~35~
Сбивающее с ног, ошеломляющее заявление СеХуна прогремело, как гром среди ясного неба; разинув рот от изумления, я ошалелым, рассеянным взглядом металась от СеХуна к детективу Киму и обратно. В палате водворилось гробовое молчание, которое беспощадно прервал раздавшийся вдруг звучный голос ЛуХана, пропитанный легким ехидством и глухой яростью:
- Какие интересные подробности.
И молчание вновь вернулось, куда более тяжелое и угрожающее. Точно такая же внутренняя сила, вгоняющая в панический страх, исходила и от всей слаженной фигуры ЛуХана, мощно загородившего проход в коридор. И хотя в его лице ничто не дрогнуло, и даже малейшая тень не легла на него, я ощутила, как все внутри у меня трепещуще сжалось, скрючилось, заледенело при осознании, что за страшное, разрушительное стихийное бедствие по имени «Гнев О ЛуХана» грядет неминуемо, зловеще, неотвратимо.
- Что еще за спектакль ты тут устроил, братец? – требовательно, с немалой толикой студеного, сердитого презрения, обратился ЛуХан к СеХуну, и тот, промычав в ответ еле слышное «Хён», в одну минуту лишился блеска своего ораторского таланта.
- Поаккуратнее с суждениями, ЛуХан. Не думаю, что я похож на актера, - сурово вступил в схватку детектив Ким, решительный и непоколебимый в своей внушительной мужской мощи. Их одинаково неумолимые, стальные взгляды схлестнулись, будто два меча, и я могла поклясться на чем угодно, что видела высеченные этим яростным столкновением искры и слышала жесткий лязг металла.
- Прекрасно, детектив Ким. Тогда вам здесь делать нечего, - не ведая страха, без церемоний сказал, как отрезал ЛуХан.
- Не будь так опрометчив. Ты еще не знаешь, что я могу тебе рассказать.
- Мне не интересно. Все, что мне нужно знать, я уже знаю. Что вы можете сообщить мне нового? – сложив руки на груди, осведомился ЛуХан с высокомерным, оскорбительно показным превосходством.
- Ничего. Кроме того, кто на самом деле убил Лун Сяо Цинь, - выпустил детектив Ким одну убийственную, ледяную стрелу, что угодила точно в цель.
- Какого дьявола?
ЛуХан вспылил, теряя свое хваленое, непробиваемое самообладание, и моя проснувшаяся, слепая интуиция горячо зашептала, что его твердая убежденность, подточенная сомнениями с легкой руки детектива Кима, дала весомую трещину.
- Вот здесь, - готовя финальный, сокрушительный бросок, сыщик вынул из своего кожаного портфеля увесистую папку и величавым жестом поднял ее в воздух, – все доказательства и настоящий убийца.
Словно разразился последний гонг, все сумбурно закрутилось словно неуправляемая карусель, и я не успела опомниться, как мы с СеХуном уже стояли в коридоре перед наглухо закрытой дверью палаты, где остались ЛуХан и детектив Ким.
- СеХун, - в вихре полнейшего непонимания, растерянности и растревоженных догадок поворотилась я к брату ЛуХана, рухнувшего устало и немощно, как дряхлый старик, на кушетку.
– Я ничего не понимаю. Получается… получается, не Ифань убил ее?
- Нет, СунХи-нуна, - убито покачал головой СеХун, облизнув губы.
- А кто же тогда?
- Ее отец.
Сия страшная, невероятная правда, озвученная СеХуном, которая не могла привидеться мне и в самом жутком ночном кошмаре, точно ударила меня наотмашь, оглушительно, со всей силы, так, что на какие-то доли секунды из меня напрочь вышибло дух. Утративши дар речи, вытаращив на СеХуна широко раскрытые глаза, я, будто громом пораженная, остолбенела, вросла ногами в пол, не осмеливаясь верить собственным ушам.
- Ну, вернее, отчим, - мельком глянув на меня, огорченно поправился СеХун.
- Как? – все, что я, замерев от цепко обуревавшего меня ужаса, смогла потерянно выдавить из себя, хотя в воспаленном мозгу моем осатанело кружилась добрая сотня вопросов.
