~34~
Эти слова, вдумчивые поразительные, западающие в душу, в мгновение ока вознесли меня на вершину блаженства, приглушая даже невообразимое, колючее раздражение от того, каким нахальным и властным способом ЛуХан выражал свою заботу. Я небезразлична ему! – упоенно разливалось счастливой песней мое сердце. Бушующая волна любви и нежности захлестнула все мое существо, у меня перехватывало дыхание от неимоверной силы тех светлых, ненасытных и искрометных чувств к ЛуХану, которые ежесекундно разрастались, будто древовидные лианы, грозя просто-напросто разорвать меня изнутри. Задыхающаяся, растаявшая, напрочь ослепнувшая от душившей меня любви, я, забыв о здравом смысле, последовала зову своего пылкого, своевольного сердца и, быстро мазнув губами по подушечкам пальцев, ласково, аккуратно, стараясь не причинить боли, дотронулась ими до губ ЛуХана, совершая тем самым второй наш опосредованный поцелуй. Продлив, навеки запечатлевши его, ЛуХан быстрым движением накрыл мою руку своей, не отпуская, с крепкой и одновременно нежной лаской сжимая запястье; а его цепкий, горячий, всесильный взгляд необоримо тянул меня к нему, словно массивными цепями. Раздавшееся вдруг со стороны двери, негромкое, щепетильное покашливание прозвучало так резко и оглушительно, что я от неожиданности и испуга нервозно дернулась, будто получила знатную затрещину, и попыталась вырвать свою руку из захвата ЛуХана. Но он не позволил мне отстраниться, решительно удержав мою ладонь в своей. Вмиг растеряв силы бороться, беспомощно сдавшись на милость победителя, я пристыженно глянула на замершего на пороге СеХуна, на открытом, мальчишеском лице которого было черным по белому написано беспредельное удивление вместе с воодушевленной радостью, яснее слов говорившие, что он, без всяких сомнений, стал невольным свидетелем той трепетной, щекотливой сцены. Стесненное понимание этого плеснуло на меня кипящим маслом неуемного стыда, от которого кровь хлынула мне в лицо, и щеки мучительно разгорелись.
- Здравствуй, хён, нуна, - не изменяя себе, с безукоризненной учтивостью поздоровался СеХун.
- Каким ветром, младший братец? – свысока бросил ЛуХан, не делая никакого секрета из ледяного и грубоватого презрения к своему брату.
- Пришел навестить тебя, хён.
Всем нутром предчувствуя новый поток унизительного пренебрежения, вот-вот готовый вылиться на ни в чем не повинного СеХуна, я в запале, предостерегающе стиснула руку ЛуХана:
- Хань…
Несколько долгих мгновений, в течение которых мы с СеХуном с замиранием сердца ждали вердикта ЛуХана, и когда он не слишком охотно, но дал скупой знак говорить, ликующе просиявший СеХун, с заметным облегчением выдохнув, приступил к самоотверженным, темпераментным расспросам:
- Как ты, хён? Ничего не болит?
- Сносно, младший братец.
Давая им возможность спокойно поговорить, я, стараясь не шуметь и не привлекать к себе внимания, тихонько выскользнула из палаты - мои телохранители, как и предвиделось, терпеливо, без устали подстерегали мое появление в коридоре.
- Куда теперь? – бодро осведомился Лэй.
- Подождите, - отмахнулась я: отчего-то мне живо, непреодолимо хотелось дождаться СеХуна, долговязая, вытянутая фигура которого вскоре выросла на пороге палаты.
- СунХи-нуна, - в возбужденном, разгоряченном волнении позвал меня он. Я с готовностью откликнулась, вновь оставляя без дела своих стражников, которым молчаливым жестом дала понять не вмешиваться в наш разговор с СеХуном.
- Спасибо тебе большое, нуна. За ЛуХан-хёна, - задушевно поблагодарил меня он, его большие и одухотворенные глаза ярко блестели. - Если бы не ты, неизвестно, чем бы все это закончилось.
