~37~
Когда первые потоки сокрушительного изумления, вызванного этими невероятными словами, схлынули, я, все еще не двигаясь, продолжала стоять, как истукан, и смотреть в сияющие глаза Ифаня, но трезвое, холодное, рассудочное понимание уже пришло: после такого пылкого признания ничто не шевельнулось, не дрогнуло, не забилось в моей душе. Кровь не бросилась мне в лицо, сердце не застучало чаще, ладони не вспотели и не затряслись, и даже тлеющего уголька каких-либо чувств не затеплилось у меня внутри. Омо, какая чудовищная ирония! Когда-то, как мне казалось, уже в незапамятные времена, Чон СунХи тут же умерла бы от счастья, предложи ей Ву Ифань ответить на его чувства; теперь же я могла лишь безразлично пожать плечами, нимало не взволнованная и не тронутая его словами. Иначе и быть не могло, ибо метаморфозы, произошедшие со мной, сделали свое дело: прежняя Чон СунХи, или же вернее, Кнопка, канула в небытие, исчезла, растворилась в мире вчерашнего дня, а ее место уверенно заняла другая, Сю Ли, которая абсолютно равнодушна и не испытывает каких-либо чувств к кому бы то ни было, кроме Лу Ханя.
- И как давно ты это понял? – без особого интереса, сухо осведомилась я, во вновь обретенном, уверенном и чуть отчужденном спокойствии непреклонно освободив свою руку от его нервного, отчаянного захвата. Блистающий огонь в глазах Ифаня начал живо затухать.
- Давно, СунХи, - буравя меня немигающим, безысходным взглядом, со всей серьезностью заявил он, и после все его красноречие, льющееся прежде полноводной рекой, исчерпалось до дна, что-то со скрежетом застопорилось; образовалось молчание, тяжелое и угрюмое, наполненное невысказанными словами, тоской и отчаянием. Ифань в напряжении ждал от меня ответа, но я решительно не собиралась ни в чем ему помогать.
- И, - вздохнув, первым, с видом побежденного нарушил тишину он, верно, потеряв всякую надежду получить от меня малейший отклик, - когда я увидел тебя рядом с этим оленем…
Меня обдала жаркая волна гнева, вмиг спалившего дотла и бледную тень зародившихся было жалостливых, покровительственных чувств по отношению к Ифаню. Подумать только, он раскрыл глаза и соизволил разглядеть во мне девушку, лишь когда на меня обратил внимание другой парень!
- Ах, вон значит, в чем дело! – вне себя от бешенства, разъяренно усмехнулась я и, начисто лишенная самообладания, неприязненно, агрессивно ткнула в него пальцем.
- Просто твое эго взыграло, что ЛуХан отобрал у тебя преданную собачонку!
Ифань судорожно затряс головой и запротестовал с пеной у рта:
- Нет, СунХи! Все не так…
- Умолкни, Ифань! Все именно так! Раньше ты на меня и не смотрел даже, ты просто использовал меня, приберегал, как запасной вариант, встречался с ДжуХён, прекрасно зная о моих чувствах к тебе, и теперь имеешь наглость врать мне в лицо и бросаться такими словами?! – не считая нужным сдерживаться, разгорячившись, истошно исторгала я из себя обвинение за обвинением, предпочитая смотреть сквозь пальцы на кривящееся будто бы от жуткой боли лицо Ифаня
- Неужели так боишься потерять забавную игрушку из-за ЛуХана?
- Я не отрицаю, что раньше вел себя с тобой как подонок. Но это было раньше, СунХи! Я не ценил твою любовь, воспринимал твое присутствие в моей жизни, как должное, но это было раньше. Сейчас для меня нет ничего и никого ценнее и важнее, чем ты. Ты – самое дорогое в моей жизни, - заливался соловьем Ифань, но эти пафосные, влюбленные излияния не могли взлелеять во мне ничего, кроме колоссального скептицизма и желания скалисто ехидничать.
- Верится с трудом, - не слишком любезно, крайне язвительно отозвалась я.