- Если я все верно понял, - принялся методично разжевывать мне до крайности расстроенный СеХун, - то Лун Дэ Мин, это отчим Сяо Цинь, ненавидел ее всю жизнь. Она всю жизнь была его позором. Когда родилась, поскольку ее мать скрыла от него, что забеременела не от него. Когда вышла замуж и не смогла родить ребенка, а муж потому от нее отказался, и когда… забеременела внебрачным ребенком от Ву Ифаня, он решил покончить с этим позором навсегда. Такое ощущение, что это человек по-прежнему жил под гнетом тех тысячелетних традиций, когда рождение внебрачного ребенка ложилось позором не только на женщину, но и на всю семью.
- Омо! – задыхалась я от этой удушливой, беспроглядной черноты, будто жесткими тисками схватившей меня за горло.
- В вечер убийства Лун Дэ Мин пришел к ней, якобы просто поговорить, но столкнулся в дверях с уходившим молодым парнем, и судя по тому, что тот кричал, что никакой помощи и денег она от него не получит, он был отцом ребенка. Как позже выяснилось, его звали Ву Ифань. Твой друг, СунХи-нуна, убегал из квартиры Сяо Цинь, будто черт от ладана и отчима не заметил, что было весьма на руку второму. Сяо Цинь после такого нелицеприятного диалога, конечно, была не в себе и в порыве наговорила своему отчиму все, что о нем думает. Забыв, что он за человек. Он тут же схватился за нож, а после на допросе уверял, что его бес попутал. Конечно, - неверяще, с несказанной печалью выжал из себя смешок СеХун, - точно так же, когда он чуть не убил свою сестру в юношестве, точно так же как поколачивал свою жену уже позже.
- Откуда… откуда все это известно? – едва поспевая схватывать и укладывать в сознании услышанное, ошарашенно, насилу ворочая языком, спросила я. СеХун выпрямился, и по лицу его легко скользнуло выражение наивного удивления:
- Лун Дэ Мин сам раскололся на допросе, когда узнал, что о нем порассказала его жена.
- Допрос? В полицейском участке? – вконец отупев от навалившейся на меня кучи огорошивающих фактов, бестолково уточнила я.
- Детектив Ким поднял свои связи в пекинской полиции, - объяснил СеХун. Все мысли в моей голове, рассыпанные, расшатанные после этих неведомых потрясений, смешались в одну чудовищную неразбериху, но, нутром чуя некоторые смутные неувязки, я лихорадочно покопалась в памяти и сумела выудить оттуда на свет божий то, что подспудно не давало мне покоя.
- Но как же… как же показания той соседки Лун Сяо Цинь? Она уверяла, что видела Ифаня, когда он убегал от Сяо Цинь будто бы в крови. Озадаченно нахмурив брови, СеХун глубоко задумался, но очень быстро лицо его просветлело от мелькнувших воспоминаний:
- Детектив Ким и с ней говорил. Она рассказала, что на самом деле видела убийцу лишь боком и со спины, и то бегло. Свет был тусклый на этаже, плюс свидетельница подслеповата в силу возраста. Поэтому, когда ее начал настойчиво допрашивать адвокат Ву Ифаня, она испугалась и поспешила отказаться от своих слов.
- А… нож?
- Был найден в доме семьи Лун, среди кухонных принадлежностей.
- Омо! – пошатнувшись на опасно подкашивающихся ногах, вне себя от гадкого омерзения и умножающегося ужаса я прижала обе руки ко рту, сдерживая подкатившую, муторную тошноту. Глаза СеХуна горели, как угли, лицо его ярко отражало оттенки тех чувств, что, без сомнений, владели им безраздельно и были так похожи на мои собственные, но в противовес этому голос его трубил с каким-то одержимо решительным напором:
- Именно жена и мать Сяо Цинь очень сильно помогла в раскрытии этого дела. После того, как к ним домой пожаловал детектив Ким и ненавязчиво расспросил об убийстве Сяо Цинь, она в тот же вечер позвонила ему и рассказала, что уже давно подозревает своего мужа, еще с того момента, как в их доме появился незнакомый ей нож, а она сама обнаружила одежду с плохо отстиранными пятнами крови…
- Почему же она раньше молчала? – убрав ладони от лица, негодующе перебила я СеХуна - пламя возмущения жарко полыхнуло во мне.
- Дэ Мин запугал ее страшно. Всю жизнь она жила с ним в постоянном страхе. И когда она обратила его внимание на нож, он почти недвусмысленно намекнул ей, что, если она вздумает распускать язык, он убьет и ее, и их общую дочь, сводную сестру Сяо Цинь. Плюс ко всему, госпожа Лун целиком и полностью зависела от него.