- Ну что ты, СеХун…, - только и смогла растроганно и невнятно пролепетать я, а СеХун, не замедляясь, продолжал тем же теплым и признательным тоном:
- Но спасибо не только за это. Хён очень сильно изменился благодаря тебе. Впервые за столько лет мы смогли нормально поговорить. И, возможно, я скажу что-то не то, но я бы очень хотел, чтобы ты стала мне по-настоящему нуной, – и, хотя его скулы окрасились очаровательным розоватым румянцем юношеской застенчивости, его речь осталась стройной, вразумительной и восторженно-пылкой, а взгляд, неотрывно устремленный на меня, - смелым, честным и открытым.
Вогнанная в краску бесхитростной прямотой СеХуна, сконфуженная до глубины души, я стояла, как пень, не способная и двух слов связать. Разогретое, каленое смущение в моем сердце превращалось в бурю, где пробуждались, заставляя меня то дрожать, то замирать, прельщенные, причудливые, сладостные игры воображения обо мне, как о любимой невесте Лу Ханя… СеХун с опаской глянул на меня и от лицезрения моего, очевидно, безумнейшего вида поспешил сгладить остроту своих ошеломительных, повергающих в томительный трепет, откровений:
- ЛуХан-хёну придется задержаться в больнице.
- Почему? – похолодевшая от страха душа моя чугунной тяжестью ухнула в пятки.
- О нет, не переживай, СунХи-нуна. Это все отец. Он бы тут же вылетел домой, но там что-то крупно не заладилось, похоже, - обеспокоенно облизнул губы СеХун. – И он хочет, чтобы хён прошел полное обследование. Почти что с головы до ног. Он очень беспокоится за него.
Не без облегчения выдохнув, я безотчетно, непроизвольно, со всей ясностью вдруг представила, как ЛуХан, услышав брата, издевательски, пренебрежительно ухмыляется. На том наш разговор с СеХуном стремительно иссяк, и я, с последней улыбкой попрощавшись, перенеслась к компании своих охранников.
- Тебя ведь зовут СунХи? – подкупающе, широко разулыбался ЧанЁль по пути в общежитие.
- Не разрешишь называть себя так? Корейские имена все же привычнее.
- Да, - дала я растерянный ответ и, немного подумав, требовательно заявила во всеуслышание: - Называйте меня СунХи, - в одночасье на меня солнечным светом снизошло озарение, что я всем сердцем желаю, могу и должна оставаться Сю Ли исключительно для ЛуХана. Только ему, и никому больше, принадлежало безоговорочное право называть меня этим китайским именем.
В последующие дни мне, к моей невыразимой, безудержной радости, посчастливилось как можно меньше бывать в университете: сессия была в самом разгаре, основные, требующие неотложного решения, дела старосты уже выполнены, львиную долю времени съедала усиленная подготовка к экзаменам; и это избавило меня от угнетающей, тяжелой атмосферы, которой каждый раз встречал меня университет: непрошеное, давящее ожидание случайной встречи с Ифанем, Ким ЧонИн, глядящий с ненавистью на моих телохранителей и осуждающе - на меня, БоХён на пару с Тао, отношения между которыми искрили острым, утомляющим напряжением и сам надоедливый, постоянный, бдительный надзор моих конвоиров, следующих за мной по пятам везде, кроме моей комнаты в общежитии. Из стен университета их не смогла вытравить даже факультетская верхушка, вскоре обратившая на пиратское трио свое пристальное и внимание и взбунтовавшаяся от такого неподобающего вторжения в приличное учебное заведение. Короткий, приватный разговор Тао с заместителем декана Сон, после которого криминальные друзья ЛуХана заполучили в свою копилку почти что дипломатическую неприкосновенность, решил проблему на раз-два. На мой невольный, ошеломленный, полный глубочайшего удивления и любопытства, вопрос разговорчивый ЧанЁль вскользь и очень размыто намекнул, что в прошлом у заместителя Сон были кое-какие темные дела с не самыми законопослушными гражданами.
Перед экзаменом по теории государства и права, вторым по счету, я протопталась в деканате в долгом, унылом ожидании экзаменационной ведомости, которую мне нашли с превеликим трудом, и когда вышла, отнюдь не сразу заприметила, что моих охранников стало на одного меньше.
