~36~
В своей жизни мне не раз приходилось слышать, что время лечит, уравновешивает, расставляет все по своим местам, но те несколько дней, серых, пустых, тянущихся, как резина, без ЛуХана, что я провела, будучи фактически – если опустить те три досадные обстоятельства, бродившие за мной тенью - предоставлена самой себе, вовсе не помогли мне разобраться в хаотичной, беспорядочной груде моих взбаламученных мыслей и чувств. Июль с быстротою молнии сдвигался к середине, все свои экзамены я уже сдала, сдала с горем пополам, ибо меня постоянно что-то отвлекало от подготовки, да и не видела я особой нужды продолжать грызть гранит юридической науки; до официального завершения университетской сессии оставалось чуть больше недели, и все это вкупе знаменовало для меня не самые утешительные новости: выселение из общежития на летние каникулы и, как следствие, туманное и мрачно пугающее будущее, зависящее от решения адвоката Кана, который непременно отошлет меня куда подальше. Но все эти опасения были легким булавочным уколом по сравнению с неугомонными переживаниями и неутихающими эмоциями, что всколыхнули во мне последние события. Теперь, когда детектив Ким обнародовал имя настоящего убийцы Лун Сяо Цинь, где-то в самой глубине моей души глухо забрюзжало чувство вины. Перед Ифанем. Очевидно, я была неправа, уверенно считая его преступником и упорно не желая прислушиваться к его словам. Сейчас мне, по всей вероятности, надлежало бы испытывать радость и гордость за себя оттого, что жертва моя не стала напрасной и я спасла от пожизненного заточения невиновного человека, но ничего похожего на эти довольные чувства в моем сердце не было и в помине. Не остыл еще в моей памяти жар тех неприятных воспоминаний, связанных с Ифанем: он с самого начала обращался со мной, как подонок, а впоследствии и чуть не убил меня, толкнув с лестницы, он легко бросил на произвол судьбы беременную от него женщину и еще позволял себе так отвратительно о ней отзываться, он – и это было самым главным и смертельным его грехом – зверски избил ЛуХана. До сих пор перед моим мысленным взором стояла во всей красе эта изуверская сцена, и от беспомощного вида ЛуХана, уже не бывшего как всегда хозяином положения, у меня и сейчас неизлечимо холодело сердце, тряслись поджилки, все немело и страшно обрывалось внутри. Пусть на сей счет Ифань и запасся оправданиями: как-никак ЛуХан мстил ему, без вины виноватому, и несправедливо обиженный, он лишь поквитался со своим врагом, но я твердо знала, что Ханя не прощу ему ни за что и никогда. Отсутствие самого ЛуХана в эти дни было переживаемо мной особенно остро и болезненно. Страдающая за него душа моя была не на месте от сознания того, что он, скорее всего, все еще не обрел твердую землю под ногами после установления новой правды. Всеми фибрами своей души я стремилась к нему, но пока была отделена от него легшими между нами условностями. Я хорошо понимала, что в этот самый момент он, будучи по уши погруженным в учебу и дела компании, сдает все накопившиеся и несданные «хвосты» или же безвылазно торчит в офисе своего отца. Я все осознавала, но мое безрассудное и неуправляемое желание непременно увидеть его, напрочь сметая разумные доводы, усиливалось, дичало, росло день ото дня, час от часу.
И когда переполнилась мера моего терпения и мне стало до смерти невмоготу без ЛуХана, я, решительно отвергнув и собственную гордость, и все рассудочные убеждения, разузнала у СеХуна, когда можно вклиниться в плотный график ЛуХана и хотя бы на краткий миг перехватить его, а после, собравшись с лихой скоростью, будто на пожар, помчалась в университет Корё. Мои охранники, словно только того и ждавшие, к вящему моему неудовольствию, по обыкновению, не отставая, следовали за мной по пятам. Но стоило мне увидеть ЛуХана, будто спустя долгие годы разлуки, и, как мысли, в которых не было его, испарились бесследно, как полупрозрачная утренняя дымка, и от одного лишь мимолетного взгляда на него у меня захватило дух, подогнулись ноги и едва не остановилось сердце от захлестнувшего его счастья. Стояла душная июльская жара, и ЛуХан, сняв пиджак, раскованно держал его перекинутым через плечо, тонкая рубашка, блистающая белизной, была расстегнута на верхние пуговицы, рукава небрежно закатаны. В этой царственной, непринужденной вальяжности, сверкая ярче послеполуденного солнца, он выглядел неотразимо восхитительно, так, что меня бросало то в жар, то в холод, скручивало в узлы, выворачивало наизнанку, и я, сгорая в этой безумной лихорадке, задыхалась, не в силах наглядеться на него.
