~31~
Сгрудившиеся в моей голове, бестолковые мысли, лишенные всякого смысла, перекручивались, путались и так и скатывались куда-то в пустоту, неразгаданные и непонятые; жаркие чувства горели, полыхали огнем и вихрились, распирая меня изнутри, и тело мое, ослабшее и обмякшее, более не подчинялось мне; в этом чудесном, обжигающем сумасшествии я лишь отчаянно всей душой молилась, чтобы восхитительная, райская мука и одновременно тягучее, сводящее с ума, сладостное волшебство, которым опутывал меня ЛуХан, владея моими губами, никогда не заканчивалось, длилось как можно дольше, целую вечность. И пусть я задыхалась, мне до болезненного жара в легких не хватало воздуха, голова моя бешено кружилась, я чувствовала, что вот-вот потеряю сознание из-за накатившего переизбытка чувств, что яркими фейерверками непрестанно взрывались во мне, - когда ЛуХан разорвал поцелуй, оставив на моих губах одинокую, неприятную прохладу, недюжинное, мятежное разочарование захлестнуло все мое существо.
- Теперь я начинаю тебе верить, - промурлыкал ЛуХан, и в этом страстном, пронзительном шепоте, наполненном бархатистыми нотками, поначалу заставившем мою податливую душу сладко вздрогнуть, прорезывалась его неизменная, излюбленная, надменно-игривая насмешка, с которой он припомнил мне мои же безумные слова. Именно она низвела меня с небес на землю, сняла мутную, красивую пелену с глаз, прогнала хмельной, пушистый, чадный туман, что тепло и приятно окутывал меня, напрочь отъединяя от всего мира.
Вмиг протрезвевшая, я с нарастающим стыдом обнаружила, что все еще изо всех сил приникала к ЛуХану и до боли в суставах скрюченными пальцами хваталась, словно утопающая, за его плечи. Сконфуженная своими беспутными действиями, я, со скрипом, натужно дыша, нечеловеческим усилием воли вынудила себя отдернуть руки и, заерзав, попыталась обрести свободу, чему ЛуХан, как ни странно, не стал препятствовать и щедро раскрыл кольцо своих объятий. С дерганой поспешностью откачнувшись назад, я пугливо прижалась к стене, как к своему единственному спасению, силясь управиться со своим разгоряченным телом, и завела ладони за спину, всерьез опасаясь, что мои непослушные, вероломные руки, только дай им волю, сами потянутся к ЛуХану. Но, едва я кое-как перевела дух, как от нового, опасно-распаляющего зрелища надрывный, громкий всхлип застрял у меня в горле: несколько пуговиц на черной рубашке ЛуХана были небрежно выхвачены из петель, и через распахнутые полы белым светом светился клочок его мраморной кожи. Утроенное, раздутое словно пламя ветром, мое пылающее смущение разъяренно вскипело, лопнуло, достигло пика, беспощадно испепеляя мою душу. «Неужели это я сотворила?!» – разразился в моей голове истошный, испуганный визг.
- Да, Сю Ли, смотри, что ты со мной сделала, - воркующе, не скрывая своего баснословного, зубоскалистого довольства, пропел в унисон всем моим мыслям ЛуХан, ничуть не задохнувшись, пока я, раскрыв рот, по-прежнему глотала воздух, словно выброшенная на берег рыба, и никак не могла восстановить свое стесненное, частое, клокочущее дыхание.
- Нет… это не я…, - еле выжимая из себя слова, замотала я головой. В ответ ЛуХан одарил меня непроницаемым, тяжелым, загадочно-глубоким взглядом, от которого все внутри у меня лихорадочно, с оглушительным звоном, отдававшимся в ушах, задергалось, забилось, затрепетало.
- Все еще отрицаешь очевидное? – тон его голоса не изменился, облеченный ядовитыми оттенками невозмутимого превосходства и снисходительной ироничности, но под этой тонкой пленочкой я нутром чуяла суровую серьезность, с которой ЛуХан вкладывал в свой вопрос куда более обширный и потаенный смысл: спрашивал он не только и не столько о своей расстегнутой рубашке.
- Тут нечего отрицать, - пуще огня страшась вникнуть в значение его слов, я, прикрывая свои истинные чувства, напустила на себя фальшивое равнодушие и деланно важно вздернула подбородок. Не колеблясь, ЛуХан одним твердым, коротким шагом очутился передо мной, пожирая меня своим цепким, неугасимым взором, и вся моя топорная, неумело выстроенная оборона тут же, еще до того, как он притронулся ко мне, рухнула, как домик из спичек от мимолетного щелчка пальцев. Его гипнотический взгляд увлекал, опутывал чарами, завораживал, и я, на долгие секунды потерявшись в упоенной невесомости, опомнилась лишь, когда ЛуХан беспардонно устроил свои руки на моей талии и по-хозяйски притянул меня к себе, взбудораживая жгучим теплом своего тела.