- Но Сяо Цинь тоже ее дочь…
СеХун, очевидно, не одобряя моего рьяного осуждения, одарил меня до того взрослым, умудренным большим жизненным опытом взглядом, не вязавшимся с его по-мальчишески невинным обликом, и рассудительно сказал:
- Ее положение было очень тяжелым. Не осуждай ее, СунХи-нуна. К тому же, ей хватило-таки смелости обратится к детективу Киму. Пусть и тайно.
- Больше из-за себя. Ей надоело бояться. Сяо Цинь она не любила. Иначе тогда не стала бы молчать, - отчаянно не желая прислушиваться к заверениям СеХуна, вынесла я свой категоричный, не подлежащий обжалованию, приговор и, поспешив возвратиться к развязке этой мрачной трагедии, спросила:
- Так что дальше, СеХун? Этот убийца в тюрьме? Мой тонсэн вновь уныло мотнул головой.
- Нет.
- Почему, черт побери? – уже сходу взъерепенилась я, но восставшая злоба моя была стремительно разбита в пух и прах одним лишь похоронным тоном СеХуна:
- Потому что он покончил жизнь самоубийством. Прямо в камере.
Потрясенная до глубины сердца, я громко, непроизвольно охнула, а СеХун продолжал:
- Ему светил долгий тюремный срок после того, как он написал чистосердечное признание на допросе. Уж не знаю, что они ему сделали или сказали, но детектив Ким умеет убеждать.
- Детектив Ким присутствовал при этом? – обалдело поинтересовалась я, только начиная, кажется, всецело охватывать умом весь исполинский масштаб способностей и власти этого загадочного сыщика. СеХун с готовностью закивал:
- Капитан Чэнь – его хороший друг, насколько я понял. И потом, благодаря детективу Киму дело теперь раскрыто.
- Они… черт возьми, они… почему они сами не могли справиться? Еще тогда, - зашипела я, брызжа ядовитой, злобной горечью.
- Судя по всему, тогда дело вел не слишком добросовестный сотрудник полиции, - СеХун квело поморщился, будто ему свело зубы от чего-то холодного или кислого.
- Ему нужна была лишь раскрываемость, и он уцепился за первого попавшегося подозреваемого.
- Он хотел посадить абсолютно невиновного человека! – возопила я, праведный гнев, подогретый во мне этой вопиющей халатностью, рвался наружу.
- И ему же хотел мстить мой брат, - удрученно добавил СеХун. «ЛуХан! Хань!» - сей же час застучало у меня в висках, и это имя, истошно выкрикнутое моим сердцем, а следом и хлынувший за ним весь неимоверный ужас, что несла и мне и ему открывшаяся истина, прошибли меня ударной наэлектризованной дрожью, вонзились, будто острыми когтями, высасывая кровь, отозвались страдальческой болью в каждой клеточке моего тела.
- ЛуХан… - вслух ошеломленно выдохнула я, ни жива ни мертва обратив алчный растерянный взгляд на ненавистную мне сейчас преграду в виде запертой двери его палаты.
– Он был так уверен, что это Ифань… Как же так? Он же такой... - я пугливо осеклась, сама не до конца осознавая, какие именно слова готовы были слететь с моих уст. Такой умный? Расчетливый? Никогда не ошибающийся?
- Все ошибаются, СунХи-нуна, - будто разгадав все мои мысли, со знанием дела изрек СеХун. - Я видел те бумаги из его комнаты. Там лишь то, чего добилась полиция в первом расследовании. И этого ЛуХан-хёну оказалось достаточно, чтобы считать виновным Ву Ифаня и больше никого.