- Сю Ли, - встречал меня ЛуХан с загадочно сияющей, будоражащей кровь улыбкой, лаская слух теплыми, бархатно мягкими нотками и этим добивая мое и без того сдавшееся без боя, зачахшее сердце окончательно. И только после этого он обратил малую часть своего бесценного королевского внимания на моих телохранителей, отрывистым суровым кивком приказав им удалиться, чему они повиновались немедленно, молча и беспрекословно. Когда мы остались наедине, я могла лишь стоять как пень, проглотив язык, и неотрывно, жадно разглядывать ЛуХана, ставшего будто бы еще прекраснее и невыносимо желаннее для меня. Мне страстно хотелось завалить его сотней вопросов, вцепиться как клещ и не отпускать, пока я не удостоверюсь, что на душе у него хоть чуточку полегчало, но отчего-то все заготовленные, несчетные слова вязким тугим комком застревали у меня в горле.
- Надеюсь, ты удовлетворена? – его голос, исполненный сладкой, ласкательной насмешки, с трудом доходил до моего помутненного сознания.
- Что? – лепеча, переспросила я, живо чувствуя, как к щекам моим приливает стыдливый жар от щекотливого, волнующего подтекста в словах ЛуХана.
- Все, что хотела, разглядела? – лукаво осведомился этот змей-искуситель и широко развел руки, непосредственно и вместе с тем крайне обольстительно демонстрируя себя во всем блеске. Руки мои судорожно задрожали то ли от страха и смущения, то ли от почти животного желания дотронуться до него, и я, потупившись и раскрасневшись пуще прежнего, поспешила надежно сцепить их в замок, страшась адского огня, бешено полыхающего у меня внутри и грозящегося сжечь все дотла. Отчаянно призвав на помощь всю свою женскую гордость, я деланно смело глянула на ЛуХана и едва отыскала в себе силы отрицательно мотнуть головой.
- Будешь отрицать, что пришла сюда не за этим? – выгнув одну бровь, насмешничал ЛуХан с легкой, пресыщенно довольной улыбкой в уголках губ, читая меня словно открытую книгу, заранее зная все ответы. Пока я, мечась беспокойным взглядом и не находя себе места, судорожно силилась придумать достойный ответ, ЛуХан, не давая мне и малейшего шанса увернуться или спрятаться, парой шагов круто одолел и без того крохотное расстояние между нами и двумя пальцами ухватисто подцепил мой подбородок, нарочито медленно приподняв мое лицо и тем самым без колебаний и уверенно добившись того, чтобы я смотрела ему прямо в глаза и даже думать не смела отвести взгляд.
- Скажи же мне, Сю Ли, - нежно подтрунивал ЛуХан, искусно и играючи соблазняя меня одним лишь мягким переливом своего хрипловатого, проникновенного голоса. Единственным прикосновением к моему лицу, властным, решительным, но вместе с тем трепетным и осторожным. Чародейной силой своего темного, глубокого взгляда. Всем исступленным жаром своего несравненного тела. И все это, будучи даже не самим действием, а лишь интригующими воображение намеками, захватывало, оплетало и крепко порабощало и мой разум, и мое тело, и мой дух. С титаническим трудом устояв перед запретным и неуместно сладостным искушением закрыть сами собой смыкающиеся веки и отчаянно умолять его поцеловать меня, я, в попытках уберечь жалкие крохи своей, еще не до конца пропащей гордости, позабыв про все свои изначальные благие намерения, не разбирая, уцепилась за раздражение и легкое, мутноватое разочарование, которые взрастило во мне нерадостное понимание того, что от ласкового, чуть растерянного Лу Ханя, обрушившего на меня в свое время потоки жгучей нежности, от воспоминаний о которой у меня все еще замирало сердечко, не осталось и следа, а передо мной снова предстал прежний О ЛуХан, надменный не в меру, чересчур уверенный в себе, сыплющий насмешками направо и налево, ничем не пробиваемый, сломить которого было не под силу даже богам.
- Да, поскольку я пришла по другому вопросу, - подчиняясь снедающей меня неприятной горечи, выпалила я первое, что пришло на ум.
- Очень интересно, и по какому же? – ЛуХан наградил меня открытым, искрящимся смехом взглядом, и это подлинное доказательство, что он и впрямь ни капельки не изменился, невероятным образом придало мне сил и слепящей злости, что вырывалась наружу и назойливо требовала дать подобающий отпор.
- Узнать, когда ты наконец уберешь от меня этот эскорт, - вконец расхрабрившись и уже точно зная, что говорить, я кивнула в ту сторону, куда ретировались охранники, и нарочно, с вызовом выделила последнее сказанное слово, памятуя, что именно так величал их ЛуХан.
– Столько времени уже прошло! Сколько можно, ЛуХан?
С мгновенно посуровевшим лицом, утратившим всякое выражение соблазнительной игривости и теплой насмешки, он опустил руку, резко отстранившись, не удерживая меня более, и мне в тот же миг стало неуютно и очень зябко, словно мою кожу вдруг щедро лизнул протянувшийся откуда-то, прохладный сквозняк.
- Это уже мне решать, сколько можно, а сколько нельзя.