- Жаждешь еще доказательств для ничего? – шаловливая, пикантная чувственность в его голосе без помех соседствовала с выразительной, откровенной издевкой, жирно подчеркивавшей это «ничего».
- Пу…пусти меня! – поперхнувшись, в отчаянии проблеяла я, уже с трудом балансируя на тонкой грани. Дрожащая, готовая вновь превратиться в задыхающееся, объятое страстью создание и оттого захваченная безудержной, неистовой паникой, я призвала на помощь все свое самообладание и вяло постаралась выпутаться из мощных тисков ЛуХана, которые он лишь сжал прочнее и тем самым с легкостью задушил в зародыше мое никуда не годное, кислое сопротивление.
- Думаешь, теперь я так просто отпущу тебя, Сю Ли? – его лукавые, адски сверкающие глаза глядели мне прямо в душу, овладевали мной, поглощали. Уже сейчас я со всей отчетливостью, замирая от стыда и ужаса, сознавала, что больше не принадлежу себе; а когда крепкие, горячие ладони ЛуХана, чуть ослабив хватку, ласково и ненавязчиво заскользили вниз по моей спине, я, вспыхнув до корней волос, ощущая на себе всю жаркую мощь его власти, едва не растаяла на месте, как пломбир на солнце, от этих порхающих, томительных прикосновений. Непрошеное и вопиющее, до дрожи во всем теле ненавистное мне, но жадное и нетерпеливое ожидание нового поцелуя сладкой, ноющей болью отозвалось в моей груди.
- Убери руки, а не то я… я за себя не ручаюсь, - в бессильном, плаксивом бешенстве, пришпоренном моими невозможными, преступными, достойными порицания, желаниями, я безрезультатно тщилась придумать достаточно вескую угрозу, способную освободить меня от околдовывающих, лишающих разума объятий ЛуХана, пока еще не стало слишком поздно, но ничего путного не шло мне на ум. ЛуХан негромко, с дерзким озорством рассмеялся, безмерно развлеченный моими потешными предупреждениями; и даже от этого покоряющего, искристого, гортанного смеха, вопреки всему, крупные, дикие мурашки, пробудившиеся против моей воли, назло ей, пробрали меня всю до костей.
- Ладно, Сю Ли, беги и обдумай все хорошенько, - усмехнувшись, отпустил он меня с саркастичным, подкрепленным непоколебимой, спокойной уверенностью в собственном господстве, нахальным напутствием. Проявив царское великодушие, он распахнул свои объятия, и я трусливо дернулась прочь, умирая от страха, который внушала мне моя же непростительная безвольность и пылкая, нестерпимая тяга к ЛуХану. Пока я неуклюже пятилась назад, он, оставаясь на месте в непринужденной, раскованной позе, не сводил с меня пристального взгляда, а на губах его по-прежнему красовалась сочная, вызывающая усмешка, без всяких слов сладкогласно обещавшая мне новые удовольствия. Не выдержав этой опасной, притягательной пытки, я резко развернулась, так быстро, что распустившиеся волосы хлестнули меня по лицу, и с горящими щеками, грузно сглотнув, резво шмыгнула за угол, малодушно сбегая то ли от ЛуХана, то ли от себя самой. Без сожалений сбросив со счетов необходимость идти на последнюю пару, я во всю прыть помчалась в прямо противоположном направлении, выбежала из здания и, не оглядываясь, полетела на всех парах к общежитию. Я неслась, не чуя под собой ног, легкие саднили, ветер свистел у меня в ушах, овевал душистой свежестью мое лицо, а разошедшийся стихийный пожар в сердце ни на йоту не стихал, не мерк, не угасал. Попавши под укрытие надежных стен своей комнаты, в нервной лихорадке запершись на три затвора, я бессильно прислонилась горячим лбом к прохладному дереву двери и крепко зажмурилась, ничуть не представляя, как управиться со своей свихнувшейся, катящейся на бешеной скорости куда-то в бездонную пропасть, жизнью.
