовой, снежно-белой кожей, и только дотронувшись до ЛуХана, я напрочь задохнулась от влюбленного восхищения и окончательно потеряла голову. Опьяненная безрассудной любовью и желанием, теряя себя, я безропотно, с сокровенной отрадой растворялась, изнемогала, таяла в объятиях ЛуХана, пока его источающие жар руки искусно, со знанием дела блуждали по моему телу, не пропуская ни единого клочка, и дивное, сладко-медлительное блаженство, от которого меня насквозь прошивало непрерывными ударами тока, было до того всепоглощающе безмерно и велико, что, казалось, эти умелые пальцы осыпали ласками не кожу, а напрямую самые мои чувствительные, тонкие, оголенные нервы. И я, не имея сил выдержать эту сладостную муку и вспыльчиво молясь лишь о том, чтобы она длилась вечно, бесновато ворочалась на постели и, как одержимая дьяволом, то бешено хваталась за простыни, сжимая их в кулаках до характерного треска ткани, то без удержу цеплялась за обнаженные плечи ЛуХана, глубоко вонзая ногти в его кожу. Тяжелое, шумное дыхание его опаляло мою шею, ЛуХан что-то порывисто, глухо шептал на китайском, и я, не разбирая ни единого слова, только лихорадочно, словно ополоумев, наслаждалась приглушенными, будоражащими кровь переливами его голоса.
И когда вся его сокрушительная, ненасытная, мужская сила проникла в меня, заполнила без остатка, взорвалась тысячью солнц, я, распавшись на мириады осколков, провалилась, как в пропасть, в это сладострастное, чарующее безумие, и тут же мне чудилось, что я, окрыленная, взмываю ввысь, несусь, лечу куда-то в неземные, расцвеченные крупными, яркими звездами, дали, сквозь темноту, теплую, сводящую с ума и обволакивающую… «Хань!», - непрестанно громыхало у меня в ушах. «Хань!» - неуклонно билась в моей голове единственная разумная мысль. «Хань!» - истошно кричало мое мятущееся сердце, исходившее счастливыми слезами. Хань. И больше ничего и никого не существовало.
Когда утром меня настигло растерянное и расслабленное пробуждение в пустой остывшей постели, ЛуХана возле меня не оказалось, и, возможно, спросонья я могла даже подумать, что все произошедшее ночью привиделось мне в диком, прекрасном сне, но богатая обстановка чужой комнаты, несравненная, истомная усталость и сладкая боль, разливающиеся по моему телу, на котором не было даже нитки, услужливо напомнили о вчерашней головокружительной, всеобъемлющей страсти, отнюдь не бывшей плодом моего нездорового воображения. Закусив губу, я залилась краской до корней волос и дрожащими руками натянула одеяло до самого носа, ощущая, как ноют нагретые щеки от прилива горяченной крови. Свежая, взбудораживающая память о чистом, ничем не замутненном наслаждении, которым щедро одарил меня ЛуХан, увлекала меня, заводила, заставляла конвульсивно трепетать от восторга. Никогда раньше не знала я такого самозабвенного, жгучего, бурного упоения и думать не смела, что способна когда-нибудь его познать. Сердце мое, как оголтелое, тяжело прыгало в груди от счастья, сбивая дыхание, а на глаза наворачивались горячие радостные слезы - ЛуХан любит меня, непременно любит! При одной мысли, что скоро мне предстоит встретиться с ним при ясном свете дня, меня обдало обжигающим жаром волнения, перемешанного со слабым смущением и удовольствием.
Сгорая от любопытства и трепетного предчувствия приближающегося волшебства, я, не посчитав нужным сдерживать свое задорное стремление быстрее увидеть ЛуХана и узнать, что он скажет мне после нашей сказочной ночи, второпях соскочила с кровати и взялась собирать свои вещи, в беспорядке разбросанные по всей комнате. Не без труда застегнув на спине молнию своего праздничного, чуть помятого китайского платья и разодрав пальцами всклокоченные спутанные волосы, я примостилась на низком подоконнике и, извлекши из своей крохотной сумочки салфетки и минимальный набор косметики, который я догадалась захватить с собой, приступила к поправлению остатков несмытого вчера вечером макияжа. Приведя себя в более-менее божеский вид, я поспешно покинула спальню ЛуХана и отправилась на поиски его самого. В огромном особняке торжествовала безжизненная, стойкая, плотная тишина, будто поселившаяся здесь навечно. Потеряв счет времени, озадаченно плутала я в бесконечном, причудливом сплетении коридоров и комнат, не столкнувшись ни с единой живой душой, пока чудом не добралась до кухни, где и была с лихвой вознаграждена за все свои старания и ожидания.
ЛуХан стоял у кухонного стола, вполоборота ко мне, играючи, но не без должного уверенного мастерства колдуя над завтраком. Изумленная и очарованная, я, не в состоянии справиться с собой, увлеченно, несдержанно прошлась взглядом по его ладной, стройной фигуре и, дрожа от нетерпения, облизнула пересохшие губы. Внезапная вспышка пронзительного, раскаленного добела вожделения оглушила меня, кинула в жар и едва не повалила с ног. Будто ощутив пламя, искрами разлетающееся от меня, ЛуХан спокойно обернулся, и соблазнительные губы его изогнула игривая, хитроватая улыбка.