От этого, обдавшего меня трескучим морозом, нахального, не терпящего никаких возражений, тона я взбеленилась и разбушевалась уже не на шутку:
- Они что, за мной до конца года будут хвостом ходить?
- Если понадобится.
- Ты переходишь все границы, ЛуХан!
ЛуХан резко выстрелил в меня взглядом своих грозно сузившихся глазах, в коих разгорался угрожающий, металлический блеск. Его внешнее, выдвинутое напоказ хладнокровие уже не могло ввести меня в заблуждение: огненная, напряженная мощь, яростно излучаемая его статной и будто уплотнившейся фигурой, подавляющая и смиряющая мою волю, была до того велика, что я, смешавшись, невольно сделала шаг назад.
- Меня это не интересует, - мрачно, чуть грубовато отрубил ЛуХан, крайне недовольный тем, что его решения оспариваются.
- Сейчас у меня нет возможности находиться рядом с тобой постоянно, так что они будут возле тебя столько, сколько я сочту нужным.
Я только злобно фыркнула, обескураженная и раздосадованная, потеряв дар речи и не сразу найдясь, что противопоставить такой вызывающей и вопиющей наглости. «Ну и сколько это будет продолжаться? - словно подхлестнутые, заревели в моей пылающей голове возмущенные мысли.- Теперь, когда выяснилось, что Ифань не убийца, ЛуХан все же по-прежнему так рьяно, слишком рьяно оберегает меня от него. А, может… может, есть еще какая-то причина для этого, кроме меня лично…?» - я сию же минуту с подозрением, искоса глянула на ЛуХана, и едва эта мысль, незатейливо закравшаяся, успела обрести более-менее четкую форму, как тут же была намертво сметена лавиной необъятного удивления от напористого и диковинного заявления ЛуХана:
- И мне хорошо понятно твое негодование, Сю Ли.
- Тебе понятно? – неверяще вытаращив глаза, не удержалась я от едкого сарказма.
- Конечно, - его глаза, прищуренные, хитро сверкнули. – Ты сгораешь от желания, чтобы их место поскорее занял я. Не так ли?
- Ни черта подобного! – огрызнулась я, злющая, красная, как рак в супе, из-за сорванной личины. Само собой разумеется, глубоко в душе я нежно лелеяла самые жаркие мечты, чтобы со мной рядом был именно ЛуХан, а не его бандитского вида приятели, до которых мне не было ровным счетом никакого дела; более того, этот докучливый тотальный контроль за каждым моим шагом уже стал для меня воистину как кость в горле.
- О, моя дорогая Сю Ли, ты повторяешься, - насмешливо, в свойственной ему манере растягивал слова ЛуХан.
- И потом, - бросил он лениво, небрежно, с коварной лукавинкой, - если ты просто хотела увидеть меня, необязательно было придумывать повод.
- Ничего я не придумала! – вовсю разошедшись, безбожно завиралась я. - Я уже, по-моему, объяснила…
ЛуХан чуть изогнул левую бровь, и даже один этот небольшой, слегка вяловатый жест с размахом источал самый аппетитный соблазн.
- Это вызов, Сю Ли? – многозначительно-пикантная улыбка дернула уголки его губ, прочно приковывая к себе взгляд. - Хочешь, чтобы я разоблачил твою ложь?
Мне вдруг разом стало нечем дышать, в горле пересохло, щеки занялись пламенем с пущей силой. Эти провокационные слова, таящие в себе роковое и греховно привлекательное обещание, будто одним ударом вышибли из меня дух, смутили до слез и заставили все внутри сладко сжаться от предвкушения.
- Что? – одними губами прошелестела я.
- Я объясню. Наглядно… - горячо, с придыханием шепнул мне ЛуХан, этот дьявол во плоти, и свободной рукой притянул меня за талию к себе. И во второй раз выстоять против него было выше моих сил. Он обладал пугающе сумасшедшей, всеобъемлющей властью над моим телом, ибо стоило мне оказаться наглухо прижатой к нему, подтянутому, будто сотворенному из камня, пышущему жаром, как все мое сопротивление, еще толком не начавшееся, развеялось как дым, и я безропотно, с подспудной радостью обмякла в его волевых руках. Распаленная, одолеваемая лишь мыслями о ЛуХане, я с готовностью запрокинула голову назад и томно прикрыла глаза в восхищенном ожидании поцелуя. Но… но, к величайшему моему разочарованию, ЛуХан отнюдь не спешил дарить мне его. Его губы изгибались в легкой, лукавой усмешке, жаркое дыхание обжигало мою кожу, рука покоилась на моей талии тяжело и неподвижно, и ЛуХан этим своим бездействием, смахивающим на настоящую инквизиторскую пытку, игрался со мной, как кошка с мышкой, истязал, дразнил манящими обещаниями, которые не выполнял. Отчаянное безумие сладким ядом отравляло все мои мысли.