Душа моя вопила, исходила горючими слезами, билась в агонии, измаянная тяжестью липкого стыда и чувства безысходности. В бурной безнадежности я сжала кулаки, широко распахнула веки, вдохнула и выдохнула, собираясь с духом, чтобы честно взглянуть в глаза горькой, жестокой и обличительной правде, от которой мне уже нигде и никогда не скрыться: это я сделала первый и решающий шаг к своему полному и окончательному падению. Не пожелай я терпеть бесцеремонные выходки ЛуХана, я могла бы открыто выказать свое недовольство, приложить все силы, чтобы побороться и вырваться из его хватки, позвать на помощь – одним словом, сделать все что угодно, лишь бы любыми способами воспрепятствовать его страстному приступу и не допустить нашей с ним близости. Но в самой скрытой, темной глубине моего развратного сердца пряталась простая и пугающая разгадка этого полнейшего, несуразного бездействия: я хотела, жаждала, горела желанием получить поцелуй ЛуХана и поэтому оказалась абсолютно неспособна держать в узде собственные чувства, когда он, подразнивая, остановил свои губы в жалких миллиметрах от моих. Отчаянный вой раздирал мне грудь, глаза жгло от слез, но новая, прогорклая мысль, ударившая в голову неприятным, монотонным стуком, побудила тихий, нечаянный, уныло-ехидный смешок сорваться с моих губ: теперь ЛуХан вправе смело праздновать свою безоговорочную и неоспоримую победу – я, которая во всеуслышание не раз хвастливо и уверенно заявляла, что он не представляет для меня ровно никакого интереса, сама набросилась на него с поцелуями, и этими прикосновениями вскрыла свое беззастенчивое притворство и разом призналась ЛуХану во всех своих истинных, сокровенных чувствах, не имеющих ничего общего с ненавистью или презрением. Омо, невозможно даже вообразить, до каких космических размеров раздуется его ублаженное, удовлетворенное до безобразия самолюбие! Несмотря на все, что я знала о нем, я без задней мысли позволила себе поддаться его чарам, позволила ему увлечь и соблазнить себя до такой степени, что, обезумев, сама кинулась к нему на шею, безмолвно, с жаром умоляя о поцелуе. Корчась от гложущего мою душу, словно червоточина, зверского, страдальческого стыда, я закусила губу, судорожно соскребая пальцами полировку с двери, будучи абсолютно беспомощной, испуганной и растерянной перед разрывающими мою голову, смятенными, тревожными мыслями о том, что теперь ждало меня завтра. И даже, тщетно вдалбливаемые разумом, пламенные заверения, что ничего подобного больше никогда со мной не повторится, не приносили мне и намека на долгожданное облегчение, потому что обмануть себя было сложнее всего: я превосходно знала, что стоит ЛуХану снова легонько провести губами по моим губам, и я непременно в точности, как и несколько десятков минут назад, с радостью сдамся ему без боя. Весь день я металась, не находила покоя, терпела адски-волшебные, мучительно-дурманные терзания, не имея сил взять себя в руки и перестать наконец погружаться, волей-неволей испытывая подспудное, урчащее удовольствие, в обжигающий омут тех божественных, сахарно-сладких ощущений, всплеснувшихся во мне, кода ЛуХан требовательно накрыл мои губы своими. Эти чудесные, яркие мгновения, с какой-то болезненной одержимостью холимые, переживаемые мной раз за разом, настолько глубоко впитались в мою память и сердце, что даже во сне не покидали меня.
Ранним утром я убито, разламываясь на части, лежала в постели, потерянно обняв подушку, а пленительный, неотразимый образ ЛуХана, от ослепительного вида которого дивный, одновременно смертоносный и благодатный яд растекался по моим жилам, по-прежнему неуклонно стоял у меня перед глазами; воля моя ослабла до такой степени, что я уже и не пробовала прогнать его. Невыспавшаяся, разбитая, вымотанная отравленной усладой воспоминаний, я сонно прикидывала в уме, а не поломать ли мне комедию, выдав себя за больную, и не ходить сегодня никуда. Во мне слишком явственно говорил подавляющий, взбаламученный страх столкнуться с ЛуХаном вместе с беззащитным, безраздельным неведением, каким образом мне вести себя с ним дальше. Но шли последние дни перед сессией, и моя нелепо ответственная совесть, невзирая на то, что учеба уже давно утратила былое исключительное значение, ворчливо не дозволяла мне такой слабости. Вдобавок к этому в дальнем, затемненном уголке моей души вперекор страху и здравому смыслу просыпался бледный свет, разгораясь как солнечный рассвет на горизонте, бесноватой, кроткой надежды хоть одним глазком увидеть ЛуХана. Распаленное сердце мое билось с каждым шагом, приближающим меня к университету, все быстрее, горячее, взволнованнее. Я проходила, медленно, почти квело перебирая ногами, по знакомым коридорам, и каждый раз, поворачивая за угол, тряслась как в горячечном бреду, не умевшая отделаться от рабских пут безумнейших фантазий, живописавших ЛуХана, который коварно поджидал свою жертву за поворотом, чтобы прижать меня к стене и вновь вовлечь в огненный, греховно-властный поцелуй. Та самая гремучая, цветущая смесь боязни и истомного предвосхищения обрушилась на меня с такой всесокрушающей, кипучей, сияющей силой, что у меня на долгие секунды заложило уши, сбилось дыхание и заслепило глаза. А когда я несколько раз моргнула, проясняя взор, возвращаясь к суровой реальности и снова созерцая мир вокруг, на пути мне, к вящему моему неприятному удивлению, повстречался тот, о ком я меньше всего думала в эти минуты и кого меньше всего хотела когда-либо лицезреть. Ифань.