Тревожные, подозрительные, тошные опасения, уже поселившиеся внутри, вгрызлись в мою душу с новой силой, едва я, переступив порог аудитории, не отыскала там БоХён, которая пришла на экзамен одной из первых, вместе со мной. Связь была настолько очевидна, что сложить два и два не составило бы никакого труда.
- Где Тао? – в ультимативной форме спросила я ответа у оставшихся сторожей. Те, переглянувшись, лишь озадаченно покачали головами и услужливо предложили пойти поискать его, и я, не желая оставаться в стороне, отправилась вместе с ними. Тягостное, едучее беспокойство болотной мутью лежало на моей душе. Пустынная, почти что заброшенная, лестничная площадка во втором корпусе, на которую мы набрели после изнурительных бесплодных поисков, встретила нас жутковатым, шокирующим зрелищем: разъяренный, своим видом напоминавший дикого зверя, Тао всем телом впечатывал БоХён лицом в стену, что-то агрессивно нашептывая на ухо и в грубой хватке, по-хозяйски сминая своей здоровенной ладонью ее бедро. Несчастная и испуганная БоХён трепыхалась в его руках, будто маленькая птичка в когтях хищного коршуна; в глазах у нее стояли слезы. Словно обухом по голове огретая, я была до того смятена и ошарашена увиденным, что едва-едва очнулась от этого тупого, немого оцепенения лишь после того как изловила на себе ехидный взгляд Тао, медленно, нехотя отступившего от затравленной БоХён.
- Не мог удержаться, корейская шлюшка, - будто прощаясь с легким сердцем, беззаботно бросил Тао, без зазрения совести, нахально проводя рукой по линии ее декольте. Заревев, будто раненое животное, БоХён кинулась было на него с кулаками, но ее вовремя перехватил ЧанЁль, не переставая кидать на своего товарища взгляды, ярко выражающие и удивление, и грозный, нескрываемый упрек.
- Пошел вон, - кое-как придя в себя, велела я Тао холодно, черство и притворно сдержанно, хотя на самом деле на языке у меня вертелись самые последние, боевые словечки, а руки чесались стереть с его лица этот вызывающе самодовольный, волчий оскал. Тао злобно-насмешливо, аспидски искривился, расчленяя меня на мелкие кусочки своим лихим, бесовским взглядом, но моим требованиям, как ни странно, молча подчинился. Лэй последовал за ним. ЧанЁль, деликатно не проронив ни слова, передал мне в руки поникшую, пришибленную БоХён, а сам учтиво, предоставляя нам с тонсэн возможность побеседовать без лишних ушей, отошел на расстояние.
- Онни, онни, - как в полубреду, монотонно и чуть разборчиво, многострадально причитала она, заливаясь слезами. – Пожалуйста, убери его от меня… убери… Он убьет меня…
- Почему, Бо? – пораженная до глубины души ее разбитым состоянием, я надсадным усилием воли взяла себя в руки, чтобы начать мягко, наводящими вопросами допытываться до сути.
- Что между вами произошло?
Одного лишь этого хлипкого толчка хватило, чтобы распечатать у БоХён бурный, как горная река, поток откровений. Сквозь горькие всхлипы и рыдания, сбивчивую речь и заикания я смогла наконец прорваться до правды, что крылась в связывавших их отношениях. Когда чуть больше года назад моя подруга перешла на второй курс колледжа, в группе у них нежданно-негаданно объявился новенький, Хуан ЦзыТао, как ходили слухи, по великому блату. Худая слава бежала задолго впереди него: он слыл настоящим головорезом и опаснейшим типом, сплоченным с самой темной изнанкой жизни. БоХён была столь бесшабашна и легкомысленна, что к этой информации не прислушивалась и опрометчиво принимала ухаживания приударившего за ней Тао, напропалую кокетничала и флиртовала с ним, намерения у которого, в отличие у нее, были куда более коварными и серьезными. Попутно она вовсю крутила роман с другим своим одногруппником; и звезды выстроились таким образом, что в один прекрасный день именно Тао, а не кто-то иной, застал их за весьма пикантным времяпрепровождением на партах в пустой аудитории. Разразился безобразный скандал и потасовка: страшно озверевший Тао жестоко избил ее партнера, отвесил смачную оплеуху БоХён и обрушил на нее все нелестные ругательства мира. Лежавшая у него в ногах, оскорбленная, униженная и разозленная, она в горячем желании отомстить, затмившем даже животный страх перед Тао, выкрикнула, что никогда и ни за что не стала бы встречаться с ненавистными ей китайцами и его самого она воспринимала не более как забаву.