- Сю Ли, - одно-единственное слово, мое имя, выдохнутое мне на ушко приглушенным, вкрадчивым, интимным голосом, заставило меня окончательно и бесповоротно потерять голову. Не в состоянии более терпеть эту пытку, умирая от жажды, которую, словно мехами, со страшной силой разжигал во мне ЛуХан, я безрассудно потянулась к нему, как и тогда, цепко ухватилась скрюченными пальцами за ворот его рубашки и плотоядно прильнула к его губам. Кровь забурлила у меня в жилах, упоенная дрожь потрясла, встряхнула все мое тело с головы до ног, и ярчайшее блаженство ослепило меня, когда ЛуХан привычно взял власть в свои руки, преобразив наш поцелуй в сводящую с ума схватку, страстную, хищную, всесокрушающую. Одурело шаря руками по его плечам, ерзая и стремясь как можно теснее приникнуть к нему, я, словно забывшаяся дурманным сном, с не меньшим пылом отвечала ЛуХану, исступленно желая лишь его ласк, не без ликующего смирения отдаваясь ему на растерзание, всецело позволяя ему делать со мной все, что душе угодно. Когда это неистовое, неописуемо прекрасное сумасшествие прервалось, я, часто моргая, хлопая ресницами, все еще обессиленная и осоловевшая, тщилась разглядеть точно сквозь туман лицо ЛуХана, но наткнувшись прояснившимся взглядом на самодовольную улыбку выдающегося победителя, растянувшую его губы, я ощутила, сколь стремительно смывает с меня отрезвление мягкие путы всех наваждений. ЛуХан одним поцелуем преподнес мне самое чудесное, неукротимое, головокружительное наслаждение на свете, и этим же поцелуем, создав из него своего рода орудие против меня, он вновь доказал свое несомненное, высокое, мужское превосходство, вновь наказал меня за мою откровенную, бессовестную ложь и вновь приневолил открыто смотреть правде в глаза, которую при нем я с пеной у рта, упорно отрицала. Со дна души моей, плод уязвленного самолюбия, с утробным рыком вздымалось глухое, смутное негодование, перемеженное с палящим, нестерпимым стыдом оттого, что, положа руку на сердце, я сама себе обеспечила это полнейшее, провальное поражение, да еще и получила от всего этого массу удовольствия.
Кое-как отдышавшись и теша мстительный замысел отбить хоть один удар и тем самым уколоть ЛуХана посильнее, я, влекомая за руку своей колючей досадой, ринулась в бой:
- Если ты просто хотел, чтобы я тебя поцеловала, необязательно было придумывать повод, - высокомерно-снисходительно воспользовалась я его же оружием, жеманно тяня слова и глядя на него из-под полуопущенных ресниц. В ответ ЛуХан негромко засмеялся. Гортанным, веселым, сочным смехом, в котором звучали, переливаясь, тонкие одобряющие нотки.
- Думаю, мы друг друга поняли, - с удовлетворенной, задорной улыбочкой отвесил мне на прощание ЛуХан очередную порцию пищи для размышлений. Поедая глазами его удаляющуюся, ладно сложенную фигуру, я на ватных ногах стояла в кружащемся вихре своих лихорадочных мыслей и боялась даже вздохнуть. Неужели я услышала то, что услышала, и ЛуХан не разбил вдребезги мою хилую атаку, не отринул в жестко насмешливой форме каждое сказанное мной слово, не перевернул по обыкновению все с ног на голову? Ни грамма насмешки не проскользнуло в его последних словах, лишь толика трогательной, задумчивой нежности, и это заронило в моем сердце хрупкое волшебство простодушной, светлой надежды, что у нас с ним все же есть будущее.
На всех парусах я мчалась обратно, в общежитие, в стремлении поскорее отделаться от уже присоединившихся ко мне конвоиров и, очутившись в спасительном одиночестве, отогреть то деликатное, блаженное чувство, приятно стеснившее мне что-то в груди, всласть вкусить его, зарыться в него с головой, но все мои ласково вынашиваемые планы безвозвратно полетели в тартарары, как только я столкнулась взглядом с Ифанем, что вновь усердно и неотвязно подстораживал меня у кампуса, чуть в отдалении. Я остановилась и застыла недвижимо, точно превращенная в камень: ноги мои не шли дальше. Возникло странное ощущение, будто чья-то ледяная рука легла мне на раскаленный в горячке лоб, и словно через прорвавшуюся плотину хлынули ко мне позабытые было и с легкой руки Ханя выкинутые прочь мысли, мысли-подозрения, крутившиеся вокруг Ифаня и мотивов ЛуХана.
В растерянном замешательстве потоптавшись на месте некоторое время, еще не приняв окончательного решения, буйно гонимая, подталкиваемая в спину нетерпеливым любопытством, ребяческим желанием сделать что-то наперекор ЛуХану, капелькой вины в отношении Ифаня, тупым раздражением оттого, что из-за него Хань не дает мне свободы, я уже сделала первый шаг навстречу Ифаню.
