~32~
Вжимаясь в спинку кожаного сиденья в машине ЛуХана, на полной скорости везущего меня обратно, в университет, осоловевшая от нахлынувших, тягучих, пьянящих чувств, в сладкой полудреме я обнаружила, что никак не могу воссоздать в памяти цепь событий, последовавших за тем ласковым поцелуем и приведших меня снова в машину ЛуХана. Все в моей голове переплеталось, спутывалось, смещалось. И только далеким, глухим эхом, словно со дна колодца, ко мне доносился загадочно-выразительный ответ ЛуХана на мой вопрос, который, еще будучи в лифте, я промямлила, еле ворочая языком:
- Зачем ты это сделал?
- Разве все уже не объяснено, Сю Ли?
И будто в немое подтверждение этих слов, на губах моих все еще пламенным огнем горел поцелуй, который непререкаемо, как горячее клеймо, оставил на них ЛуХан. Всецело отдаваясь на растерзание этим чудесным ощущениям, не помня себя от неотступающего блаженства, я чувствовала, как с каждым его новым витком пылающая кровь сильнее и сильнее ускоряла бег моим венам, отчего меня то и дело бросало в жар. Предвкушательное, переливчатое наваждение, неизменно возрождаемое к жизни присутствием ЛуХана, было так неотразимо и прекрасно, что я больше не испытывала и тени желания поскорее избавиться от него. Но по пятам за этим одуряющим мороком потянулась смута еще не оформившихся до конца, но наболевших и вызывающих у меня и испуг, и приторно-сладкий трепет, вопросов, которые разбудил своим многозначительным ответом ЛуХан, ответом, что отнюдь не являлся разгадкой, а лишь новым узлом в этом запутанном клубке. И где-то в подспудной глубине моего сознания таилось удручающее понимание того, что, примени я любую хитрость или даже задай вопрос в лоб, все равно не добьюсь от ЛуХана ничего, кроме туманных намеков и раздражающих ироний.
Всю дорогу я не могла оторвать взгляд от его ослепительного, точеного профиля, позабывшая обо всем на свете, словно зачарованная, опоенная дурманом, до такой степени, что не сразу уловила момент, когда машина остановилась, а через лобовое стекло стал виден парадный вход университета.
- Ступай, Сю Ли, - мягко подтолкнул меня ЛуХан. Я сидела, словно мраморное изваяние, не в силах сдвинуться с места, разочарованная этим внезапным финалом.
- А ты… ты разве не пойдешь? – испуганно пискнула я и тут же поморщилась от досадливого удивления, не ожидая услышать в собственном голосе столько жалостливой мольбы.
- Нет. Знаю, ты будешь скучать, Сю Ли, но сейчас не могу с тобой остаться.
- Да больно надо! – фальшиво пренебрежительно фыркнула я, попытавшись хотя бы для вида прикрыть напускным презрением свое уязвленное самолюбие, больно затронутое за живое правдой в словах ЛуХана, которую он так беспардонно и разоружающе вытащил на свет божий.
- И поцелуй на прощание тоже не нужен? – почти ласково подтрунивал ЛуХан. Он резко наклонился и, привыкший бесцеремонно и легко касаться меня, с ходу взял меня в свой томительный, соблазнительно порочный плен: властно приподнял мое лицо за подбородок, искусно дразня мои губы свои дыханием. Эти будоражащие, прельстительные действия в один миг довели меня до исступления; я вспыхнула, как спичка, и сжигающее меня пламя разгоралось все жарче с каждой долгой секундой, в течение которых ЛуХан сумасводяще без остатка пожирал меня своим взглядом, дерзким и нежным, пылким и вдумчивым, выдававшим всю его бесовскую натуру. «Нужен!» - надрываясь, заныло мое сердце, безрассудно и упорно тянущееся к ЛуХану. Веки мои отяжелели, будто налитые свинцом, и начинали сами собой закрываться. Я безнадежно раскисла, расплавилась, словно сливочное масло на сковородке, от пока еще незатейливых и почти безобидных касаний ЛуХана, податливо, сгорая от желания, подалась вперед, ничуть не думая сопротивляться, не думая о последствиях, не думая ни о чем, кроме как о губах ЛуХана, которые должны были вот-вот прижаться к моим губам…
- Но, Сю Ли, хорошенького понемножку, - беспощадно, с мягко-наставительной иронией в голосе разбил он в пух и прах все мои мечты. Пораженно и недоуменно уставившись на него, я распознала в темной глубине его глаз озорные, насмешливые искорки, и меня тут же ощутимо кольнуло глухое раздражение, чудесным образом возвратившее мне силы. Брезгливо дернув головой, чтобы избавиться от его завораживающей хватки, я отклонилась назад и, в мыслях на чем свет стоит кляня свою слабость перед ЛуХаном и дрожа с головы до ног от злости, унижения и разочарования, разъяренно, изрыгая кипучую желчь, процедила сквозь зубы:
- Катись ты ко всем чертям, О ЛуХан! Я очень надеюсь, что вижу тебя в последний раз!