- А своему ЛуХану веришь, не так ли? – обозленно, но не без унылой горечи в голосе рыкнул Ифань.
- Неужели ты не видишь, что он просто использует тебя, чтобы подобраться ко мне. Ведь он прекрасно знает, что никого дороже тебя у меня нет.
Оставшись непоправимо глухой к его милым взываниям, я свирепо ухмыльнулась и, ощетинившись, как кошка, готовящаяся к нападению, легко швырнула ему в лицо новый, жесткий, нелицеприятный упрек:
- Тебя послушать, так я годна только на то, чтоб мной всегда пользовались!
Все лицо Ифаня пошло бледно-розовыми пятнами, он виновато, обреченно повесил голову и как-то неуклюже сжался, сконфуженный и немало уязвленный. Заранее предвосхитив готовые прорваться наружу очередные его горячие покаяния, я быстро, твердо заговорила, снизойдя до некоторых объяснений:
- Нет, Ифань. Все это давно не имеет смысла. Потому что настоящий убийца уже найден.
- Найден? – открыто изумился Ифань.
- Неужто тот ищейка постарался? И кто же убийца?
- Да. Ее отчим.
- Отчим? Ты шутишь, что ли? – недоверчиво, с нервным смешком переспросил меня безоглядно обескураженный Ифань. Поморщив нос, я скупо, недовольно мотнула головой:
- Нет. Так что ЛуХан больше не будет мстить.
- СунХи, опомнись! – отчаянно возгласил Ифань, оживившись, мигом придя в себя, точно имя ЛуХана могло ужалить или обжечь. - Он все это затеял с одной-единственной целью. Неужели ты веришь, что он тебя полюбит? Даже если и так и он все же отступится от мести, он просто выбросит тебя на помойку за ненадобностью.
- Ни черта ты не знаешь! Думаешь, я стану тебя слушать? – оскалив клыки, зашипела я, всеми фибрами души сопротивляясь и не желая и на миг облекать доверием эти ужасные утверждения, уже сейчас хлестнувшие мое испуганно и больно дернувшееся сердце тысячью розог.
- Вряд ли, - раздосадованно, пессимистично согласился со мной Ифань. - Я уже давно заметил, что ты настроена по отношению к нему очень серьезно. А особенно в тот самый день, когда мы о многом говорили, и ты, СунХи, так яростно защищала его от меня, - его голос сочился холодным ядом уничижительного презрения и такой испепеляющей ненависти, что я невольно поежилась, - а на следующий день, когда я подошел к тебе и снова попытался убедить в обратном, ты была готова вцепиться в меня когтями и еще и уверяла, что у вас все серьезно…
Ифань продолжал что-то говорить, но я, оглушенная, уже ничего не слышала – все сущее заслонил собой всплывший в памяти, будто вытолкнутый на поверхность мощным ударом, наш с Ифанем короткий, воинственный диалог, после которого я прочно укрепилась в мысли, будто бы он стал свидетелем моего с ЛуХаном поцелуя, того самого, памятного, греховно сладкого, произошедшего в темной пустоте университетского коридора. Смятенные, бурные подозрения вкрались в мою душу, и я, переволновавшись, сгорая от беспокойного, жадного нетерпения, поторопилась их проверить:
- То есть ты тогда злился только из-за этого?
- А разве этого мало? – вспыхнул он. Меня словно ушатом холодной воды окатило с головы до ног, и я, обезумев, чуть не охнула в голос от посетившего меня потрясающего озарения: не видел Ифань того поцелуя, нет! Будь это так, весьма маловероятно, что сейчас он бы стал с такой враждебной неприязнью разглагольствовать о подобных мелочах, которыми, без сомнения, являлись в сравнении с поцелуем мои слова. Раз уж этакие пустяки смогли довести его до белого каления, то едва ли он умолчал бы о поцелуе, проступке куда более серьезном и страшном в его глазах. И все это означало, что не видел он ровным счетом ничего, как я в ту пору тревожно накрутила себе в голове, предавшись грусти и отчаянию. Тогдашние мои сумасбродные подозрения не имели под собой никакой почвы; и от мысленного смакования неоспоримого факта, что ЛуХан не вынашивал расчетливо свой дежурный мстительный план и добился от меня поцелуя лишь потому, что сам этого хотел, у меня невыразимо потеплело на сердце, словно овеянном и согретом веселым, душистым, живым дыханием весны.