- Далеко собралась, госпожа СунХи? – Тао будто выросшей из-под земли черной горой борзо преградил мне путь, не забыв при этом, как и всегда, ехидно отчеркнуть это напыщенно учтивое «госпожа».
- С дороги, - набычившись, озлобленно зашипела я, как гремучая змея.
- Ты к нему не подойдешь.
- Черта с два я стану тебя слушать! – процедила я, будучи полна самых серьезных намерений из чувства протеста пойти на что угодно, но на своем устоять и пусть даже зубами разгрызть себе путь к цели.
- Я сказала, чтобы ты отошел!
Тао не повел и ухом, и я, рассвирепев еще сильнее, энергичным, бойцовским шагом устремилась в обход него, но в ту же минуту была задержана сомкнувшейся на моем запястье медвежьей хваткой его руки. Взбесившись безудержно, воспылав лютым, громкокипящим гневом от этого возмутительного действия, я резким движением развернулась и, всей душой надеясь искромсать Тао взглядом, гаркнула разъяренно, угрожающе, не делая никакой тайны из своей неприязни к нему:
- Руку убрал. Живо!
Тао, искривляя губы в гаденькой, змеиной усмешке, нехотя послушался, и я, с небывалым облегчением освободившись от его мерзких рук, двинулась к Ифаню.
- СунХи, послушай… - дребезжащим, измученным голосом сходу начал тот, но я, про себя отстраненно отметив, что выглядеть он стал еще хуже, бесцеремонно перебила его:
- Для начала ты меня послушай, Ифань. Ты, наверное…
Остаток фразы колом стал у меня поперек горла, все разумные мысли, которые я собиралась озвучить, сгинули из головы бесследно, когда Ифань с глухим стуком впечатал ладонь в ствол дерева, тяжело, учащенно задышал через рот, уставившись куда-то вдаль ничего не видящим, пустым, стеклянным взглядом. Напугавшись до полусмерти, я инстинктивно отскочила назад, не ведая, чего ждать от этого непредсказуемого человека, но случилось нечто, что я не смогла бы предположить даже в самых диких, абсурдных фантазиях: разом будто раскиснув, он бессильно сполз на землю, побелел как полотно, на лбу выступила испарина. Его забили чудовищные мелкие судороги, глаза закатились, а губы шептали какой-то бессвязный бред, разобрать который я не могла, как бы ни пыталась.
- Омо, да что с тобой творится? – обомлев от неожиданности, в навалившейся на меня, убийственной оторопи, потерянно и боязливо обозревала я распластавшегося на земле Ифаня. Когда он стал задыхаться собственным ужасающе булькающим дыханием, яркий, холодный огонь здравого смысла, зажегшийся в моем помраченном мозгу, привел меня в чувство, и воскресшие мысли заработали быстро, четко и слаженно. Ифаню требовалась срочная медицинская помощь! В нервной суматохе обшарив всю сумку, я смачно выругалась про себя, не нащупав телефон, который так некстати куда-то запропастился, а после впопыхах обернулась и повелительно окликнула своих охранников:
- Эй, парни! Быстро вызовите скорую! – велела я, но те остались невозмутимо стоять на месте, словно ничего не слышали и не видели.
- Вы все оглохли, что ли? – взорвалась я, взбешенная беспримерно.
- Я даже мизинцем левой ноги ради этого червяка не шевельну, - соизволил наконец ответить Тао, и каждое его слово было с размахом облито театральным, невозможно брезгливым высокомерием.
- Вот как? Если ты, черт возьми, не расшевелишься, я такое о тебе наплету ЛуХану, что мало не покажется, - взревев, от души пригрозила я. – Так что доставай телефон и звони, ты понял?
Этот отчаянный шантаж подействовал, и Тао, не переставая испепелять меня злопыхательским взглядом, скрежеща зубами и воротя нос, с явной неохотой выполнил мой приказ, и уже через считанные минуты чуть оживившийся Ифань, начинавший приходить в себя, был передан в руки врачей оперативно приехавшей неотложки. И не подумав, как в случае с ЛуХаном, ехать рядом с Ифанем, я в приказном тоне отдала распоряжение своим телохранителям следовать на машине Тао за каретой скорой помощи.
В гнетущем, будто свинцом налитом молчании они, очевидно, недовольные подобным исходом, но не посмевшие более спорить, довезли меня до Сеульского госпиталя, и в точно такой же тягостной тишине по моей воле мы просидели в холле больницы, пока ее громогласно не нарушил вышедший врач, невысокий полный, но весьма импозантный мужчина средних лет, который, представившись заведующим отделением интенсивной терапии, тут же уважительно изъявил желание поговорить со мной, как с сестрой Ифаня, которой я, покривив против истины, беспардонно и очень уверенно отрекомендовалась при стандартном оформлении пациента.
- Значит, вы сестра Ву Ифаня, агасси? – проводив меня в ординаторскую, уточнил доктор Пак и с безграничным недоверием покосился на меня: бросавшееся в глаза различие наших фамилий и национальностей более чем ясно говорило не в пользу моего с Ифанем родства.