- Можешь даже не рассчитывать. Я скоро вернусь к тебе, Сю Ли, - с самоуверенной, высокомерной, тронувшей его уста усмешкой великого победителя, сообщил мне ЛуХан.
Скривив губы, я демонстративно фыркнула, чересчур старательно и чересчур показно выражая свое будто бы легкомысленное игнорирование его слов, с шумом выбралась из машины, сердито хлопнула дверцей и быстрым шагом, словно земля неожиданно раскалилась и припекала мне ноги, подлетела к университету, отдуваясь и твердя себе, что даже под дулом пистолета, ни за что и никогда не обернусь, но у самых дверей бессовестно нарушила данное себе клятвенное обещание: не сдержалась и кинула взгляд через плечо, со злостью и одновременно дикой тоской провожая стремительно уезжающий сизо-черный автомобиль. Проходили минуты, часы, крутилась вокруг студенческая жизнь, снова воздвигались передо мной тусклые стены моей пустынной, одинокой комнаты, но ничто не способно было хоть на йоту изгладить, приглушить мысли о ЛуХане, плотно и словно навечно засевшие у меня в голове.
Лежа ночью без сна, я таращилась широко открытыми глазами в темноту и ощущала, как всю меня охватывал счастливый трепет, как сердце щемяще сжималось в груди от того, что в нем жарким, летним солнцем пылала надежда. Надежда на взаимность, которую зажег своими действиями ЛуХан. Сотни раз я переживала в мыслях, смаковала, с упоением выпивала до дна восхитительный вкус его губ, его поцелуй, наполненный мягкой, замирающей нежностью, теплые, заботливые объятия – все эти изысканные чародейства, сложенные в моем сердце; и душа моя, задыхающаяся, но счастливая в вихре этих божественных ощущений, сладость которых не могли вытравить даже прощальные подколки ЛуХана, истошно кричала о том, что слишком много ласковой страсти, слишком много чувственности и жизни прорывалось в каждом жесте ЛуХана, чтобы быть ложью. Но чем большим и тщательным размышлениям, центром которых неизменно был ЛуХан, я предавалась, тем скорее и опаснее ко мне подкрадывалось тягостное и неприятное понимание того, что сверкающая, доверчивая, чарующая надежда отнюдь не чиста и ясна, как безоблачное небо над головой в теплый день, а подернута мрачной дымкой, отдающая отчетливой горчинкой сомнений. Имя Ифаня всегда действовало на ЛуХана, словно красная тряпка на быка. И получается, не упомяни я его, и ничего, ничего из того, что толкнуло меня воспарить в блаженные эмпиреи, не произошло бы?! Омо, мысль об этом как будто обратилась горящей острой стрелой, что с мерзким свистом пронзила мое сердце насквозь.
Очередная, бесконечная, бессонная ночь и даже наступление утра, освобожденного от необходимости сей же час впопыхах собираться и мчаться в университет, не принесли мне и намека на облегчение: моя взнывшая, растормошенная, закованная в цепях печальной тревоги, душа, как и прежде, не ведала так желаемых тишины и покоя. Затонувшая в беснующейся, омутистой пучине своих воспаленных чувств, я вынырнула из нее, опоминаясь, лишь когда остановилась у зеркала, чтобы по инерции внести последние поправки в собственную внешность, и от увиденного за серебристой гладью, окатившего меня бешеным удивлением, я едва не споткнулась на ровном месте, разинув рот и громко ахнув. Ошеломленная и обомлевшая, я отупело разглядывала свое отражение: неожиданно для себя я заприметила, что каким-то непостижимым образом надела то самое кремово-белое, сильно облегающее платье, которое подарил мне ЛуХан, расстегнула ворот, небрежно его расправив, и туго затянула на талии винного цвета пояс, сделав и без того короткую юбку еще короче, так что все мои ноги оказались практически полностью открытыми. Стыд выступил на щеках яркой краской, и я, дернувшись, встретилась с растерянным взглядом своего зеркального двойника. Ее лицо, обрамленное распущенными, элегантно растрепанными у корней, рассыпанными по плечам волосами, сразило меня наповал. Даже проглядев все глаза, я наотрез отказывалась верить тому, что видела. Это лицо попросту не могло быть моим, блеклым и бесцветным с самыми простецкими, заурядными