- СунХи, послушай, он тебе не пара. Не пара. Если бы не он, между нами все было бы по-прежнему, - голос Ифаня превратился в мягкое, увещевающее, сладкоголосое пение, которому я внимала вполуха, отрешенно и безразлично, словно будучи сторонним, отнюдь не заинтересованным наблюдателем. Его быстрый, ласковый, полный мольбы шепот проникал в мое сознание, но не оставлял ни малейшего следа в моей душе, как капли дождя, стекающие по стеклу.
- Если бы ты только знала, как я хочу, чтобы ты снова называла меня Кевином…
Всецело увлеченная мыслями о ЛуХане, закрывшаяся на краткие мгновения от всего мира, я не сразу и будто во сне вновь ощутила ласкающее прикосновение ладоней Ифаня к моей руке и очнулась от этой тяжкой, одурманивающей дремы, лишь когда послышался шорох яростно отодвигаемой больничной шторки. Точно ужаленная, я порывисто отскочила в сторону, но было уже слишком поздно: грозный вид Тао, мрачно зловещего, как сама смерть, заполнившего собой, казалось, весь проем, яснее ясного говорил о том, что от его зоркого взгляда не ускользнула эта легкая ласка. Губы этого мерзкого демона, вылезшего не иначе, как с самого дна преисподней, изогнулись в глумливой, иезуитской ухмылке, и я, словно лом проглотив и внутренне похолодев, задалась пугающим вопросом: а много ли он успел услышать?
- Кажется, время для посетителей заканчивается, госпожа СунХи, - всласть издевался Тао, нарочито медленно, манерно крутя в руках телефон. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы предугадать, каким станет его следующий шаг: только и ждавший удобного случая поквитаться со мной и теперь безумно довольный собой, он не преминет в красках выложить все ЛуХану и тем самым возместить мне свои обиды.
Восседая на переднем сиденье машины, увозящей меня прочь от больницы, в неразговорчивой компании своих телохранителей, я спокойно отринула в уме ту равнодушную прохладцу, с которой я вскользь попрощалась с Ифанем, и поспешила с трепетом нырнуть в омут других, лихорадочно метавшихся мыслей. От убийственной, губительной беспощадности ЛуХана, раскрывшейся вдруг во всем великолепии, у меня на душе кошки скребли. Пусть у него были на то свои причины, пусть он считал, что поступает верно и пусть Ифаня едва ли кто-то назовет невинной жертвой, все же один поступил чересчур жестоко и безжалостно, а другой заплатил слишком дорогую цену за свои прегрешения. Уже столько времени я, безвозвратно ослепленная сиянием ЛуХана, не допускала к себе и тени воспоминаний о том, каким он вошел в мою жизнь, которую твердо намеревался разрушить до основания и неотъемлемой, чуть ли не главнейшей частью которой он стал теперь. Слабая, тихая радость от свежего подтверждения, что ЛуХан давно отказался мстить именно мне, ласково защекотала мои нервы, зажглась согревающим огнем в моем измученном сердце, умерив ненадолго и холодный, мутный страх, и сожаления, и мрачную печаль, что дико когтили и раздирали на его клочки. Невзирая ни на что, исступленно обуревала мою душу неубиенная, пламенная надежда, что ЛуХан дышит мной и не может надышаться, точно так же, как и я им. Оттого-то и признание Ифаня, за которое в свое время я без раздумий продала бы душу дьяволу, свалившееся сейчас, будто снег на голову, не внушило мне ничего, кроме раздражения и тягостной досады. Я не верила в искренность его чувств ни на грош, скорее, все это говорило лишь его попранное самолюбие и снисходительное недовольство собственника от потери личной, приятной безделушки, бывшей всегда под рукой и взирающей на него со слепым, восхищенным обожанием; но даже если на доли секунды вообразить, что каждое слово правдиво и Ифань сыпал признаниями от чистого сердца, о том, чтобы принять его чувства, для меня, преданной душой и телом ЛуХану, не может быть и речи.. - Эй, куда это мы едем? – запоздало спохватилась я, отмахнувшись от неприятных мыслей и