- Любуешься, Сю Ли? – в его потеплевших глазах сверкнул озорной вызов, и он вальяжно и грациозно развернулся всем телом ко мне, с подчеркнутой угодливостью демонстрируя себя во всей красе. Распахнутая на груди рубашка не скрывала ничего, и от вида его почти что нагого, крепкого и влекущего торса меня затрясло, как в лихорадке.
- Я же уже все видела, - сглотнув и насилу сладив со своим непокорным, подрагивающим от возбужденной горячки голосом, нарочито невинно бросила я, решив не уступать ему в остроумии.
- Уверена, что все? – лениво приподняв одну бровь, осведомился ЛуХан, одним незатейливым ловким поворотом свернув наш разговор за более опасный, крутой поворот, и, преисполненный самого бравого, насмешливого, невиданного превосходства, не теряя времени, вихрем надвинулся на меня, без усилий беря в плен мое тело, мои мысли, мое сердце. Он всего лишь нежно обхватил руками мое лицо, всего лишь склонил голову ниже, стирая ненавистные мне сантиметры расстояния между нами, всего лишь, обещая греховное, лакомое блаженство, искусительно щекотал мои губы своим дыханием, а я уже, обезумев и без боя сдавшись на милость победителя, поднялась на цыпочки, томно прикрыла глаза и неистово тянулась к нему всем своим существом, с жаром моля о поцелуе. Острое, приторно сладостное предвкушение бушевало лесным пожаром, ревело, пожирало меня изнутри.
- Мне еще есть, что показать тебе. Но не сейчас, Сю Ли, позднее, - мягкая теплота в голосе ЛуХана, приправленная самой крошкой излюбленной насмешки и легкой ноткой сожаления, растопила, как лед, досадное разочарование, постигшее было меня от несбывшегося, такого желанного поцелуя. Стараясь утихомирить взвившуюся в душе, чувственную бурю и напустить на себя мирный, безмятежный вид, я глубоко вздохнула, заставила себя медленно и торжественно сесть и, пока ЛуХан ставил передо мной тарелки с горячим, аппетитно пахнущим омлетом, булочками и тостами, озвучила вопрос, мучивший меня во время моих изматывающих скитаний по этому пустынному, помпезному дворцу:
- А где все?
- Отец распустил всех слуг в честь своего дня рождения. Великий праздник. А сам, наверняка, у своей любовницы. Да и у СеХуна есть, где переночевать.
После отменного, сытого завтрака ЛуХан по дороге в компанию своего отца, не задавая вопросов и не принимая никаких возражений, подбросил меня до общежития. На протяжении всего пути, долгого и петлистого, он, одной рукой свободно, виртуозно управлялся с ведением автомобиля, другой же неутомимо в хозяйских, крепких и нежнейших тисках сжимал мою ладонь. И не думая отнимать руки, я замирала, дрожа, млела любовью и изнывала в неге от каждого скользящего поглаживания его пальцев по моей кисти.
- Я заеду за тобой в восемь, - невозмутимо сказал ЛуХан, нажимая на тормоз. Из бокового окна главный вход в мой временный дом предстал как на ладони.
- Это что, свидание? А если я тебе откажу? – шаловливо ломаясь, манерно, заигрывающе пригрозила я.
- Не откажешь, - наградил он меня блеском своей ласковой, понимающей и вместе с тем страшно довольной и коварнейшей улыбки, будто давно и без особого труда разгадал мой самый большой секрет. И словно в доказательство своих слов, ЛуХан победоносно притянул меня к себе и на прощание, сладко раздразнивая, легонько, но не менее опьяняюще тронул губами мои губы, являя во всей мощи свою чудодейственную, всепокоряющую власть надо мной. Не имея никаких намерений противиться, я тут же податливо обмякла, ослабела, разнежилась, вдохновенно впитывая его невесомые ласки, с готовностью принимая все, что он мог дать мне.
Чувствуя себя несказанно, безраздельно осчастливленной, я выпорхнула из машины ЛуХана и долетела, будто на крыльях, до своей одинокой комнаты, где мне было суждено в неуемном нетерпении считать минуты до того волнительного, долгожданного момента, когда ЛуХан вновь возвратится ко мне. Приняв душ и закутавшись в халат, я плюхнулась на неразобранную постель и глупо, лучезарно заулыбалась во весь рот, вовсю утопая в блаженстве сумасводящих, восторженных воспоминаний, когда в мои светлые, мечтательные мысли бесцеремонно вторглась веселая трель телефона, возвестившего о входящем звонке. Номер был мне незнаком, зато голос звонившего – скрипучий, надорванный и изнуренный, как у старого, изможденного смертельной болезнью, человека, - узнать не стоило ни малейшего труда.
- СунХи, знаю, ты не рада меня слышать, но мне просто больше некому позвонить.
- В чем дело, Ифань? – не сумев до конца побороть в себе растравленное недовольство, сварливо и не особенно вежливо кинула я.
- СунХи, я… я в тюрьме.
Комментарий к Глава 38
* имеется в виду значение прозвища Би Юэ. По преданию, третья из Четырех великих красавиц Китая, Дяочань, была настолько прекрасна, что даже луна скрылась за облаками, так как не смогла сравниться с ее красотой. Дяочань стали называть Би Юэ, то есть Затмившая луну.