чертами. Оно стало совершенно другим, более ярким, сияющим и почти, почти что красивым. Какая-то неуловимая, не поддающаяся описанию перемена сделала его таковым, что-то, чему я никак не могла дать объяснение. «Сю Ли, Сю Ли, Сю Ли», - как заведенный, нарастая, восклицал голос у меня в голове, пока я ошарашенно созерцала себя по ту сторону зеркала. Теперь незнакомка, что, не отрываясь, смотрела на меня оттуда, была без пяти минут под стать этому китайскому имени, восхваляющему красоту. Она выглядела дерзко и вызывающе, соблазнительно и уверенно, убежденная в собственной исключительности, купающаяся в обожании… Я смущенно прижала ладони к щекам, ощущая пышущий от них, лихорадочный жар. Что со мной произошло? Когда я стала такой? «Это все, - я еще раз окинула беспомощным взглядом свое отражение, отчаянно стесняясь, розовея и теряясь, - это все ЛуХан! Это он сделал со мной такое!» Ни в коем случае нельзя выходить так на улицу! – впала я в панику от одной только мысли, что все, кого я повстречаю на своем пути, вне всяких сомнений, все без исключения, обязательно увидят то, что сейчас отображала гладкая поверхность зеркала. Торопливо заведя руки за спину, я нащупала крохотный бегунок, рванула раз, второй, но тот, словно издеваясь, и не думал поддаваться. Изворачиваясь, меняя положение рук и покрываясь потом от напрасных усилий, я не достигла ровным счетом ничего, кроме ужасающей ломоты в плечах и сбитого дыхания. В голову мне вдруг ударила безумнейшая мысль, будто это всевидящий ЛуХан насмешливо не дозволял мне скинуть это распутный наряд, своим магическим телекинезом намертво запаяв всю молнию.
Стрелки на наручных часах неумолимо быстро бежали вперед, бездушно напоминая, что время начинает поджимать. От души чертыхнувшись, я оставила свои тщетные попытки и, глубоко вздохнув, собираясь с силами, шагнула за порог. Я шла по коридорам общежития, машинально миновала дорожки, ведущие к парадному входу университета, скрытые в спасительной тени, заходила в здание, на автомате находила нужную аудиторию, сердцем будучи за много миль отсюда, вращаясь, витая в каких-то рыхлых заоблачных далях. Пронизывающе ощущая каждое шелковое, ласковое скольжение приятной ткани по моей коже, облако развевающихся позади волос и против воли представляя себе полыхающий взгляд ЛуХана, которым он непременно при встрече обведет меня с макушки до пяток, я не имела никаких сил сладить с крупной дрожью волнительного, запретного наслаждения, которая сотрясала мое тело каждый раз, когда ЛуХан оказывался поблизости: физически или же только в моих мыслях.
Оглушительный щелчок пальцев и настойчиво мельтешащая перед глазами фигура силком возвернули меня обратно на грешную землю, и я, угрюмая и насупленная, недовольно уставилась на неизвестно откуда свалившуюся ДжуХён, которая в суматошных стараниях привлечь мое внимание, едва ли не подпрыгивала передо мной, словно резиновый мячик.
- Сунни, ты слышала это? Слышала? ... – отпыхиваясь, затараторила она. Ее всю так и распирало от ненасытного нетерпения, с которым она, очевидно, готовилась выложить мне свеженькие сплетни. Не испытывая к этому даже вялого интереса, я лишь утомленно промычала в ответ что-то маловразумительное, но ДжуХён и этого было довольно: она уже открыла было рот с самонадеянным видом завзятого хранителя всех университетских тайн, как вдруг подозрительно сузила глаза и, склонив голову, смерила меня пытливым, изумленным взглядом:
- Ты какая-то другая, Сунни. Совсем.
- Ой да брось, ДжуХён, - беспечно махнула я ручкой, не показывая и виду, что смятенная душа моя снова была не на месте. Уж если недалекая ДжуХён разглядела во мне эти странные перемены, остальным и подавно не составит особого труда заметить их, а особенно ЛуХану, от проницательного внимания которого еще ни разу на моей памяти ничего не укрылось. Раздражение и испуг, смущение и польщенное девичье тщеславие – весь этот ураган противоречивых чувств, круживших меня в своей отчаянной дикости, волновали, бередили и изматывали мое и без того обессиленное сердце.