- Ты меня еще вспомнишь, сучка, - от души угрожающе пообещал он ей напоследок, прежде чем бесследно исчезнуть из ее жизни… Рассказ БоХён обескуражил меня, огорошил, грянул, словно гром среди ясного неба. Взорвавшаяся следом в моей душе, бурливая смесь чувств, в которой разваривалось и удручающее изумление, и смущение, и досада, разъедала меня изнутри, будто кислотой. В голове, гудящей от услышанного и увиденного, тонким комариным писком назойливо снова зудела мысль о том, что слухи о неслыханной безнравственности БоХён не так уж и преувеличены. «И все же, - постаралась я усмирить эти неуместные раздумья, - пусть моя подруга не отличалась примерным поведением, такого отношения она не заслуживала».
- Онни, он прибьет меня…, - шмыгала носом заплаканная БоХён, цепляясь за меня, будто утопающая, пока я одеревеневшими руками слабо, на автомате обнимала ее, силясь переварить и уложить в голове новую мрачную историю.
- Ты преувеличиваешь, - как в мутном, затянувшемся сне, глухо и машинально отозвалась я.
- Ты не знаешь, на что он способен, - мелко подрагивая, в дичайшем, трепещущем ужасе убеждала меня подруга. «Как раз знаю», - невесело хмыкнула я про себя, без всякого труда детально восстановив в памяти то, с каким убийственным удовольствием он применял силу по отношению к Ифаню, еще ярче и сочнее мысленно воспроизведя ту свирепую, необузданную кровожадность, хлеставшую из него, как вода из сорванного крана, когда я осмелилась сделать ему денежное предложение в том злосчастном баре или когда он силком волок меня к ЛуХану в университете Корё. Вполне закономерный вывод напрашивался сам собой: такой, как Тао, несомненно, способен на самые грязные, извращенные и низкие методы отмщения.
Когда БоХён мало-помалу успокоилась, отогрелась и почти пришла в чувство, я ненадолго оставила ее в одиночестве и быстрым шагом подступила к ЧанЁлю, решив для осуществления, созревшего в моей голове, плана тут же, не мешкая, воспользоваться ценным козырем, который, сам того не ведая, положил мне в рукав Тао после первого противостояния с БоХён.
- Я хочу обратиться к вашему главному, ЧанЁль, - наплела я три короба, пойдя извилистым, обходным путем и пытаясь разобраться, до каких космических размеров доходит влияние ЛуХана на их главаря. ЧанЁль, качнув головой, неулыбчиво, неприступно предупредил:
- Не советую тебе туда соваться, СунХи. Он не воспринимает законопослушных граждан.
- А как же ЛуХан? – напустив на себя вид невинной овечки, хитрила я.
- ЛуХан-хён – другое дело. Босс жизнью ему обязан…, - ЧанЁль поспешно оборвал речь и с лицом, ставшим в мгновение темнее тучи, сумрачно замкнулся в себе, спохватившись и держа за зубами язык, с которого уже слетело лишнее; а мне и этого хватило с лихвой, чтобы крепко взять Тао за глотку, что я и сделала незамедлительно, едва возвратившись в аудиторию.
- Послушай меня хорошенько, - начала я суховатым, приглушенным голосом, чтобы не делать этот нелицеприятный разговор достоянием общественности. – Еще один выпад в сторону БоХён - и крупные неприятности тебе обеспечены.
- И кем же? – глумливо хохотнул Тао.
- Уж не тобой ли?
- Отнюдь. Твоим боссом… Самонадеянный, гаденький оскал на лице Тао стал стремительно угасать, блекнуть, жухнуть, и я, добившись первой реакции, продолжила с утроенным нажимом напирать дальше:
- Который узнает все от ЛуХана. А уж ЛуХану рассказать позабочусь я.