Привалившись к подоконнику, скрестив руки на груди, возвышался он в скучающей, праздной позе, едва ли соответствовавшей хмуро-непробиваемому выражению на его лице. С изумлением я отметила лиловые круги у него под глазами и неестественную, землистую бледность, отпечатавшуюся на коже, и тут же отвела взгляд, не испытывая ни малейшего желания вступать с ним в разговор.
- СунХи, - настойчиво позвал он меня, когда я стремительно прокатилась мимо него, не поведя и ухом. - Я уже говорил тебе и повторю снова: держись подальше от этого ЛуХана.
- А ты кто такой, чтоб я тебя слушала? – ощетинившись, мигом встала я в боевую стойку. Всем своим видом Ифань моментально пробудил к жизни, заглохшую на какое-то время, обманчиво смирно лежавшую на сердце, боль от острого ножа, который он безжалостно вонзил мне в спину. Расплывшаяся злость тяжело завозилась в груди, оскалив клыки, словно хищный зверь.
- Нас связывает многое, - Ифань говорил, не шутя, по-деловому и степенно, с неувядающей верой в собственные слова. - Даже если сейчас ты не хочешь этого признавать.
- Ты витаешь в облаках, Ифань, - со злобным высокомерием насмешничала я.
- Уясни наконец, что ты мне никто, - кинув напоследок эту фразу, полную холодного презрения и откровенной неприязни, я сделала широкий шаг, рассчитывая немедленно уйти, но ровный самоуверенный голос Ифаня задержал меня непреодолимой, словно кирпичная стена, преградой:
- Он никогда не займет мое место.
Раздраженная, забранная за живое этими возмутительными, бессовестными словами, я, взвившись на месте, словно укушенная, одним рывком развернулась обратно, без страха заглядывая Ифаню в лицо.
- Если хочешь знать, у нас все серьезно! – набычившись, свирепо выпалила я грандиозную, разукрашенную ложь из чистого духа противоречия и по-детски воинственного упрямства.
- Я заметил, - хмыкнув, мрачно бросил Ифань. – Вчера особенно.
От этих слов мне словно плеснули в лицо холодной водой. Остолбенев, я едва не вскрикнула от удивления и ужаса, что морозным трескучим льдом обожгли мои и без того напрягшиеся нервы. Неужели он видел?... Омо! Раскрасневшись, изжарившись в палящем пекле вспыхнувшего стыда, спалившего всю мою бахвальную смелость и красноречие, я обескураженно и смущенно, как девчонка, опустила глаза, остро чувствуя свое мучительное бессилие и безоружность.
- Что ты имеешь в виду? – в боязливом замешательстве одними губами прошелестела я.
- Не заставляй меня об этом говорить, - колко усмехнулся Ифань, и вдруг язвительное, злопыхательское пренебрежение, написанное у него на лбу, сменилось дичайшей, жуткой гримасой, перекосившей до уродливой неузнаваемости его лицо, которое он торопливо склонил, пряча от меня, но я успела уловить, с какой натуженной силой, словно он всеми силами пытался сдержать монстра внутри себя, сжались его челюсти, так что мелкие, голубоватые венки на висках угрожающе вздулись, едва не вспоров кожу. Озадаченная и ошеломленная, я, не шевелясь, во все глаза глядела на Ифаня, и смутные, туманные, тягостные подозрения, что Ифань сейчас переживал пик непритворных физических страданий, крепли и превращались в уверенность. Но секунды промелькнули стрелой – взблеск боли, словно вспышка молнии, исчез так же внезапно, как и появился, и взгляд его, к которому вернулась чистая ясность, зажегся прежней строгой настойчивостью.