- Да ты даже сидишь иначе! Просто femme fatale! – хохотнув, она жеманно откинула с плеча волосы с карикатурным, томно-хитрым выражением на лице, подражая киношным роковым женщинам, а потом ткнула в меня своим болотно-зеленым ногтем. Опустив глаза, я вздрогнула и вспыхнула до корней волос, поразившись тому, насколько права была в своих наблюдениях ДжуХён: небрежно-кокетливая, раскованная поза, в которой я как-то очень естественно и незаметно для себя устроилась, больше подошла бы какой-нибудь заядлой соблазнительнице, не ведающей неудач сердцеедке, но никак не старосте Чон, сдержанной в поведении и строго соблюдающей правила приличия. Расстроенно покусывая губы, я в замешательстве, недоумении и смутном томлении рассматривала себя, будто со стороны, и едва ли узнавала в этой раскрепощенной незнакомке прежнюю СунХи. «Сю Ли», - безостановочно вертелось у меня в голове мое китайское имя, повторяемое с тем непередаваемым, особым, волнующе пробирающим до самого нутра, выражением, с каким обычно награждал меня им ЛуХан. И теперь, с каждым новым его отзвуком в моем сознании, словно мерклая поволока спадала с моих глаз, и я, прозревая, отчетливо, с неиссякаемым удивлением видела, сколь глубоко «Сю Ли» просочилась через мою кожу, проникла в вены, захватила мою душу, срослась со мной так крепко и прочно, что мне начинало казаться возмутительным и невообразимым кощунством даже на секунду помыслить свою жизнь без нее.
- Ты вроде что-то рассказать хотела, - пробубнила я, насилу выплывая из этого исступленного умопомрачения и торопясь увести ДжуХён беседой в другую сторону, пока она не пустилась в горячие обсуждения творившихся со мной метаморфоз. Я мельком глянула на циферблат часов, с изумлением отмечая, что преподаватель Пак сильно опаздывал, что было на него совсем не похоже.
- Хотела! – энергично закивала ДжуХён, и ее глаза загорелись былым азартом.
– Но ты и правда не знаешь? Правда?! Поверить не могу, об этом же гудит весь университет. Это просто какой-то скандал века!
Я хранила холодное, равнодушное молчание, не подгоняя ее, не вклиниваясь и не поддерживая, более чем уверенная, что новый грязный слушок и яйца выеденного не стоит. Умостившись на подоконнике и закинув ногу на ногу, ДжуХён с довольнейшей миной выдержала напряженную, театральную паузу, достойную какой-нибудь именитой примы, и приступила к своему вдохновенному рассказу:
- Наш общий знакомый, звезда Ву, вот-вот вылетит из университета! Как пробка!
- С чего ты это взяла? - недоверчиво осведомилась я, нахмурившись и перебирая в памяти те обтекаемые, прозрачные намеки на его финансовые, устроенные бандитскими приятелями ЛуХана, трудности, о которых мне в свое время поведал Ифань. ДжуХён едва ли могла о них знать: маловероятно, что Ифань стал бы делиться такими серьезными проблемами с ней, когда они уже почти разорвали связывающие их, напрочь испорченные романтические отношения.
- С того, что он из ума выжил и собирался накинуться на тренера! – выпалила она на одном дыхании.
- Что? Как это? – как громом пораженная от этой ошеломляющей новости, обалдело промямлила я.
- История умалчивает, что они там не поделили, но то, что у них какая-то муть давно творится – это общеизвестный факт, - принялась с умным видом всезнайки объяснять ДжуХён.
- Команда давно разделилась на две части. Да и, видимо, тренер сам масла в огонь подливает. Так вот, Ифань в этот раз вконец озверел и уже почти пустил в ход кулаки. Его, конечно, удержали, но тренер Ли, говорят, орал благим матом и обещал даже так расстараться, чтоб он никогда в жизни не только в сборную не попал, но и в команду самого захудалого университета!
В полнейшей растерянности, заклубившейся, словно косматый дым, озадаченная, ничего не понимающая, я вдруг на доли секунды перенеслась на тусклую лестничную площадку, погруженную в полумрак, увидела перекошенное в ужасающей, дичайшей гримасе лицо Ифаня и ощутила, как лихорадка панического, отупляющего страха, забравшегося под кожу, заморозившего кровь в моих венах, начала буйно колотить меня, а ДжуХён продолжала вещать, и не догадываясь, что за буря бушевала в моей душе:
- Вот так вот, Сунни. Так что на днях соберется педсовет и будут наши преподаватели решать, что с ним делать! Наверняка, не допустят до экзаменов, потому как вроде мордобития-то и не было, ну а раз экзамены не сданы, значит, он автоматически вылетает. Какое счастье, что я его больше не увижу! – от души позлорадствовала ДжуХён и, немного поразмыслив, словно проверяя, не упустила ли она чего, с жаром добавила:
- Ах, вот еще что! Кто-то из оппозиции, значит, решил совсем задеть Ву и брякнул, что, мол, свято место пусто не бывает, и скоро в команду возьмут ЛуХана. У, там такое началось! Говорят, что он чуть всю раздевалку не разнес.
Я сидела, ни жива ни мертва, в мертвенном оцепенении, которым сковали меня вязкие, безысходные страхи и тягостные, ядовитые подозрения, вползающие в душу, словно гремучие змеи. ЛуХан! – остервенело, беспокойно забилось у меня в голове. Засуетясь и переполошившись, я судорожно покрутила головой, озираясь по сторонам, настырно рыская взглядом в поисках ЛуХана, но не находя его. От растущей, будто снежный ком, черной, мятежной тревоги, разливающейся внутри жестким, леденящим кровь холодком, у меня противно засосало под ложечкой.