- Думаешь, ЛуХан станет стараться ради этой шлюшки? – не унимался в своих злоехидных насмешках Тао, но уже без былой уверенности в себе.
- Следи за языком! – жестко цыкнула я. - И я не стану упоминать БоХён. Просто скажу, что ты покушался на меня. Как думаешь, станет теперь ЛуХан стараться? – я разошлась, безоглядно блефуя, ставя на карту все, напролом идя ва-банк, но в душе ничуть не владевшая убеждением, что, если ситуация примет такой оборот, все случится именно так, как я предрекаю, но притянутая за уши, трещащая по швам угроза возымела неожиданный по силе эффект. Уголки губ Тао нервно, взволнованно дернулись, с головой выдавая его свинцовое напряжение и живое неравнодушие к моим словам, и он уже с очень заметным трудом тщился сохранить хорошую мину при плохой игре.
- Гонишь.
- Не советую тебе это проверять, - с сердитой миной выпустила я последний залп и удалилась, всеми фибрами души возлагая надежды, что тем самым - пусть не самым честным и приятным способом - я поставила жирную точку в этой мерзкой истории.
Наскоро сдав экзамен в числе первых с одной-единственной целью как можно скорее отправиться к ЛуХану, я неслась к нему на всех парусах, и помимо палящей, неутолимой, гасившей все другие чувства, жажды вновь увидеть его, в душе моей горело твердое, острое намерение хотя бы попытаться выжить Тао из моей охраны, беспрестанное нахождение которого рядом со мной откровенно нагнетало на меня тотальную злобу и отвращение, но все мысли до одной, касающиеся этого досадного момента, в минуту выветрились у меня из головы, как легкий дым сквозь распахнутое окно, когда, приблизившись к полураскрытым дверям палаты ЛуХана, я различила крохотные, донесшиеся до меня обрывки разговора, само собой разумеется, не предназначенного для чужих ушей:
- Так или иначе я узнаю, кто это сделал, сын, - спокойная, непререкаемая, внушительная авторитетность, громыхавшая в ровном, не повышавшемся до крика, голосе господина О, могла с легкостью принудить любого покорно склонить голову. Любого, но только не ЛуХана. Он отвесил в ответ отцу лишь жалкую порцию небрежного, донельзя презрительного хмыканья. Затаив дыхание, слегка растерянная и без остатка мгновенно поглощенная лихорадочным ожиданием развития событий, я неловко замешкалась и не додумалась вовремя отойти подальше и создать благопристойную видимость, что только что пришла. А хватилась – и стало уже слишком поздно, когда отец ЛуХана, возвышаясь в дверях, невозмутимо и тактично – и такое обращение лишь жирнее отчеркивало мое жгучее, пронзительное смущение - приветствовал меня:
- Чон СунХи. Рад видеть спасительницу моего сына.
- Здравствуйте, господин О, - одним духом торопливо высказала я ответное приветствие низким наклонением головы, от всей души радуясь навязчивой, живучей традиции, которая позволила на какое-то время спрятать мое полыхающее от стыда лицо. Едва завязавшийся разговор будто бы невзначай прервался требовательным, громогласным звонком, которым разразился оживший в руках господина О смартфон, и его хозяин, отвлекшись на просмотр высвечивающегося на экране имени, вскользь, но в самой категоричной и одновременно по-королевски бесстрастной форме объявил мне:
- Скажешь ЛуХану или СеХуну свой адрес, и мой секретарь пришлет тебе приглашение.
- Куда? – застигнутая врасплох, в бескрайнем недоумении оторопело промямлила я. Но ответа не последовало: отец ЛуХана уже отдавал суровые, неопровержимые приказы по телефону и спешил на всех парах по своим неотложным, большим делам.
- Что это было? – стрелой залетев в палату, я с порога нетерпеливо бухнула ЛуХану свою чрезвычайную озадаченность, требующую немедленного разрешения.
- Как невежливо, Сю Ли, - мягко укорил меня он с хитрой смешинкой в голосе. – Может, поздороваешься? Для начала.