В голове моей рокотал раскатистый, звенящий гул, ноги стали как ватные, но немыслимым усилием воли, собрав все остатки сил, я осталась стоять. Внутренне одеревеневшая, ослепшая и оглохшая, почти обезумевшая от такого количества шокирующих сведений, я неуклюже, на ощупь блуждала в беспорядочном хаосе своих взъерошенных мыслей и растрепанных чувств, задним умом туманно разумея, что мне нужно побыть наедине с собой, успокоиться, все осмыслить и разобраться в своих чувствах. Но это были недостойные малодушные желания моего эго, а на деле же всем своим существом, слабым, взбудораженным, беспокойным, я порывалась немедленно бежать, нестись, мчаться к ЛуХану, которого я безрассудно пыталась высмотреть отчаянным, рыскающим взглядом сквозь непроницаемое дерево двери и от одной мимолетной мысли о котором мое сбивчиво пульсирующее сердце рыдало кровавыми слезами. Для меня было сродни самой извращенной, адской муке понимать, что ЛуХан сейчас, в эту самую минуту переживал ужаснейший крах своих утраченных иллюзий. Месть была стержнем его жизни, и теперь этот стержень надломлен. Его незыблемая обычно вера в собственную правоту оказалась совершенно неоправданной и утратила под собой всякую почву. Устои его мира, пусть и выстроенного на неправильной, темной основе, с треском рухнули, оставляя после себя лишь бескрайний простор мертвящей, в разбитых осколках пустоты. В точности, как и у меня когда-то.
Наконец из палаты по-солдатски отчеканенным шагом вышел детектив Ким, будучи еще более мрачным и суровым, он начал что-то говорить; но терпение мое, уже и так истончившиеся до предела под тяжестью смятения и ожидания, с грохотом лопнуло, и я, не поведя и ухом, рысью рванула к ЛуХану, страстно желая только быть вместе с ним, всеми фибрами души лелея пылкую, мучительную и немеркнущую надежду, что я нужна ему точно так же, как и он мне. Он – при виде которого у меня обостренно защемило сердце – стоял у окна, скрестив руки на груди, устремив пристальный взор вдаль и застыв, как каменное изваяние. Его резко очерченный профиль был словно высечен из холодного мрамора, и сам ЛуХан казался отнюдь не тронутым сердечными тяготами, величественно спокойным и почти безмятежно неприступным, как гора, которая никогда и ни перед кем не склонится, но я-то прекрасно знала, что в душе его туго и болезненно сплетался шипастый клубок из самых горьких и раздирательных чувств: подавленность, досада, злость, отчаяние и еще много того, что некогда бурлило и в моем сердце.
- Я никого не хочу видеть! – грозно рыкнул ЛуХан, не оборачиваясь.
- Хань… - не без труда переборов сковавший меня трепет, с запинкой робко позвала я его.
- Не сейчас, Сю Ли, - тон его голоса чуть потеплел и смягчился, но звучал так же повелительно и непреклонно.
- Я никуда не уйду! – стиснув кулаки и скопив все свое мужество, твердо возвестила я, намереваясь стоять на своем во что бы то ни стало. Я уже преодолела большую часть комнаты на пути к ЛуХану, как вдруг против воли застопорилась, привлеченная ярким пятном на разобранной больничной постели ЛуХана. На кровати лежала открытая пухлая папка детектива Кима, рядом с ней небрежно валялась небольшая книжечка в кожаном переплете, похожая на дневник, а сверху была брошена фотография с изображением счастливого ЛуХана и… живой Лун Сяо Цинь. Пускай я видела ее лишь однажды, на снимке с места преступления, где ее лицо было изуродовано, искажено до неузнаваемости от предсмертной агонии, узнать ее здесь, вопреки всему, мне не составило никакого труда. Настоящая сказочная красавица, она была одета в изумительное светло-бирюзовое с белым ханьфу* и легко и искренне улыбалась в объектив камеры, сжимая руку ЛуХана, покоящуюся на ее левом плече. А ЛуХан выглядел сущим подростком, таким милым и прелестным с коротко стриженными угольно-черными волосами, в традиционном китайском наряде, лицо его вовсю светилось широченной, радостной улыбкой, так не похожей на знакомую мне, насмешливую, а порой и откровенно презрительную ухмылку, что всегда таилась в уголках его губ. На заднем плане разворачивался какой-то яркий шумный праздник. Эта умиротворенная картина заставила мои глаза наполниться слезами умиления, а все внутри у меня сжаться в один литой, давящий узел жгучей, затаенной, сладко ноющей боли.
- И зачем тебе это? – бесстрастный голос ЛуХана точно впитал в себя весь студеный холод самой лютой зимы.
- Тебе сейчас плохо, и я хочу быть рядом, - неожиданно для себя проявляя чудеса смелой, несгибаемой уверенности, которой мне всегда недоставало, стойко ответила я, пусть и крепко взятая за живое его неотзывчивой холодностью.
- Не стоит.