- Прими к сведению мои слова, - с мрачным, давящим нажимом дал мне Ифань совет, больше смахивающий на непререкаемый приказ, прежде чем поспешно удалиться без намерений дождаться моего ответа. И в тошном, досадном смятении прослеживая глазами за его отступающей фигурой, я чувствовала, как глухая, бесплодная ярость, задвинутая было непомерным изумлением на задний план, вновь свалилась на меня, оглушая, захватывая, подминая под себя. «Черта с два, Ву Ифань, я стану тебя слушать!» - в сердцах погрозила я ему в мыслях кулаками и, недовольная, раскочегаренная, сердито ворвалась, от злости едва не сорвав дверь с петель, в нужную аудиторию. До того возмущенная, купавшаяся в собственном негодовании, что даже не удосужилась ни с кем поздороваться, я тараном, ничего не видя и не слыша, миновала большую часть помещения, но ощутив на себе чье-то пристальное, сокрушительное внимание, сбавила шаг, будто подчиняясь немому требованию, и подозрительно скосила глаза. Мотнув головой, я увидела ЛуХана, сидевшего по привычке в гордом одиночестве за последней партой, широко расставив ноги, обтянутые темными узкими джинсами; он, не смущаясь, без всякого стеснения не сводил с меня изучающего, внимательного взгляда, в котором сквозило затаенное, легкое удивление. «Наверно, вид у меня совсем сумасшедший», - удрученно решила я. Но спустя мгновение тень удивления, брошенная на его лицо, испарилась, словно ее и не было, и губы его расползлись в хитровато-игривой, белозубой ухмылке, ухмылке-напоминании, предначертанной специально для меня. В ту же минуту жар, заполыхавший при одном воспоминании о сладко убивающих касаниях его губ, ошпарил меня кипятком, выбив весь воздух из легких. Дрожа с головы до ног, слабея от приступа удушья, плененная ожившей в моей памяти страстью, я мгновенно растеряла всякое умение свободно дышать. Ву Ифань со всеми своими советами уже бесследно улетучился из моего сознания, как утренний туман с восходом солнца, и ЛуХан, еще не поднявшись, не сделав ко мне ни единого шага, не коснувшись меня и пальцем, триумфально выдавил из моей головы все, что не имело к нему отношения, и стал единственным хозяином моих мыслей. Вылезая из кожи вон, чтобы пресечь на корню распустившиеся опасные излишества моего необузданного воображения, я демонстративно повернулась к ЛуХану спиной, чтобы тотчас же нарваться на разобиженный и злопамятный, как у ребенка, которому не дали хангва* в Соллаль**, взгляд ДжуХён, которым она высверливала во мне дыру, с надутой физиономией восседая в третьем ряду. Для успокоения совести, брюзгливо взыгравшей во мне и подсказавшей, что я уже довольно долгое время попросту игнорировала свою так называемую подругу, а больше спасаясь бегством от ЛуХана и стремясь выглядеть при этом достойно и презентабельно, я, обреченно вздохнув, устремилась в ее сторону. Едва я водрузила свою сумку на парту, как ДжуХён, чуть не лопаясь от недовольства, уже вылила на меня потоки своего яда:
- Ты все-таки решила почтить меня своим присутствием. А как же твой парень, Чон СунХи?
- Не язви, Джу. Тебе не идет, - усевшись, безразлично осадила я ее, боковым зрением все еще, наперекор всему, поневоле не в силах оторваться от ЛуХана.
- Сунни, мы сейчас так редко общаемся, - переменив тон, слезливо заныла она. – И…
Дальнейшие ее сентиментальные, бессмысленные причитания не оставили никакого следа в моих мыслях и душе, ибо ЛуХан начал улыбаться еще шире, еще самодовольнее, вне всякого сомнения, лелея один из своих дьявольских планов, и я, позабыв про все на свете, привлеченная этим, на первый взгляд, безыскусным действием, словно притянутая толстыми веревками, хорошо понимавшая, что слабовольно ведусь на очередную провокацию, тем не менее не устояла и обратила взор на него. ЛуХан, словно только того и ждал, каверзно прищурив глаза, изобразил губами короткий, проникнутый чувственностью поцелуй. Сглотнув, я не замедлила поспешно и испуганно отвернуться, остерегаясь явить взгляду ЛуХана свои пунцовые, залитые густой краской стыда щеки и тем самым выдать себя с головой. Хотя мы находились по разным концам просторной аудитории, взгляды наши больше не встречались, меня не оставляло, изводило живучее, навязчивое ощущение-искушение, что неисчислимые поцелуи ЛуХана расплавленным свинцом въявь растекались по моей коже.