заприметив, что движемся мы отнюдь не в сторону университета. Тао, которому принадлежала роль водителя, играя в молчанку, с ехидной усмешкой кивком указал вперед. Остатки глубокой задумчивости слетели с меня, и пейзажи элитного района, по широким улицам которого мы неслись со скоростью ветра, стали узнаваемыми. Через несколько кварталов веером развернется обширная территория, огороженная высоким, непреодолимым забором, и взмоет к небу массивное навершие грандиозного, величественного, из белого камня особняка. Узрев эту ярчайшую, живописную картину в своих мыслях, я уже знала ответ на мой впопыхах заданный вопрос: пунктом назначения был выбран дом О ЛуХана. Одного взгляда на хитроватую, самодовольную физиономию Тао с лихвой хватило, чтобы догадаться, чьему молниеносному доносу и чьему высочайшему распоряжению я обязана своим принудительным визитом сюда. Одолеваемая удрученными предчувствиями, от которых у меня все тошнотворно сводило в животе, я насилу выползла из машины, когда она с заунывным ревом притормозила у гостеприимно открытых ворот, которые тут же грузно захлопнулись за мной, начисто отрезая мне все пути к бегству. Этот оглушительный шум, остро резанувший слух, прозвучал для меня как роковой лязг навечно захлопнувшейся ловушки.
Отступать было некуда, и, набрав в грудь побольше воздуха, я на трясущихся ногах двинулась по каменной дорожке к парадному входу дома. С каждым неуверенным шагом все неистовее колотилось мое сердце, выбиваясь из сил, к лицу приливала горячая, будто вскипяченная кровь, всю кожу обсыпало холодными, колкими мурашками; а впереди, в дверях меня уже ждал ЛуХан, казалось, могший одной лишь своей темной тенью заслонить солнце. Он принял спокойную, по обыкновению чуть надменную позу, но даже с такого расстояния я чувствовала, как он теснил и давил на меня своей крутой яростью и оттого вдесятеро увеличенной, непостижимой силой, еще взнузданной, но готовой обрушиться на меня с минуты на минуту. Его волчий, полный бурливого гнева, взгляд почти обратил меня в пепел. Стук моих каблуков о булыжник казался мне приближающимися раскатами грома в тучах, что сгустились над моей головой. Малодушный страх перед мощью его немилости ледяным кулаком ударял меня в грудь, наполняя сознание цепенеющей мутью, лишая способности здраво рассуждать, становясь будто бы венцом всех моих эмоций. Тревога была сильна, но не настолько, чтобы поглотить без остатка разраставшийся во мне комок других чувств, где сплетались и замешательство, и досада, и негодование, и боль, и непонимание, - чувств, неразборчивых, неугомонных и отталкивающих, бросивших угрюмую тень на мою нежную страсть к ЛуХану. Когда я опасливо, на подкашивающихся от испуга ногах приблизилась к нему, остатки еще не замутненного до конца благоразумия, вереща, предостерегали меня не лезть на рожон и не раскрывать рта раньше времени, но я больше не могла молча нести в себе этот давящий, тяжкий груз рвущихся наружу чувств и не могла ждать первого шага от разгневанного ЛуХана. Силясь принять исполненный достоинства вид, я негромко заговорила, постаравшись выдать свой страх, который я не в силах была ни заглушить, ни сломить, ни запрятать поглубже, за праведную, величавую ярость:
- Ты мог бы хоть раз поинтересоваться моим мнением. Я не твоя рабыня, чтобы вот так тащить меня… - отыскав на дне души тинистый осадок от ощутимо кольнувшего меня, пренебрежительного отношения, с которым ЛуХан беззастенчиво вертел мной, как хотел, высокомерно взбунтовалась я было, но в один миг его острый, как наточенный нож, дико вспыхнувший взгляд, прожегший меня будто огненными всполохами насквозь, крепко-накрепко сковал мне язык. Удерживая меня во власти своего бешеного взора, как в железных цепях, ЛуХан, не повышая голоса, вкрадчиво угрожающим тоном отвесил короткое предупреждение:
- Не старайся разозлить меня еще больше, Сю Ли.