Его небрежная грубость глубоко взрезала, ранила мое сердце, я закусила нижнюю губу, всеми способами смиряя непрошеные слезы обиды и ярости, заклокотавшие в груди, но несмотря ни на что ради ЛуХана я не отступилась бы и под страхом смерти и была готова, сцепив зубы, хоть кинуться воевать со всем миром разом.
- Нет, стоит! – набравшись нервической, на грани истеричной одержимости, решимости, агрессивно выкрикнула я и дала волю своему внезапному, неодолимому порыву: сорвалась с места, вихрем подлетела и, что есть силы рывком обхватив ЛуХана руками за талию, сгоряча плотно прижалась щекой к его спине.
– Делай, что хочешь, но я никуда не уйду!
Ответом мне служила томительная, стылая, точно стеклянная тишина, которая внушала мне липкий страх неизвестности. С сердечным замиранием, волнуясь и дрожа, мысленно на взводе умоляя ЛуХана позволить мне находиться возле него, ждала я каких-то слов или действий с его стороны. Всем своим телом я ощущала мощную твердость его закаменелых мышц, свирепое, неизмеримое напряжение, обжигающими волнами идущее от него, взрывоопасную, размашистую силу, со скрипом пока удерживаемую в узде, но способную, если только выпустить ее, разнести в щепки все и вся на своем пути. У меня пресеклось дыхание, и уверенность моя начала быстро притупляться, ослабевать и меркнуть. Но, когда теплые ладони ЛуХана мягко, не отталкивая, легли на мои руки, сцепленные замком, я с тихим ликованием в душе поняла, что победила.
- Хань… - нескладно, натужно пыталась я подобрать нужные слова, не зная, как сделать так, чтобы он принял мое утешение. – Ты можешь сказать мне все…
- Что тут можно сказать, Сю Ли? – голос его звучал без всякого выражения, ровно, на одной ноте. - Что я ошибся? Что не выполнил свой сыновний долг?
- Что? – пораженно ахнула я, отняв голову от его спины и вперившись затуманенным взглядом в его темный затылок. – Что ты такое говоришь?
ЛуХан обошел хмурым, строгим молчанием мой вопрос, но меня неожиданно озарило ярким, холодным лучом просветления; все вдруг сложилось в одну цельную картину, встало на свои места, и я могла лишь диву даваться, как не додумалась до этой очевидной и лежащей на поверхности разгадки раньше. Наконец я прозрела и услышала тот истинный смысл, который ЛуХан вложил в некогда сказанные мне на полном серьезе слова: «Да, любил. Но совсем не так, как ты думаешь».
- Она была твоей приемной матерью? – вырвалось у меня обескураженное.
- Формально, нет. Слишком много условностей для этого. Но она относилась ко мне, как должна была бы относиться настоящая мать.
Позабыв, как дышать, я вся обратилась вслух и, вытянувшись по струнке, боялась шевельнуть даже пальцем, чтобы своим неосторожным движением ненароком не прервать скупые, как капли дождя в засуху, отрывистые признания ЛуХана.
- Она заботилась обо мне, когда никто больше не хотел этого делать. Она – первая, кто смотрел на меня, не как на позор или обузу, а как на человека. На сына. Любимого сына.
«Позор… обуза… Как же он был несчастен в Пекине!» - тягостное понимание этого прошило все мое нутро огненными всполохами жуткой, свербящей боли. Я безотчетно сжала руки вокруг его талии крепче, с такой силой, что у меня заломило плечи. Слезы слепили мне глаза, а сердце, по которому будто полоснуло заточенным ножом, разрывалось от горестного сострадания, подпоенного вдобавок всплывшими в памяти крохотными рассказами о жизни ЛуХана в китайской столице. Как он был несчастен! И как несчастна была Лун Сяо Цинь, нашедшая в ЛуХане единственную отраду своей жизни – живое, из плоти и крови, отражение своего будущего неродившегося ребенка, виденного ей когда-то во сне… Сокрушенная, неизбывная, острая жалость к ней пронизала меня всю. Невзирая на пятнадцать лет разницы, национальность, образ жизни и еще тридцать три пункта различий я внезапно разглядела в ней родственную душу: я не сомневалась, что мы могли бы без труда понимать друг друга с полуслова, мы, две нелюбимые своими матерями дочери, презираемые приемными отцами и безжалостно выкинутые любимым человеком, которым был для нас обеих Кевин, на обочину жизни… Невольное, но напрашивающееся само собой сопоставление Лун Дэ Мина и адвоката Кана неожиданно обдало меня ледяным дыханием ужаса, колючего, как иголки, от которого меня всю передернуло: мог ли этот циничный, ничем не прошибаемый юрист так же бесчеловечно стереть меня с лица земли, если я стану ему окончательно неугодна?