- Здороваюсь, - прижимисто кивнув, сквозь стиснутые зубы раздраженно пробухтела я.
– Так что?
- Это, - тремя чертами броско подчеркнул ЛуХан, хлестким взглядом указав на дверь, - в качестве благодарности. Через три недели отец устраивает прием в честь дня своего рождения, - растянув губы в язвительной улыбке и медленно, не торопясь, отвешивая каждое слово, соизволил просветить меня он, в противоположность мне, прекрасно осведомленный и, бесспорно, слышавший каждое слово.
- Соберется весь бомонд. Дресс-код соответствующий.
Отчего-то объяснение ЛуХана разбудило к жизни странное, смятенное, огорчающее чувство, словно стальными клещами сдавившее мне грудь, чувство, которому я никак не могла подобрать название, и я, изводимая этой томительной пыткой, рассеянно замотала головой:
- Мне ничего не нужно. Я ничего такого не сделала.
- Отец так не считает, - безразлично и чуточку высокомерно ЛуХан передернул литыми, обтянутыми графитово-серым джемпером, плечами.
– Он чересчур высоко ценит мою жизнь.
Прямое подтверждение этих слов, хоть и сказанных не без скептичного, небрежного презрения, исступленно завертелось у меня в голове четким, строгим уведомлением его отца, которое я услышала десять минут назад, еще не войдя в палату.
- Ты не сказал ему…? – в заходившем ходуном волнении искусав губы, безвольно не удержалась я от еще одного, занимавшего мое жадное любопытство, вопроса. Будто враз обессилев, беспомощная, я не отыскала в себе сил договорить, но всеведущий ЛуХан без лишних слов понял, о чем, а вернее, о ком я спрашивала.
- Нет, - круто отрубил ЛуХан.
- Ты же хотел заставить Ифаня страдать, - со страхом и осторожностью шла я по этому скользкому пути почтив вслепую; скрытое за плотной завесой тайны, беспросветно-загадочное возмездие ЛуХана отяжеляло мое сердце гнетущей, беспокойной смутой и тревогой.
- У меня для этого собственные методы, - каждое слово ЛуХана, напористо, отрывисто отчеканенное, было прошито до жути темной, веской угрозой. Отчаянно смущенная его железным тоном, в котором было столько всемогущей, ярой, несгибаемой силы, пробирающей до самых костей, я, через силу шевеля языком, едва слышно выдохнула:
- Какие?
Довершая начатое, дьявольски вытягивая из меня последние жилы, тяжелый, пылающий, непримиримый взгляд ЛуХана с хрустом ломал мои издерганные нервы без всяких усилий, так легко, будто тоненькие тростиночки.
- Тебе не следует этого знать, Сю Ли.
Учащенно, прерывисто задышав, во все глаза бессильно разглядывая ЛуХана, прекрасного и величавого даже в этом искристом, гневном ожесточении, всей своей стесненной, мятущейся душой я чувствовала, что не только содержанием реплики, самим тоном ЛуХан безапелляционно подводил в этом разговоре черту, пересекать которую было строго-настрого не дозволено. И причина подобной резкости, как упорно мне казалось, пряталась отнюдь не в досадном нежелании ЛуХана говорить о мести или ревностном оберегании своих мрачных, многочисленных секретов. В его напряженном голосе я вновь чутко расслышала, уловила, разобрала глухие, затаенные оттенки той незабываемой, разрушительно и созидательно страстной интонации, навечно и глубоко-глубоко проникнувшей мне в душу, интонации, с который было произнесено когда-то: «Больше я не намерен рисковать тобой, Сю Ли. Никогда»… Смешавшиеся воедино прошлое и настоящее туго защемили мне сердце, до кровавых ран разбередили самую сердцевину моей души, посеяли в ней первозданный хаос, перевернули все вверх дном. Я захлебывалась, не могла вздохнуть, сгорала, погибала, пришитая к сырой земле, под напором раздирающих мне грудь чувств, нажженных и сшибающих с ног, до того разрозненных, всеобъемлющих и сложных, что они не имели даже названий. Усердно думать, размышлять, прикидывать, что именно и почему мне настоятельно