Крупно вздрогнув от неожиданности, я умолкла, стиснув свои заледенелые пальцы так, что они захрустели, и с испуганной, молчаливой покорностью, боясь умножить ярость ЛуХана новыми пререканиями, отправилась вслед за ним в странствие по бесчисленным, просторным коридорам этого богатого дома. Онемелое, грозовое, гнетущее молчание сопровождало нас, щедро подпитывая волнения и тревоги в моей душе: от этой тяжелой, стеклянной тишины, в которую погружался весь дом, будто вымирал, и от неутихающего гомона моих беспокойных раздумий у меня оглушительно звенело в ушах. При одной лишь мысли о том, какую разрушительную, необузданную силу несла в себе свирепость ЛуХана, уже начавшего терять последнее терпение, все внутри у меня натужно скрипело, перекручивалось, обрывалось, а от всесокрушающего напряжения, свинцом влившегося в мои мышцы, я задыхалась и едва могла передвигать одеревеневшие ноги. Излучающий жгучую ауру непререкаемой властности и боевой решимости, ЛуХан, не зная и тени колебаний, привел меня в тот самый кабинет, где когда-то мы с СеХуном доводили до завершения нашу скользкую аферу с делом Лун Сяо Цинь. Здесь, в этой роскошной, мужественной обстановке, чуть смягченной деликатным, тускловатым светом низких новомодных ламп, я пронизывающе, обостренным наитием души ощущала свою полнейшую беспомощность и необоримое смущение, отнюдь не прибавляющие мне выдержки. Двери закрылись с резким, фатальным стуком, окончательно и бесповоротно оставляя меня наедине с ожесточенным ЛуХаном.
- Присаживайся, - неумолимым, деспотичным тоном римского тирана распорядился он.
- Я постою, - пугливо заартачилась я из чистого нежелания позволять ему подавлять меня своим ростом и грозной силой.
- Не хочу показаться негостеприимным хотя бы сейчас. Садись, Сю Ли! – осатанело громыхнул ЛуХан, более не церемонясь. Встрепенувшись и тяжело сглотнув, на этот раз я, получившая крепкую острастку, не посмела не повиноваться и с медвежьей ловкостью, пыльным мешком рухнула в удобное, большое кресло, напротив массивного письменного стола. Сам ЛуХан небрежно присел на край столешницы и обвел меня всю с головы до ног внимательным, цепким, огненным взглядом. Я невольно отвечала ему тем же: с опаской, но не отрываясь, в упор глазела я на него, узнавая и не узнавая. Одетый в тот же костюм, что и сегодня днем, во время нашей недолгой встречи, вольготно расположившийся в вальяжной, непринужденной позе, ЛуХан казался абсолютно спокойным, безучастным и невозмутимым. Но его внешняя, трещащая по швам, напускная сдержанность уже не могла ввести меня в заблуждение: неаккуратно растрепанные волосы, словно он не раз нервозно запускал в них пятерню, некая напряженность, чувствовавшаяся во всем положении его тела, выражение бешеной, кипящей ярости на его гордом лице, почти вытеснившее бесстрастную, лишенную всяких эмоций маску – все это прямым текстом кричало о том, что извечное, хваленое, непоколебимое самообладание О ЛуХана на этот раз круто изменило ему.
- Я жду, - сердито, нетерпеливо, не допуская и не принимая никаких возражений и уклонений, уведомил меня он.
- Ч-чего? – огорошенно переспросила я, насторожившись.