Затаив дыхание, я облизнула пересохшие губы, горевшие так, будто я обожгла их до крови, будто ЛуХан и впрямь истязал их в блаженно-жгучей, томительной ласке. Захлебываясь в этом буйном, всепоглощающем наваждении, я медленно, но верно сходила с ума. Внезапно в душу мою, разорвав плотный кокон охватившего меня, помрачавшего мой рассудок, разымчивого морока, вторглась горькая желчь застарелых сомнений. А что, если Ифань видел наш с ЛуХаном поцелуй не случайно? Что, если ЛуХан, никогда и ничего не делающий без причины, попросту подстроил все это, совершив новый акт мести для своего злейшего врага? От едкой, резко подступившей к горлу, дурноты у меня помутнело в глазах. Думать о том, что я приняла в этом омерзительном спектакле одну из главных ролей, да еще и получила от всего этого немалое удовольствие, было выше моих сил, но позорные, глумливые мыслишки отказывались исчезать. Чудовищная, загрохотавшая, как раскаты грома, боль шарахнула взрывной волной, сшибая с ног, разрушительно сотрясла мою душу и пустила в ней глубокие корни, скрутив тугим узлом все внутренности, так, что каждый, с трудом сделанный, свистящий вдох причинял мне новые, мучительные страдания. Затерянная в ярой пучине тошнотворной, выворачивающей душу наизнанку печали, я не сразу поймала момент, когда завершилась лекция и вступила в свои права внеплановая, большущая перемена – из расписания по воле случая напрочь выпадали две пары, и одногруппники, предназначенные сами себе, повеселев и расслабившись, начинали суматошно разбредаться кто куда. В отличие о других, я, окаменев в круто навалившемся, мерзлом, отупляющем онемении, не трогалась с места, словно припаянная к стулу, не обращая никакого внимания на ДжуХён, которая настырно дергала меня за рукав и все звала пойти с ней куда-то.
Манящее присутствие ЛуХана, в два счета ворвавшегося в мое личное пространство, кипящим зноем растопило холод окоченелой брони, сковывавшей мою душу, и поселило во мне дрожащее, перегретое напряжение. Раздосадованная своей бешеной, разнузданной, не знавшей удержу реакции на простое приближение этого парня, я одним резким движением пододвинула к себе учебник, уцепилась за него, словно он мог защитить меня от всепроникающего, гибельного, одуряюще-чародейного воздействия ЛуХана. ДжуХён в тот же миг точно водой смыло: как бы усердно ни выражала она при мне свое чванливое презрение в отношении ЛуХана, она страшно трусила и торопилась скорее удрать, когда тот появлялся на горизонте. Как только мы остались одни на крохотном отрезке пространства, ЛуХан, лучащийся привольной, небрежной вальяжностью, присел на парту, свободно, не испытывая неловкости, потеснив мой учебник. А я, остервенело поджав губы, с отчаянным упорством вперилась пустым, расфокусированным взглядом в книжный переплет, даже не глянув в сторону ЛуХана и рьяно притворяясь, что, поглощенная чтением, совсем не замечаю его.
- Что такое, Сю Ли, так обиделась, что я не поцеловал тебя при встрече, что даже не хочешь со мной поздороваться? – услышала я над ухом его манерную вкрадчивую, с колючей хитринкой, речь, один звук которой по обыкновению в мгновение ока раздробил на мелкие кусочки все мое искусственное хладнокровие.
- Только посмей еще это повторить! – насупившись, прошипела я, в гневе глядя на ЛуХана снизу вверх, живо чувствуя свое жалкое, унизительное положение перед ним и от того свирепея еще больше.
- Давай-ка уточним. Это? – лениво, фривольно поведя одной бровью, он слегка чмокнул свои вытянутые пальчики и нежно прижал ими к моим губам невидимый отпечаток своих губ. Расширив глаза, я содрогнулась, и сердце мое бурно и непокорно подпрыгнуло в груди. Этот своевластно запечатленный, опосредованный поцелуй сорвался пронесшимся сквозь мое тело электрическим зарядом в тысячу вольт, на краткий миг целиком и полностью затмив ярость, которая после, только подпоенная бесцеремонным жестом ЛуХана, задымилась с новой силой, словно подсушенные головешки. И я, не выдержав, уже замахнулась было, чтобы ударить его по руке, которую ЛуХан, почуяв неладное, проворно убрал, не дав свершиться моему крошечному возмездию.
- Ты… ты… Что ты себе позволяешь?! – злющие, обиженные слезы навернулись у меня на глаза.
- А разве не ясно? – протянул он, и губы его дрогнули в лукавой, масленой ухмылочке. Мысль о том, что он смеется надо мной, еще подхлестнула мои и без того возмущенные чувства, взбитые его вызывающим, оскорбительным обхождением.