не следовало этого знать, было выше моих сил, и уж тем паче, у меня не хватило духу расспрашивать ЛуХана дальше на сей счет, оттого что сильнее всего въелся мне в сознание панический страх вскрыть этот черный ящик, окруженный шумным роем расплывчатых, пугающих подозрений, которым я уперто не давала развития, душила на корню, давила, как могла. Страх открыть, узнать все и, вероятно, в очередной раз жестоко обмануться, выпустив на свет божий непостижимое, чудовищное, всепожирающее отчаяние, снова пережить которое мое захиревшее, еле бьющееся сердце попросту не сможет. Но чем истовее я тщилась унестись от своих страхов, тем проворнее и успешнее они настигали меня, и ничто не способно было остановить их, стереть и изгладить, ничто, даже равнодушное ко всему время, неумолимо бежавшее вперед, разматывавшееся пестрой лентой летних дней. Все чаще меня одолевали мысли о мести ЛуХана, таинственном бандитском боссе, обязанном ему жизнью, Ифане, Лун Сяо Цинь, о собственной, далеко не последней роли в этой тяжкой драме, все чаще, не зная сна и покоя, я металась, копалась в себе, истязала себя тревогой и сомнениями, задавалась сотней вопросов, но так и не находила ответов. В день долгожданной выписки ЛуХана, уже почти полностью оправившегося, подле которого я, едва ли владея собой, поперек всем рассудочным, резонным суждениям, находилась каждую крупицу свободного времени, я в гордом одиночестве восседала в роскошной палате, терпеливо дожидаясь возвращения ее хозяина, отошедшего поговорить с врачом в ординаторскую. Царившая в помещении, ничем не нарушаемая тишина расстилалась широким благодатным полем для заблудившихся, унылых раздумий, и я волей-неволей возвращалась мыслями к встреченному у университета Ифаню, что не уставал – пускай и только на расстоянии - напоминать о себе и обо всей этой опасно закрутившейся, кошмарной истории, и без того стойко не оставлявшей меня в покое в моих помыслах. Я охватывала мысленным взором его сгорбленную фигуру, стоявшую в отдалении, и от раздраженной досады только скрипела зубами. Это был далеко не первый раз, когда он околачивался возле университета, буравя меня пристальным, насупленным взором, и именно с его бесконечными надоедливыми визитами, о которых, без сомнения, исправно докладывал Ханю его верный пес Тао, напрямик связывалось неостывающее, фанатичное нежелание ЛуХана освободить меня от конвоиров, общество которых, особенно в лице Тао, опостылело мне до зубовного скрежета.
Бесцеремонно и небезуспешно вырвать меня из кишащей, губительной пучины моих безотрадных измышлений сумел стук открывшей двери, из которой выглянул взбудораженный СеХун.
- Привет, СеХун, - оживилась я, немало обрадовавшись его приходу как вовремя подоспевшему отвлечению.
- Ты заходи, ЛуХан сейчас…, - поперхнувшись, я беззвучно проглотила остатки слов и разинула рот от оглушающего, рухнувшего на меня, как лавина, изумления, ибо человека, представительно вошедшего в палату вместе с СеХуном, я ожидала увидеть в последнюю очередь.
- Д-детектив Ким? – не верила я собственным глазам.
- Агасси Чон, - прохладно засвидетельствовал он свое почтение, явившийся словно тень из другой, далекой и покрытой мраком жизни, но бывший точно таким, каким я его и запомнила: чересчур уверенным в себе, холодно-суровым и пышущим великой мужской силой. С лихорадочной поспешностью, будто толкнутая в спину, ощущая, как остервенело кружится голова и меня вовсю потряхивает от ударов моего разбушевавшегося от беспокойства сердца, я вскочила на ноги и, ища разгадки, перевела на СеХуна потерянный, встревоженный взгляд. Младший брат ЛуХана, поймав его на себе, с какой-то хмурой обреченностью набрал полную грудь воздуха и выпалил скороговоркой на одном дыхании:
- Нуна, детектив Ким выяснил, кто убийца Лун Сяо Цинь.