- Я помню все, что сказал мне Ву Ифань, - продолжал ЛуХан тем же опасно невозмутимым, хладнокровным тоном.
- Она всегда мечтала о ребенке, но родить не могла, сколь бы ни пыталась. Я знал, что на протяжении многих лет она видела во сне его. Но не говорила, что это было мое лицо. Теперь все понятно.
Приглушая все и вся, что хотя бы отчасти не касалось его, в занывшей душе моей все пуще разыгрывалась кручинная боль за ЛуХана, до того дикая и нестерпимая, что хотелось лезть на стену.
- Хань, - сдавленно проговорила я, хотя все сочувственные слова в мире не смогли бы выразить и малой части всего того, что накапливалось у меня внутри,
- мне очень жаль…
- Жаль, - бесцветно повторил ЛуХан. - Жаль, что она подарила мне свою нерастраченную материнскую любовь, а я не уберег ее и даже после смерти не оправдал ее надежд.
- Ты не должен винить себя! – зажмурившись, я неистово затрясла головой, насколько это было возможным для меня, тесно прильнувшей к нему. Мягкая, плотная ткань его джемпера приятно гладила мне щеку.
- И я уверена, она не хотела бы, чтобы ты мстил за нее. ЛуХан не ответил; внешне он по-прежнему ничем не выдал своих чувств, оставаясь неуязвимым, всемогущим, непобедимым титаном, но я сердцем чувствовала, какая исступленная буря бушует в его душе, и изо всех сил тянулась, чтобы разделить его горе.
- Хань… - вновь несмело напомнила я о себе, когда затянувшееся молчание превратилось в нескончаемую, несносную пытку.
- Да, Сю Ли? – откликнулся он уже чуточку нежнее: мерзлая броня его голоса оттаяла, и я, машинально заелозив, блаженно уткнувшись носом складки его кофты, разомлевшая от одной-единственной ласковой нотки, уже готова была замурлыкать в голос, как кошка, которую погладил долгожданный, любимый хозяин.
- Продолжай, пожалуйста, - расчувствовавшись до невероятия, но остатками разума еще сознавая, почему я здесь, с жаром упрашивала я его. - Говори все, что у тебя на душе.
Молниеносным, крутым движением ЛуХан разжал кольцо моих рук и, не колеблясь, развернулся, одним махом оказываясь со мной лицом к лицу. Подняв на него глаза, я обмерла, с неподдельным удивлением встречаясь с абсолютно не свойственным ему выражением растерянности и детской беспомощности, легшей тенью на его прекрасное чело. Невпопад мелькнула глупая мысль, что когда-то я злорадно мечтала увидеть бесчувственного, неумолимого, надменного ЛуХана-деспота, согнувшегося под гнетом самых обычных человеческих слабостей, но сейчас я бы с радостью отдала все на свете, чтобы изгладить и вывести с его души даже незаметный, бледный след этих страданий. ЛуХан, насквозь низавши меня своими колдовскими глазами, обхватил мое лицо руками, легонько растирая большими пальцами соленую влагу в уголках моих глаз, причем делал он это с ненасытной и какой-то горьковатой, безысходной нежностью, от которой душа моя, изнывая, выболела. С тихим, прерывистым «Сю Ли» он неспешно наклонился ко мне, я же, содрогаясь от ударов своего вмиг размякшего сердца, мучимого сахарно-сладким предвкушением, охотно подалась ЛуХану навстречу, и наши губы безудержно слились в томительно изнеженном, тягучем, ласковом поцелуе. Мурашки пламенными искорками разлетелись по моей коже. Стремясь стать еще ближе, мертвецки пьяная от пленительной теплоты, которой заботливо окутывал меня ЛуХан, я резко подтянулась на цыпочках, вцепилась, смяла в кулаках угрожающе треснувшую материю его джемпера на спине и почти повисла в воздухе. В то же мгновение его рука бережно и надежно обняла меня за талию, крепко-накрепко прижав к себе и без особых усилий удерживая меня почти на весу. С каждым умелым чувственным шевелением его губ на моих губах сладкий жар, растекающийся по всему моему телу, вспыхивал еще сильнее, еще исступленнее, еще фееричнее. Не заставляя себя просить, я покорно, жадно и надрывно выпивала всю сладость трепетных, мужских ласк, под которыми я таяла от восторга, растворялась без остатка и сходила с ума. В душе моей забрезжил свет слепящей, пронзительной радости: я нужна ему! Нужна! И в тот момент, когда ЛуХан плавно отстранил свои губы от моих, все мое существо до глубочайших струн еще было захлестнуто бурным расцветанием любви к нему, такой всепоглощающей, беспробудной и необузданной, что я задыхалась, билась в судорогах и умирала. Умирала смертью под счастливой звездой.