- Здесь нет Ифаня, если ты не заметил! – с пеной у рта швырнула я ему в лицо эту озлобленную издевку, прозвучавшую затравленно и ничтожно: голос мой заметно подрагивал, и я сама с грехом пополам удерживалась от рыданий, вскипевших внутри. ЛуХан с оглушительным стуком, от которого я чуть не подскочила на месте, упер раскрытую ладонь в стол, наклонил голову, повелительно притягивая к своим глазам мой взгляд. Против желания, но не осмеливаясь противиться воле ЛуХана, я откинула голову назад, трепеща, безропотно поддерживая эту связь. Лицо его обратилось в камень, но сощуренные, почерневшие глаза освещал такой непередаваемый, исступленный, внутренний огонь, без усилий пронзающий меня насквозь, что разбушевавшееся сердце мое, пропустив удар, взбалмошно, воспаленно забилось, и его отяжелевшие, частые толчки пульсирующим эхом отдавались во всем моем теле. Нетерпеливая, раздраженная алчность, перемешанная с гневом, бурлящим приливом заструилась от всего облика ЛуХана, едва ли прикрытая его всегдашней выдержкой и невозмутимостью. Пораженная и стесненная, я почти воочию видела, как между нами в этом загустевшем, потучневшем, душном воздухе, словно заряженном током, искрятся молнии противостояния.
- Считаешь все случившееся местью? – в тихом голосе его зазвучала грозная, жесткая, внушительная неумолимость, лишившая меня дара речи, и я, оробев, перепуганно хлопая глазами, непроизвольно отпрянула от него, насколько позволил угрожающе заскрипевший и накренившийся стул.
- Идем, - ледяным, диктаторским тоном распорядился он, явно неудовлетворенный моим неловким молчанием.
- Я…не…, - поначалу заикнулась я, но одного взгляда, по-волчьи сурового, категоричного, прожигающего, что ЛуХан непреклонно и открыто направил на меня, с лихвой хватило, чтобы тут же оборвать меня на полуслове.
- Твои возражения ничего не изменят. Ты в любом случае пойдешь со мной.
Затормозившие у дверей аудитории одногруппники уже принялись кидать на нас косые, любопытные взгляды, ожидая новой пищи для сплетен. В последнее время я и так стала главной героиней всевозможных слухов, неотвязно волочившихся за мной как хвосты, и недоставало только, чтоб ЛуХан силой повел меня за собой, а я знала: в таком испорченном настроении он легко, без зазрения совести мог претворить в жизнь свое невысказанное, читаемое между строк предостережение.
- Что ты задумал? – когда ЛуХан притащил меня к своей машине, встревоженно пролопотала я, заколебавшись: нерасторопное, бессильное упрямство мое ненадолго воспрянуло ото сна, чтобы в тот же миг быть усыпленным отрывистым, не допускающим протестов ответом ЛуХана:
- Садись и узнаешь.
Выжимая все пределы скорости, плавно соскакивая с одной магистрали на другую, лихо обгоняя ползущие впереди автомобили, ЛуХан вел машину с прежней, спокойной безмятежностью закаленного профессионала гоночных состязаний. Но слишком отчетливо выбивались из нее и крепко, до побелевших костяшек и взбухших вен, сжатые пальцы на руле, и красочные, хлесткие взгляды, изредка, но метко бросаемые на меня в пути, и то же агрессивное упорство вместе с незыблемой, сумасшедшей решимостью, уже виденной мной вчера, только еще сильнее взбудораженной, умноженной в разы, что ярко светились в чертах его лица. Сложив заледенелые ладони на коленях, я, внутренне скукожившись, застыла в какой-то ужасающей, неестественной неподвижности, не отваживаясь шевелиться и даже раскрывать рот от безотчетной тревоги и мученической растерянности, сдавивших мою душу будто клещами. Дорога, прошедшая в ничем не нарушаемом, угрюмом, немом молчании, привезла нас к Золотой башне, центру множества развлечений с расположенной на шестьдесят третьем этаже обзорной площадкой. Как и всегда, высотное изящное здание ослепляюще блестело на солнце, словно и впрямь было построено целиком из драгоценного металла, и походило на столб небесного огня, снизошедшего на землю в волшебную звездную ночь.