- Объяснений, - рыкнув, язвительно пояснил ЛуХан. – Для начала.
Чуть не подскочив на месте, я, покоробленная и возмущенная этим грубым, нещадно циничным тоном, будто ударившим меня наотмашь, переступила в какой-то момент через свой страх и ничтоже сумняшеся, вызывающе подала голос:
- А, может, это ты мне кое-что объяснишь? – и, издевательски подражая его манере, колко, ядовито отчеркнула я последнее: - Для начала.
Став темнее тучи, ЛуХан совершил резкий, мгновенный выпад, как кобра при нападении, и зловеще склонился надо мной, опершись на подлокотники кресла по обеим сторонам от меня. Его глаза оказались близко-близко, прищуренные, но огромные, полыхающие дьявольским, черным огнем. Душа у меня мигом свинцовой тяжестью ухнула в пятки, вся моя сиюминутная спесь лихо смялась и сдулась, как проколотый воздушный шарик; мне, едва удержавшейся от боязливого порыва забиться в угол, вновь стало страшно от собственной слабости и силы ЛуХана, неукротимой, горячей и будто возросшей в разы.
- Уверена, что хочешь этого? – сурово процедил он, почти не размыкая губ, и этот простой вопрос напрочь вышиб почву у меня из-под ног. Уверенность моя, как по команде, спешно пошла на убыль, и я, словно воды в рот набрав, бестолково и обескураженно молчала, не зная, что ответить ему и самой себе.
- Ну что ж, спрашивай, Сю Ли, - выпрямившись, ЛуХан с неподражаемой грацией хищного зверя занял прежнюю позицию и, выказав едкую галантность, сделал отрывистый приглашающий жест.
- Ифань сказал, что ты… с твоей подачи… ты… - кое-как собравшись с духом, растерянно путалась я в словах, ломая голову, как правильно и дипломатично выразить то страшное знание, которым недавно поразил меня, как громом, Ифань.
- Я что? Помог ему подлечить больную голову? – насмешливо вскинув одну бровь, с холодной, желчной учтивостью закончил за меня ЛуХан.
- Ты даже не отрицаешь?
- Даже и не собирался.
- И ты… ты так спокойно говоришь об этом? – ахнула я, ошеломленная наповал его несокрушимым преспокойным хладнокровием и клыкастой ироничностью.
- А чего ты ждала от меня? – свысока бросил ЛуХан. - Заламывания рук? Рыданий?
- Нет, но…
- У меня нет причин жалеть о содеянном.
- Ну почему ты так себя ведешь? – не сдерживая чувств, сорвалась я, почти переходя на крик и чуть не плача от отчаяния, захлестнувшего меня от одной устрашающей мысли, что мне ни за что не пробиться сквозь его массивную, непроницаемую, как чешуя металлического дракона, броню.
- Ты же прекрасно видишь, что натворил. Ты сломал абсолютно невиновному человеку жизнь из-за своей жажды мести, ничего не видя и не слыша! Неужели в тебе ничего не екает?
Не позаботившись дать ответ, ЛуХан с силой оторвался от стола и, вновь нависнув надо мной мрачной гранитной скалой, угрожающе сверкнул побелевшими от ярости глазами.
- Решила сделать из Ву Ифаня самую несчастную жертву на свете? И даже простила то, что он напал на тебя?
- Он был не в себе из-за наркотиков, - беспомощно объяснила я.
- Ну разумеется! – ЛуХан скривил губы в дьявольски презрительной, саркастической усмешке. - Да будет тебе известно, Сю Ли, что эти вещества не могут вызвать у человека агрессию, если на то нет склонности изначально. Что ты на это скажешь?
Влет обезоруженная этим логичным утверждением, я не сразу нашлась, что сказать в ответ.
- А может, ты мне ответишь, - с самым претенциозным, зло насмешливым видом продолжал железной хваткой удерживать поле боя ЛуХан и топтать себе под ноги все мои немые убеждения и контраргументы, - что ему мешало послать меня вместе с волшебными таблеточками куда подальше и отправиться в клинику лечиться? Что, кроме собственной глупости и тщеславия?