- Сводная, - найдя выход из положения, легко выкрутилась я. Врач, то ли проглотив наживку, то ли сделав вид, что проглотил, деловито протянул мне бумажку, испещренную какими-то мелкими мудреными надписями.
- Что это? – озадаченно спросила я, уткнувшись я в нее взглядом, но уже охваченная дурным предчувствием.
- Это предварительные заключения, - сухо и отчужденно объяснил доктор.
- В крови вашего брата обнаружены следы метадона и крайне необычной формы кодеина. Вы знали, что он принимает опиоидные наркотики?
- Наркотики? – ужаснулась я, разинув рот.
- Да. Их оборот запрещен. Если я увижу, что он употребляет их здесь, то я буду вынужден обратиться в полицию.
- Омо! – только и смогла пораженно промямлить я, будто пыльным мешком по голове ударенная.
– Получается… получается, - выбитая из колеи, с превеликим трудом собирала я в кучу свои разворошенные, сумбурные, запутавшиеся мысли, - это все из-за них? – я развела руками, подразумевая под словом «все» повергнувшее меня в шок, устрашающее состояние Ифаня, почти что лишившегося при мне чувств.
- Побочные эффекты приема наркотиков, - подтвердил доктор Пак, исключительно верно истолковав мой размытый, общий вопрос.
- А… агрессия? – с замиранием сердца, взвинченно выпалила я, не став бороться с волной безнадежных и вселяющих страх воспоминаний о всех тех случаях, когда Ифань становился неотличим от дикого, жаждущего свежей крови зверя. Доктор Пак кивнул.
- Поскольку любые наркотические вещества расшатывают нервную систему, случаи беспричинной агрессии исключать нельзя, - со всей ответственностью веско заявил он, а затем после непродолжительного молчания так же авторитетно добавил: - Ко всему прочему, это все наложилось еще и на старую черепно-мозговую травму, что дополнительно поспособствовало ухудшению его состояния.
- Какую травму? – бестолково ляпнула я, сделав круглые от ошеломления глаза.
- Вы разве не знали? – чуть наморщив лоб, сомнительно прищурился врач. Вся моя бесстыжая легенда рассыпалась на глазах, как карточный домик.
- Ушиб головного мозга вкупе с перенесенным посттравматическим пахименингитом*. Именно от ее последствий, в частности от головной боли и мигреней, он пытался избавиться с помощью опиоидных анальгетиков.
Внимательно выслушав доктора, я беспомощно закусила губу; в душе моей царило невиданное, одуряющее смятение. Откуда же мне было знать, что все настолько серьезно? Врачебные объяснения, прохладные и лаконичные, во всей красе раскрыли передо мной ту темную бездну страданий, куда оказался нещадно сброшен Ифань. И с упавшим сердцем заглядывая в ее глубины, я остро ощущала, как страх, липковатый, панический, сковывающий все живое, заползал в мою душу противным леденящим холодком. И по мере того как все глубже вкрадывалась в мое сознание страшная тайна Ифаня, тем быстрее вяла и слабела моя незыблемая уверенность и пробуждались тревожные, ядовитые сомнения: имею ли я право судить, по сути, больного человека за все его прегрешения, который он вытворял, скорее всего, даже не отдавая себе отчета? Напрочь выпав на несколько мгновений из реальности, я до того углубилась в свои хмурые размышления, что бессовестно пропустила момент, когда врач снова стал говорить:
-… мы, конечно, продержим его несколько дней. Но я советую вам не откладывать с лечением в специализированной клинике.
- Спасибо, - машинально на одной ноте пробухтела я. Дежурный разговор исчерпал себя, и врач великодушно отпустил меня с предварительным «Ваш брат просил вас прийти». Набравшись нахальной смелости, я прикинулась дурочкой и, сославшись на неумение ориентироваться, упросила его отвести меня в палату Ифаня, наперед зная, что только таким способом смогу обезопасить себя от непременных попыток моих сторожей во что бы то ни стало помешать мне вновь приблизиться к тому, от кого они обязались меня оберегать. В большой светлой палате, куда меня сопроводил удивленный, но не отказавший в просьбе заведующий отделением, на третьей койке от окна лежал Ву Ифань, бывший лишь блеклой и почти неузнаваемой тенью себя прежнего. Он сильно осунулся и даже как будто слегка уменьшился в габаритах, стал ниже ростом. Больничная рубашка только еще ярче оттеняла его болезненную худобу и восковую, бескровную кожу лица, будто вылепленного из бурого теста. Во мне проснулась снисходительная, унылая жалость.
- Ты никогда не говорил, что у тебя была травма, - тихо сказала я, задернув плотную голубоватую шторку и этой тканевой преградой отделяя нас от всего остального мира.
- Какая теперь разница? – скрипучим, надорванным шепотом, будто исстрадавшийся старик, прокряхтел Ифань, и в его потускневших, усталых глазах застыло столько боли, что я не выдержала и опустила взгляд.