- О! – резкий, грубоватый вскрик ДжуХён заставил меня неосознанно вздрогнуть.
– Гляди, представление продолжается.
- Что? – бессильно проблеяла я, краем глаза заметив, что она, развернувшись всем корпусом, чуть не сломав шею и прилепившись носом к стеклу, с жадностью впитывала взглядом нечто происходящее на улице.
- Ву с дружками подловил твоего ненаглядного! Уж явно не для дружеского разговора, - хмыкнула ДжуХён, ни на мгновение не отвлекаясь от своего созерцательного занятия. Не успела я до конца вникнуть в пугающий смысл ее слов, а уже какая-то неведомая, сокрушающая все и вся мощь неожиданно подняла меня на ноги, порывистым, шатким вихрем кинула вперед, так что я со всего размаха едва не стукнулась лбом об оконную раму, притиснула к окну, принуждая меня узреть жуткую сцену, что разворачивалась на моих глазах у самых ворот: Ифань, за спиной которого преданно стояли еще трое парней, с угрожающим видом нависал над ЛуХаном и что-то сердито выговаривал ему, бурно жестикулируя.
- Омо! – вырвалось у меня, и я в испуге прижала руку ко рту, сдерживая непреодолимые, пробивающиеся наружу нервные возгласы. Круто сжавшееся сердце мое захолонуло от ужаса и беспокойства, живот мне вспороли горячие вспышки дурного, безудержного волнения, оглушительно хлестнувшего меня, будто хлыстом, и ноги мои, словно живущие отдельной жизнью, уже повели меня молниеносно быстрым ходом прочь из аудитории. Меня закрутило, понесло, взвило так резво и скоро, что все в моей жизни вдруг отошло в тень, угасло, безнадежно потемнело, и остался лишь образ ЛуХана, неуклонно влекущий за собой, словно путеводная звезда. ДжуХён что-то кричала мне вслед, но я, объятая страхом, сосредоточенная только на одном, уже ничего не воспринимала. С налета я столкнулась с кем-то в дверях, но не увидела, с кем, и, выбегая, не взяла на себя труд даже извиниться. Единственным, кто целиком и полностью занимал мои мысли, затмевал и заглушал весь мир вокруг, не разрешая кому-либо или чему-либо встать на его место, был ЛуХан, и я, не разбирая дороги, мчалась что есть духу, на полной скорости к нему, а все остальное не имело для меня ровным счетом никакого значения. И даже если бы мне сказали, что сейчас на землю рухнут небеса, я бы и не подумала остановиться.
- ЛуХан! – запыхавшись, несдержанно крикнула я, чуть выскочивши на улицу. Возвышавшиеся в отдалении, застывшие напротив друг друга в противостоянии, парни – одинокий ЛуХан по одну сторону, Ифань со своими друзьями по другую – как по команде, обернулись ко мне. Сердце мое громоподобным набатом ухало в висках. Не сбавляя шага, я метнулась вперед и, разнервничавшись, не сумев вовремя затормозить, врезалась всем телом в ЛуХана. Он и не шелохнулся, непоколебимый, твердый, как камень, а я опасно покачнулась на ослабших, будто размякших ногах, теряя и без того зыбкое равновесие, но ЛуХан не дал мне упасть, с мягкой, уверенной силой охватив мою талию.
- Аккуратнее, Сю Ли, - ласково осадил он меня, внимательно смотря с высоты своего роста.
- ЛуХан, что происходит? – не допуская и мысли, чтобы отстраниться от него, спросила я, с трудом пересилив волнение и подавив дрожь в голосе. Глядя на него до боли распахнутыми глазами, я настойчиво, встревоженно искала ответ, уже смутно догадываясь, каким он мог быть, в его красивом, обманчиво безмятежном лице, но за этой непроницаемой маской не видела ничего.
- Ничего особенного, - лениво, почти нехотя откликнувшись, хладнокровно пожал плечами ЛуХан. - Просто мужской разговор.
Чуть не ойкнув в голос, я съежилась, почувствовав, как глубоко внутри что-то мучительно медленно стягивалось в тугой, дрожащий клубок от неприятно щекочущего, холодящего предчувствия опасности: я уже слишком хорошо знала, чем именно завершаются такие «мужские разговоры».
- Так что, Ханни, долго мне еще ждать, когда мы отойдем поговорить по-мужски? – враждебно глумился Ифань, поставив веское, откровенное и крайне насмешливое ударение на финальных словах. Метнувшись опасливым взглядом в его сторону, я против воли содрогнулась всем телом, когда натолкнулась на колкий, бесцеремонно ощупывающий взор Ифаня, которым он впивался в меня, словно сотней заостренных, каленых шипов. Когда он подчеркнуто перевел взгляд на руку ЛуХана, сжимавшую мою талию, остервенелая, испепеляющая ненависть устрашающе перекосила его лицо до безобразия.