Сбитая с позиции и растерянная, поникнув, я оторопело безмолвствовала: и на этот раз крыть было нечем.
- Ты… ты знал, на чем сыграть, - после непродолжительного молчания, все же, запнувшись, с горечью, расстроенно упрекнула я его и тем самым окончательно разбудила в нем зверя. Нагнувшись еще ниже, ЛуХан со скрипом свирепо сдавил пальцами кожаную спинку кресла над моим плечом; желваки остервенело заиграли под кожей, и таким гневом, одичалым, безудержным, пылающим, словно лесной пожар, заблистали совершенные черты его побледневшего, в котором не стало и кровинки, лица, что я едва не захлебнулась лихорадочным, испуганным вздохом. Загнанная в ловушку, дрожащая и объятая страхом, я рывком отодвинулась как можно дальше, вжалась спиной в кресло в слабой и наивной попытке избежать столкновения с его налитой вызверившейся мощью, грозившей вот-вот легко расплющить меня, как маленькую игрушку.
- Вздумала оправдать его всеми правдами и неправдами? – взбешенно прогремел ЛуХан, доведенный до предела. - Какого черта, Сю Ли? Ты что, до сих пор что-то чувствуешь к нему? После всего! – самый звук его хлесткого голоса будто бы физически вышибал, вытряхивал, выматывал из меня всю душу, хотя ЛуХан даже ни разу не дотронулся до меня и пальцем.
- Нет! Нет, конечно же! – насмерть перепуганная, пораженная, почти лишившаяся дара речи, тем не менее в сердцах, отчаянно вскрикнула я. Ифань, чувства к которому уже давно были вытолкнуты, изгнаны, выжжены из моей груди, волновал меня в последнюю очередь, я вмешалась и затеяла этот взрывоопасный и тяжкий разговор лишь по одной-единственной причине: сердце мое болело смертельной тревогой за ЛуХана, за его израненную душу, погруженную в темную бездну, опоенную самой ядовитой и погибельной жаждой, которая без труда могла утянуть на дно и его самого, и мои чувства к нему.
– Он мне безразличен, абсолютно!
Неожиданно мои слова, которые я выпалила на одном дыхании, не кривя душой, помогли усмирить безрассудный гнев ЛуХана. С грациозной, бравой легкостью встав во весь рост, он прекратил свое воинственное наступление, восстановил между нами подобающее расстояние и теперь сверху вниз безо всякой злобы, пристально рассматривал мое лицо. Суровая ожесточенность, сквозившая в каждом его жесте, ослабла, черты лица потеплели, оттаяли, а в глазах, распахнутых и просветлевших, стрелой промелькнуло нечто сродни облегчению. Воодушевленная этим внезапным успехом, я в запале предприняла еще одну попытку настоять на своем и достучаться до наглухо закрытого сердца ЛуХана, заговорив тихо, мягко, но настойчиво:
- Но, ЛуХан, ты поступил слишком жестоко, и ты сам должен это понять, а потом…
- Если вы оба ждете моего раскаяния, то зря, - без церемоний оборвав меня на полуслове, жестко отрубил ЛуХан с каменным лицом, на глазах принявшим былое, бездушное и непримиримо высокомерное выражение; от этой мгновенной, убийственной перемены что-то надсадно и туго сжалось у меня в груди.
- Я, так и быть, оставлю его в покое, и этого будет более чем довольно.
Возмущенная до глубины души его царским деспотизмом и несгибаемым упорством, которые ничем не урезонить, я вспыльчиво вскинулась, хмуря брови, готовая сию же минуту разразиться очередной негодующей тирадой, но ЛуХан умело опередил меня:
- Хотя, видят боги, сейчас я бы с большим удовольствием придушил его голыми руками, - недобрым, переполненным ненавистью, шепотом рявкнул он, обращаясь будто бы к самому себе.
- Что? Почему сейчас? – замерев, в боязни и нетерпении спросила я, уже снедаемая страстью самых смелых, волнующих догадок, которые решительно стесняли мое дыхание.