- Ты же ненавидишь меня. Отважившись вновь встретиться ним глазами, я медленно тряхнула головой в знак протеста.
- Ты не отдавал отчета своим действиям, а я же ничего не знала, - прохладный голос мой звучал на удивление ровно, спокойно и рассудительно, почти утешающе и примирительно, как не мог звучать еще вчера вечером или сегодня утром, когда я сумела бы, преисполнившись неизмеримой, святой уверенности, поклясться на чем угодно, что никогда и ни за что не заговорю с Ифанем в подобном тоне.
- Я не решался рассказать тебе обо всем. Мне, наверно, не хотелось выглядеть в твоих глазах слабаком, - расстроенно, подавленно выдал мне он.
- Омо, Ифань, о чем ты вообще говоришь? – всплеснув руками, с досадливым порицанием воскликнула я.
- Ну не гордиться же мне тем, что я принимал эти проклятые наркотики.
- Это из-за травмы? – сменив тон, мягко осведомилась я, уже загодя зная, каким будет его ответ. Голова его угнетенно поникла, и прежде чем начать, он шумно перевел дух, будто ища мужество и настраивая себя на самый важный и рискованный поступок в жизни.
- Много лет она не давала о себе знать, но в самом начале семестра у меня начались жуткие головные боли, и когда обычные таблетки перестали помогать, появился ЛуХан со своим распрекрасным предложением обратиться к людям, которые мне помогут. Я встретился с теми типами, и они были до того любезны, что предложили мне на первый раз почти за бесплатно. Ну конечно, бесплатный сыр только в мышеловке, - с неизъяснимой горечью усмехнулся он. – Как ни странно, мне помогло. И после мне требовалось все больше и больше. Мои долги росли и росли. Но вместе с тем после заметного улучшения мне стало только хуже. Головные боли стали невыносимыми. У меня начались резкие перепады настроения. Я понимал, что не владею собственными эмоциями и вообще ничем. Я превращался в чудовище, в психа, что разгуливал на свободе… Иногда мне и впрямь казалось, что я могу убить… - Ифань испуганно запнулся и, пожевав губы словно в раздумье, продолжать или нет, окончательно умолк. В окаменелом изумлении, сцепив руки в замок и вытянувшись, как струна, напряженно внимала я ошарашивающей истории Ифаня, что решительно срывала черный покров ночи с еще одной тайны, коих скопилось в моей жизни за последнее время несчетное количество. Значит, вот как все было на самом деле… Недостающие кусочки паззла очень естественно ложились в отведенные для них места, и наконец полная, броская картина, собравшаяся воедино, предстала моему мысленному взору. Поначалу я, будучи совершенно слепой от любви к Кевину, изо всех сил, отчаянно искала оправдания необоснованной агрессии Ифаня, чуть позже мне было достаточно считать его убийцей, и это, по моему мнению, объясняло все, но теперь я со всей полнотой уразумела, на каком порохе заводились эти жуткие, неконтролируемые вспышки ярости. Стало ясно, от чего у него росли неведомые денежные долги и что связывало его с криминальными приятелями ЛуХана. И что именно Ифань мучительно недоговаривал, сгорая от стыда, когда просил у меня прощения, упав на колени. В свое время я металась, словно муха, увязшая в паучьей паутине, тряслась от страха, изводила себя вопросами о том, каковы же будут шаги ЛуХана в осуществлении его кровожадной мести, а сейчас и это знание было мне всесторонне открыто. Как-то раз ЛуХан угрожающе обмолвился, что пока лишь разминается и даже по-настоящему мстить еще не начал; и в настоящее время что-то ноюще екнуло у меня внутри, остужая кровь в жилах, едва меня осенил невольный, зловещий вопрос: продолжи ЛуХан нести свое возмездие – а он бы вряд ли отрекся от справедливой, как считал, кары, если бы не старания детектива Кима - до каких кошмарных и невыносимых мук он довел бы человека, который уже сейчас после «простой разминки» был практически изничтожен - как физически, так и духовно? Несвоевременно озарила мое сознание еще одна потрясающая, оглушительная разгадка причины, по которой тень сумрачной вины коснулась лица ЛуХана в тот день, когда спасал он меня от Ифаня: он знал, лучше всех знал, чем грозило мое необдуманное импульсивное желание немедля разобраться с Ифанем. У меня садняще засосало под ложечкой, и, пока отрава тяжких, пробирающих о мурашек воспоминаний, не заполонила собой все вокруг, я глотнула и натужным усилием воли заставила себя вернуться мыслями к Ифаню, тому Ифаню, которого видела сейчас перед собой.
- Я только одного не понимаю, - не стесняясь, в открытую вывалила я ему свое недоумение. - Зачем, Ифань? Зачем нужно было доводить себя до такого состояния? Почему ты сразу не отправился в больницу, как только у тебя начались эти боли?