- Не ходи, ЛуХан, не надо, - горячо взмолилась я, смяв скрюченными пальцами ткань его рубашки на плече. - Ты же видишь, он не в себе.
- Ты тоже можешь пойти, СунХи, если обижена, что тебя не пригласили, - вызверившись, вставил Ифань и криво, злобно-ехидно оскалился. Глаза его, взгляд которых вновь скользнул вниз, в том же направлении, блеснули, как два узких лезвия, на исказившемся, ожесточенном лице. Хватка на моей талии вдруг усилилась в разы: ЛуХан, никого не стесняясь, прижал меня к себе еще ближе, крепче и надежнее, успокаивая, защищая, поддерживая. Щеки мои залил въедливый, огненный жар, я затрепетала в руках ЛуХана и зарделась от смущения и невесомого, кроткого, будто ветром подбитого, удовольствия, ощущая себя полностью, безраздельно принадлежащей ЛуХану, и больше всего на свете желая сейчас обнять его в ответ, забыться в его объятиях, затеряться в них и суметь удержать его, удержать…
- Не вмешивай ее, понял? – не повышая тона, негромко, но грозно и внушительно рыкнул он, без намека даже на мимолетный испуг схлестываясь взглядом с Ифанем. А потом совсем другим тоном, нежно-лилейным и спокойным, ласкающим слух, обратился ко мне, легко улыбаясь самыми уголками губ и раскрывая свои могучие уютные объятия:
- Успокойся, любовь моя, это дело не займет и пяти минут. Я вернусь к тебе, как и обещал, но чуть попозже. А сейчас иди на пару.
Чувствуя себя совсем крохотной, беззащитной и слабой без поддержки ЛуХана, я тут же увяла под пристальным, свирепым взглядом Ифаня, в безумных, затуманенных глазах которого стремительно разгоралась неутолимая, сумасшедшая жажда крови. Лицо его обезобразила новая судорожная мука гнева, кулаки его сжимались и разжимались, а от исполинской фигуры веяло напряженной, необузданной, жгучей яростью, сила которой, казалось, мощно сбивала с ног, и я, перепуганная, невольно отпрянула назад. Всем своим видом он напоминал мне хищного, дикого зверя, сорвавшегося с цепи и готовящегося вот-вот растерзать свою жертву.
- Но…
- Ты слышала, что я сказал? – без церемоний прервал меня ЛуХан, и хотя голос его звучал, как и прежде, не лишенный своих теплых, уветливых ноток, в нем уже прорезывалась сталь.
- Возвращайся в университет, Сю Ли.
Некоторое время я, не двигаясь с места, сминая пальцы и взволнованно жуя губы, наблюдала, как ЛуХан удаляется от меня под конвоем четырех баскетболистов. С каждым мгновением, отводящим его все дальше, тревога, незатухающая, колыхавшаяся во мне бешеными толчками, росла как на дрожжах, а, когда они скрылись за поворотом, надсадно, пронзительно взорвалась, будто атомная бомба, рассеивая искры, и шарахнула меня в спину, гоня вперед. Не дав себе времени на раздумья, я, точно угорелая, сорвалась с места и понеслась, ускоряясь с каждым шагом и переходя на бег, вслед за ЛуХаном, потому что мое сердце не могло иначе.
Когда я повернула за угол, их и след уже простыл, но я догадывалась, куда они направились. Строительство нового спортивного комплекса при университете было заморожено на неопределенное время по причине отсутствия финансирования, и на пустынной стройке было весьма удобно спокойно делать самые темные дела и при этом не опасаться огласки. Добежав и наугад нырнув в один из проемов, зияющих, словно пасть невиданного животного, я пролетела сломя голову через длинный коридор, оглушительно топая туфлями по бетонному полу, и снова завернув за угол, остановилась как вкопанная, так резко, что едва не перекувыркнулась через голову.
Вся кровь в моих жилах разом оледенела. В груди словно с зычным треском что-то безвозвратно оторвалось, а сердце, совершив последний надрывистый, болезненный рывок, страдальчески замерло от ужаса: двое парней крепко держали ЛуХана, заломив ему руки за спиной, а Ифань с кровожадным видом, вкладывая ощутимую силу, вдавил сжатый кулак ему в живот. ЛуХан не издал ни звука, но страшно заходившие на его щеках желваки едва не разорвали кожу, выдавая всю глубину боли, что издевательски преподносил ему этот монстр.