- Потому что он опять залез в твою душу. И потому что касался тебя.
Ошарашенно округлив глаза, я против воли, лихорадочно подхватилась на ноги, точно обожженная, и тут же едва не бухнулась обратно, с трудом держась прямо от ужасного тягучего бессилия, навалившегося на меня приливной волной. Настигшее меня, оглушающее озарение, воссиявшее, как разряд молнии, слепящим светом, пронзило мне сердце, и внезапно я, словно чудом прозрев, без усилий, легко и просто раскусила, чем была продиктована неразумная, безмерная бушующая ярость ЛуХана, которой щедро пропитывалось каждое сказанное им слово. Он вел себя, как истинный ревнивец. Точно так же он держал себя на празднике Каннын Дано, но тогда даже попытаться всерьез принять на веру то, что ЛуХаном управляло не что иное, как элементарная ревность, было для меня немыслимо и неосуществимо. Склонив голову набок, я глядела на ЛуХана другими глазами и замечала взблески мальчишеской растерянности на его лице, которую я уже видела однажды и от которой у меня вновь натужно, больно защемило сердце. За его несдерживаемой, бурной яростью прятались тщательно замаскированные отчаяние и страх потери, так хорошо знакомые мне самой. «Вот! Вот почему он продолжал не подпускать меня к Ифаню, - импульсивно работали мои прояснившиеся, будто осененные солнечным светом, мысли, - чтобы не узнала я ничего: ни о мести, ни о чувствах Ифаня. Чтобы отрезать мне все пути возвращения к нему». Переполошившись, в безотчетном порыве поспешив опровергнуть эти его нелепые страхи, я шагнула ближе и, отважно заглянув ЛуХану в глаза, произнесла, не лукавя, со всей твердостью, на которую была способна:
- Я не хотела этого допускать. И он ничего не значит для меня.
- Он же…
- Хань! Хватит, пожалуйста! Забудь о нем, - схватившись обеими руками за рукав его рубашки и чуть не разодрав ткань в клочья, взмолилась я горячо и отчаянно. И так много пылких слов безудержно просились наружу, рвались у меня из души, что жаждала и горела осадить ЛуХана просьбами забыть и оставить в прошлом все его кошмары наяву, но вслух я, разом растеряв все силы и речистость, смогла лишь тихо и изнуренно выдавить:
- Как это сделала я.
И словно целую вечностью ЛуХан, не шелохнувшись и сдвинув брови, сосредоточенно, пытливо всматривался в мое лицо, вселяя в меня глухой страх своим долгим сумрачным молчанием, которое порождало целую вереницу дурных, пугающих, сводящих с ума предчувствий, прежде чем неожиданно с мягкой силой притянул меня к себе и сгреб в крепкие, жадные объятия, разом освободив мою душу от оков ледяного, ноющего испуга. Уткнувшись носом ему в грудь, я робко обняла его в ответ и невольно прикрыла глаза, напропалую тая от приятной тяжести его ладоней на моей талии и позволив себе сполна вкусить радость от той мысли, что я воистину стала дорога ЛуХану. Сердце мое смягчилось, блаженно затрепетало, разнежилось, будто оглаженное теплыми, ласковыми руками. И пышным цветом зацветала, песней разливалась во мне жаркая, светлая, изгоняющая мрак надежда, что моя сумасшедшая, неугасимая любовь сможет принести исцеление душе ЛуХана, отравленной ядом ненависти и непримирения. Быть может, безнадежно разомлевшая в его руках, не помня себя от счастья, лишь тешила себя пустыми чаяниями, не имевшими ничего общего с действительностью, но, несмотря ни на что, даже подумать о том, чтобы отказаться от ЛуХана, было выше моих сил; и я всем сердцем исступленно желала верить, что хороший человек, по-своему способный на заботу, слабости и беспомощность, живущий в ЛуХане, но запрятанный глубоко-глубоко, не проиграет его внутренним жестоким демонам, ибо в противном случае я потеряю своего Лу Ханя навсегда.