По лицу его мелькнула мрачная тень, поджавшиеся губы вытянулись в жесткую линию, из широко открытых глаз глянули отчаяние, безысходность и, как мне показалось, затаенная, острейшая ненависть к самому себе.
- Я не мог, СунХи, - убито просипел Ифань.
- Это разрушило бы мою мечту стать хорошим баскетболистом. Если бы все всплыло на поверхность, меня тут же выперли бы из команды, а на носу были решающие чемпионаты, сборная…
- И вот ради этого ты готов был рисковать своим здоровьем, чуть ли не жизнью? – обвиняюще укоряла я.
- Да, - последовал мгновенный ответ, облеченный решимостью тверже камня. Сложив руки на груди, я с немым упреком покачала головой и, нахмурившись, испытующе посмотрела на Ифаня, ничуть не одобряя подобную сумасбродность. Это было выше моего понимания: так опрометчиво, глупо и неоправданно ставить все на карту, пусть даже ради любимого дела, наплевательски отнесясь к своему здоровью и своей жизни. Но нельзя не отдать должное ЛуХану, ибо он умело нащупал самую большую слабину в обороне противника и мастерски обрушил именно на нее мощнейший, уверенный удар - отрезал для Ифаня все пути стать профессиональным спортсменом. Месть свершилась. Месть, направленная абсолютно не на того человека.
- Тебе будет сложно понять меня, СунХи, - вмешался в поток моих мыслей Ифань, по всем вероятиям, заметив легко читаемое, написанное у меня на лбу яркими чернилами осуждение. - Но я должен был доказать еще одному человеку, что я чего-то стою.
- Кому же?
- Отцу, - сознался Ифань, и ослабший голос его превратился в глухое, бесцветное, безжизненно монотонное звучание. - Он всю жизнь считал меня ничтожеством, говорил, что мои мечты и гроша ломаного не стоят, что из меня никогда ничего путного не выйдет. Когда я уходил из дома и собирался уехать из Ванкувера, он так озверел, что приказал мне никогда больше не возвращаться, что я ему больше не сын. Он запретил матери и сестре со мной общаться, хотя они его и не слушались, из сил выбивались, работали, пересылали мне деньги, чтоб здесь я учился и вообще жил достойно.
- Откуда у твоего отца столько ненависти? – выпалила я, раскипятившись, возмущенная до глубины души этим неслыханным пренебрежением родителя к своему ребенку. Ифань разом сник, съежился, словно усох, его глаза омертвели, будто этот вопрос высосал из него последние силы, и я смятенным сердцем почуяла, что он и сам ужасно мучается и не знает ответа на этот вопрос до сих пор.
- Видишь, мне совершенно нечем гордиться, - с грустью, понуро он свел брови, и впалые щеки его окрасились бледным румянцем стыда. – И у меня больше ничего не осталось, - взгляд его обратился ко мне, просветлевший, живой и теплый. - Кроме тебя, СунХи. И ты… ты снова спасла меня, - с непередаваемой, благоговейной преданностью взирал на меня Ифань.
- Не надо, Ифань, - не вытерпев, отмахнулась я почти сердито. Неуклюже, рывком выплеснулось наружу мое недюжинное раздражение, кольнувшее меня при одном, царапнувшем за живое, напоминании, какой непроходимой и безголовой идиоткой я была в Пекине, безоглядно влюбившись по уши и неосмотрительно бросив все силы на спасение человека, который рассчитывал просто выгодно воспользоваться мной.
- Нет, надо! – настаивал Ифань. Черты его серовато-бледного лица скрутило страдальческой судорогой, глаза были как бездонные черные провалы, брови резко изломались.
- Послушай меня. Может, ты мне и не поверишь, но это чистая правда. Я хочу, чтобы ты знала.
Еще не охладевшая от обуявшего меня гнева, насупившись, я, до боли сжав зубы, угрюмо и зло играла в молчанку, уже заранее всеми силами открещиваясь от всего, что он собирался мне сказать. Ифань подался вперед и нежно, с любовным трепетом, точно боясь сломать, как фарфоровую куклу, взял мою руку в свои дрожащие, большие ладони. Свирепо зашипев, я уже было дернулась, словно обожженная, с намерением вырваться тотчас же, как следующие слова, разразившиеся, как раскаты грома, крепко-накрепко связали меня по рукам и ногам, облили ушатом ледяной воды и начисто обратили в соляной столб:
- Я люблю тебя, Кнопка, - громко, неистово, запальчиво признался Ифань, заглядывая своими вдруг просиявшими глазами мне прямо в душу.
- Люблю всем сердцем.
Комментарий к Глава 36
* воспаление твердой мозговой оболочки, которое происходит в результате нарушения ее целостности при повреждении. Для данной патологии характерна головная боль, которая расположена преимущественно над надбровными дугами. Также наблюдается тошнота, рвота, снижение числа сердечных сокращений, покраснение лица (гиперемия). В некоторых случаях посттравматический пахименингит проявляется судорожными припадками.