- Нет! Хань! – визгливый, истерично дрожащий голос мой, который я узнавала с трудом, неожиданно взмыл вверх, разнесся эхом, дребезжаще зазвенел в этих безжизненных, равнодушных стенах. Ифань отрывистым движением обернулся ко мне с нескрываемым, бескрайним раздражением, словно его отвлекли от самого важного и полезного дела на свете, зловещий взгляд его суженных, горящих звериным огнем глаз вперился в меня; злостная, острая неприязнь придавала его чертам сатанинскую, неестественную силу, что уничтожила на корню все человеческое в его облике. Указав коротким, барским кивком на меня третьему своему другу, стоявшему на страже и караулившему сохранность этой постыдной тайны, Ифань нанес ЛуХану еще один хлесткий, быстрый и верный удар.
Не колеблясь, я опрометью бросилась к нему, но парнище, покорный молчаливой воле Ифаня, быстро перехватил меня на полпути. Я исступленно забарахталась в его руках, как сумасшедшая, крича, извиваясь, напропалую борясь, но тщетно: отвратительная, грубая, железная хватка не ослабевала. Прижимая меня к себе сильнее, словно хотел расплющить, он что-то упорно талдычил мне, но из-за глухого шума в ушах, разнывшихся, стремящихся наружу рыданий и гула мятущихся мыслей в голове я не могла разобрать, что именно. Я изо всех сил рвалась к ЛуХану, но с обрезанными крыльями, в удушающих тисках этого верзилы, имени которого я не помнила, да и не видела нужды вспоминать, я могла лишь с тяжелым сердцем наблюдать, как Хань, не имея возможности дать отпор, подвергается душераздирающим, чудовищным избиениям. Разошедшийся, освирепевший Ифань беспрестанно, неугомонно обрушивал на него один сильнейший удар за другим, и такая заунывная, сверлящая боль ломала меня изнутри, словно каждый из них бил наотмашь мое израненное сердце, горестно теснящееся, обливающееся кровью при виде того, как мучительные конвульсии всякий раз проходили по телу ЛуХана, а его безупречно красивое лицо изукрашивали уродливые кровоподтеки и ссадины. От безуспешных попыток освободиться у меня садняще разболелись плечи и руки, в груди защемило, и я, напрочь выбившаяся из сил, изнуренная, слабовольно сдалась. Видеть адские мучения ЛуХана было до боли невыносимо, нестерпимо, невмоготу, но и не смотреть я не могла. Один его взгляд, в котором било искрами неимоверное, буйное смешение глубочайших, неизреченных, режущих без ножа чувств, пойманный мной в недолгом перерыве между побоями Ифаня, - и все внутри у меня перевернулось, скрутилось, скорчилось судорогами в самозабвении отчаяния, такого бездонного острого, что, мне казалось, оно тотчас убьет меня. Более не сдерживаемые, бурлящие, горькие слезы хлынули по моим щекам, я заплакала громко, навзрыд, натужно всхлипывая, заикаясь и в темной безнадежности, заживо пожирающей меня, лихорадочно умоляя Ифаня остановиться. Тот делал вид, что не слышит меня, и от очередного его удара ЛуХан резко согнулся пополам, шумный, булькающий выдох слетел с его окровавленных губ, и глаза его опасно закатились. Взъярившись пуще прежнего, Ифань отогнал своих помощников, схватил Ханя за грудки и, встряхнув, с отвращением отшвырнул от себя. ЛуХан тяжело, грузно повалился на землю, больше не подав никаких признаков жизни. Душа у меня ушла в пятки, а вместе с этим я ощутила, как отчаяние, от которого я медленно, но верно погибала, трепыхаясь в агонии, перегорело и переросло вдруг в кипящую ненависть, захлестнувшую меня с небывалой силой. Всеми фибрами души я дико возненавидела это чудовище, что попросту беспощадно убивал ЛуХана.
И когда он с лютой ухмылкой склонился над избитым, поверженным врагом, отвесив, очевидно, на десерт пару колкостей, а после распрямился с явным намерением закончить дело пинками, ненависть разожгла во мне необузданный прилив сил и ловкости, и я что есть мочи заехала локтем своему тюремщику-верзиле в солнечное сплетение, исхитрилась, лягнув его ногой в коленку, и, вырвавшись на волю, со всех ног ринулась к ЛуХану. Подоспев, я втиснулась в мизерное пространство между ними, встала, будто Цербер, прямо перед носом Ифаня, загораживая собой лежащего без движения ЛуХана, и, полыхая ненавистью, скопивши всю решимость, обеими руками рывком оттолкнула этого зверя в обличии человека. Он слегка пошатнулся, сделав малюсенький шаг назад, вероятнее всего, больше от неожиданности, чем от моего вялого толчка, не причинившего ему никакого вреда.
- Не подходи к нему, ты, сволочь! – нервы мои сдали, и я, обуреваемая бешенством, уже не выбирала выражений.
– ЛуХан прав, тебе место в тюрьме! Нужно было оставить тебя гнить там!