- Сю Ли, - ничуть не страдая одышкой, лишь слегка охрипшим голосом шепнул ЛуХан мне в губы, в этом пронизывающем, вкрадчивом шепоте прорезалась немая благодарность, перемешанная с кислинкой вины, и еще что-то, до боли сердечное, терпкое и теплое, сразившее меня наповал, – если бы я только знал, что та Кан СунХи окажется тобой…
Завороженная властительной красотой его голоса, я не сразу вдумалась в смысл слов, им произнесенных, которые отрезвляющими, холодными крупицами проникли в мое сознание, как только я, с большим трудом переводя дыхание, уже была готова с аппетитом подставить свои губы для нового поцелуя.
- Кан СунХи? – отодвинувшись, сколь позволяли мне его неослабевающие, прочно сомкнутые объятия, подозрительно нахмурилась я. ЛуХан впился в меня посуровевшим, напряженным взглядом своих зачерневших, блеснувших, как начищенные стальные лезвия, глаз.
- До того, как мы познакомились, я знал лишь твое имя и считал, что ты - родная дочь адвоката Кана. Ну а когда увидел тебя в компании Ву Ифаня, понял, что таких совпадений не бывает.
Не заставили себя ждать подкравшиеся досадные воспоминания о том, как после фальшивого знакомства с Ифанем он обрушил на меня свой испепеляющий, полный ненависти взгляд, идущий вразрез с тем недюжинным и совершеннейшим ко мне безразличием, которое он свысока выказывал мне с самого начала, не считая ленивых, издевательских подколок при нашей первой встрече. И это высокомерное равнодушие объяснялось легко и просто: до поры до времени он не ведал, что я, приставучая госпожа староста, и есть та самая СунХи, вытащившая из тюрьмы Ву Ифаня. Теперь все это казалось мне сном, дурным, диким и абсолютно нереальным сном, который нужно поскорее забыть и никогда не вспоминать. И все же неприятные мысли, нет-нет да и возвращающиеся к возмездию ЛуХана-карателя, не давали угомониться моей тревожно всколыхнувшейся душе. Мне верилось и не верилось, что эта мрачная и безрадостная глава моей жизни и жизни Ханя наконец дописана и завершена.
- Теперь, когда все известно, - медленно начала я, скрупулезно подыскивая правильные слова и спотыкаясь на каждом из них, - и убийца сам себя покарал… Тебе стало легче? – затаив дыхание и испытующе вглядываясь в его лицо, со страхом, помутившим душу, задала я самый главный, самый жгучий вопрос, ответ на который должен был определить для нас все.
- Хороший вопрос, - его спокойствие, сплошное, прохладное, безучастное, с легким налетом горькой усмешки, не могло обмануть меня. Под этой маской тщательно скрывалось столько душевных терзаний, невыразимой тоски, безнадежной боли от ран, которые никогда не зарубцуются, мальчоночьей беззащитности, что я, не выдержав, порывисто приникла к ЛуХану, что есть мочи вжалась в него, следуя зову своего расхныкавшегося сердца, изведенного переживаниями за него. И пока его руки душили меня в ответных, безумных, согревающих объятиях, я лихорадочно думала лишь о том, что, будь это возможно, я сочла бы за великое счастье забрать его страдания себе, выплакать всю его боль, пройти девять кругов ада за него. Небеса вряд ли могли внять моим мольбам, но я все равно, утопая в каком-то горячечном бреду, надсадно и вспыльчиво просила, умоляла, заклинала их позволить мне стать, когда душа моего Лу Ханя устанет незримо плакать, единственной из нас, кто прольет слезы.
Комментарий к Глава 35
* традиционный костюм жителей Китая.