- О неужели? - рявкнул Ифань, его и так изуродованное злобой лицо искривила еще более гадкая и недобрая ухмылка.
- Этот олень - ничтожество, посмотри на него, СунХи! Что он теперь скажет? Сейчас я закончу начатое!
Эти слова стали последней каплей, переполнившей чашу: клокочущая ярость, десятикратно помноженная на гнетущий страх, что Ифань не отступится от своих заверений, вздулась во мне, как гнойный нарыв, неукротимо закипела и заслонила собой все сущее. И я, уже не сознавая ничего, да и не желая сознавать, ослепшая от марева этих бездумных, цепенящих чувств, широко размахнулась, выплескивая их вовне, и со всей дури залепила ему кулаком прямо в нос. Проскрежетал жутковатый хруст, и Ифань, на этот раз заметно зашатавшись, с проступившим на лице выражением боли и несказанного удивления поспешно прикрыл нос рукой, глядя на меня так, будто не верил собственным глазам.
- СунХи…, - муть из его взгляда, начинавшего потихоньку проясняться, пропадала, осатанелое рычание в голосе стихло, но я, исходя злостью и яростной, едкой неприязнью к нему, в мечтах уже сотни раз разорвавшая его голыми руками на части, предпочла не заострять на этом внимания.
- Ничтожество?! – взбеленившись, заверещала я. Голос срывался от крика. - Да ты ногтя его не стоишь! Проваливай, Ифань! Убирайся, пока я не сдала вас всех полиции! – зашипела я, точно дикая кошка.
- Нам действительно лучше уйти, - трусливо пробасил один из его приспешников, тронув своего главаря за плечо.
– Ты перегнул палку, хён.
Ифань молча перевел на меня уже полностью осмысленный, тяжелый взгляд, словно отчаянно пытаясь передать какое-то послание, смысла которого уловить я даже не постаралась, в суровом ожесточении жалея лишь о том, что не могу испепелить его на месте и уничтожить раз и навсегда. Ифаня вдруг передернуло, он резким движением развернулся, напоследок грозно сверкнул глазами в сторону ЛуХана и, крепко зажимая нос ладонью, поспешил покинуть поле боя, уводя с собой своих прихлебателей.
Еще не дождавшись, когда они уйдут, я рухнула на колени перед ЛуХаном, взяла его в лицо в ладони, уже плохо что-то видя из-за мутной, влажной пелены слез, застилавшей мне глаза.
- Хань…
Он не отозвался, и я, умирая от вновь накатившей паники, бешеным взглядом отыскала его сумку, кинулась к ней, поскольку при себе у меня ничего не было, и испачканными, липкими от крови пальцами вытащила телефон. Руки мои так дрожали, что номер скорой мне удалось набрать лишь с третьей попытки. Дозвонившись, я сдавленным, истеричным голосом, задыхаясь и запинаясь, неразборчиво и путано объяснила, где нахожусь и что мне нужна помощь. Услышав заветное «К вам выезжают», я с лихорадочной поспешностью сбросила звонок и снова упала на колени рядом с ЛуХаном. В пугающе долгом, подавляющем ожидании, тянущемся будто целую вечность, я аккуратно держала его голову на коленях, бережно, с горячей нежностью гладила его лицо, безжизненное, располосованное, все в свежей крови, и, нимало не сдерживаясь, обливалась горючими слезами. С пеной у рта я истошно проклинала все – саму себя, случай, что свел меня с Ифанем, свою мягкотелость, что не позволила мне найти сейчас нужных слов и заставила так опрометчиво отпустить ЛуХана. Напуганная до полусмерти тем, что он по-прежнему не приходил в себя, я почувствовала, как сердце мое отравляет тошнотворная гниль ужаса: а что, если он никогда не очнется? Омо! Меня прошиб холодный пот. Зарыдав еще от горше от отчаяния, чуть не рвав на себе волосы, я, не имея воли прогнать прочь эти съедающие меня изнутри, ледяные мысли, начала взбаламученно молиться, молиться, молиться, призывая все силы мироздания спасти его. Видя, что ничего не происходит, я почти обезумела от горя, и страх за ЛуХана вновь как магнитом притянул за собой рьяную, безоглядную ненависть. Я живо ненавидела себя, Ифаня, весь мир вокруг. Ненавидела все и вся… И любила ЛуХана. Только теперь, когда я почуяла близкую опасность потерять его – и даже далекий отголосок этой мысли об этом был для меня подобно самой жуткой смерти - у меня хватило остатков мужества сказать себе правду и с замиранием сердца признаться, что я люблю его. Люблю так давно, так сильно, такой всепожирающей, кромешной, беззаветно жадной любовью, что мне становилось страшно, непереносимо страшно даже на единое мгновение представить свою жизнь без Лу Ханя.