ЛуХан, приехавший сюда отнюдь не за тем, чтобы полюбоваться красотой архитектурного сооружения, уверенно выбрался из машины, и после того как я нехотя последовала его примеру, не обинуясь и по-прежнему не проронив ни слова, увлек меня к приветливо открывающимся, главным дверям Башни. Пока ЛуХан, и не собираясь утруждать себя объяснениями, покупал внутри билеты на обзорную площадку, пока мы ждали летящего вниз панорамного лифта, выпустившего из своих недр стайку весело хохочущих девушек, пока заходили вглубь кабины, чтобы отправиться ввысь, я кусала губы, нервно теребила скользкие от волнения пальцы и терялась в догадках, лихорадочно ломая голову, какую же игру затеял на сей раз ЛуХан. Растравленное, сердитое любопытство, отягченное сознанием своей непозволительной слабости перед ЛуХаном и полнейшей раздражающей неизвестностью моей дальнейшей судьбы, которая смиренно находилась в его руках, завертевшись во мне, придавило на доли секунды устрашенную робость и вспыльчиво выплеснулось наружу:
- Может, ты уже скажешь…? Молниеносно метнувшийся ко мне взгляд ЛуХана, испепеляющий, одичалый, стальной, заставил меня съежиться и судорожно проглотить конец вопроса. Зеркальные двери лифта гладко сомкнулись, и кабина, в которой мы были одни, мягко, бесшумно тронулась, унося нас на самый верх, отделяя от всего мира. Стараясь высоко держать голову, я отошла к противоположной стене, притворяясь, что заинтересовалась радующим глаз, захватывающим видом на столицу. ЛуХан остался стоять у дверей. Столкнувшись с ним взглядом, но тут же спешно сдвинув тот в сторону, я вновь разглядела в глубине его глаз, все еще безотрывно устремленных на меня, нечто такое, что я никак не могла понять, и это нечто намертво связало мне язык до самого конца пути. Чистые, стеклянные стены кабины позволяли видеть, как распахнутым веером разворачивается и предстает будто на ладони пестрая панорама Сеула, затопленного до краев благодатным, солнечным светом. Втихомолку, бдительно следя краешком глаза за ЛуХаном, который пока не предпринимал никаких действий, и боясь выпустить его из поля зрения, когда он прекратит бездействовать – а рано или поздно это обязательно случится, - я наигранно скрупулезно всматривалась в рассадник разношерстных небоскребов и в прямые линии мостов, пересекающих реку Хан, напрасно силясь отгородиться от молчаливого, плотного, неимоверно острого напряжения, повисшего между нами, разросшегося до такой степени, что, мне казалось, вытеснило из пространства кабины весь воздух. Мне стало нечем дышать, и, не без труда преодолев резко накатившее головокружение, я, беспомощная и обескураженная, ухватилась одной рукой за поручень, ничуть не уверенная в своих подгибающихся, потерявших силу ногах. До пункта назначения оставались считанные секунды, и я уже развернулась, отвлекаясь от наблюдений за окном, приготовившись выходить, как чуть не споткнулась на ровном месте: ЛуХан, протянув руку, с силой вдавил в панель кнопку остановки лифта. Мигом откликнувшаяся кабина, слегка затрепыхавшись, замедлила движение, застопорилась и окончательно замерла где-то между верхними этажами. Дикая, муторная, массивная слабость от подспудного, глупого испуга не выбраться с этой невероятной высоты никогда свинцовым грузом навалилась, на меня так сильно, что я чуть было не рухнула на пол. Меня обдало холодом, зазнобило. Но то был всего лишь комариный укус по сравнению с пожирающим, томительным страхом, укоренившимся во мне при понимании, что теперь ЛуХан непосредственно приступал к тому, что с самого начала и намеревался со мной сотворить.
-Что… что ты творишь? – прерывающимся от беспокойства голосом возопила я, огорошенно уставившись на ЛуХана, уже обеими руками удерживаясь за поручни.
- Избавляю тебя от сомнений, - отозвался он и, всеми своими движениями безапелляционно отметая всевозможные возражения, вихрем, вплотную надвинулся на меня. Его бледное, без единой кровинки, и вместе с этим исступленное, пылающее внутренней, неистовой страстью, лицо было так красиво, что дух у меня перехватило и, зачарованная его красотой, застыв как соляной столб, я больше не обладала способностью движения. От ощущения невыносимой, палящей тесноты между нами и теплого аромата его дыхания на моем лице внутри меня разожглось ненасытное, лихорадочное пламя отнюдь не позабытого наслаждения, что безнадежно туманило мне голову, выбивало почву из-под ног, похищало самую мою суть.
- Какая же ты глупышка, Сю Ли, - хриплым, ласковым шепотом пробормотал он, бережно заправив за ухо выпавшую прядку из моего узла, и по спине у меня скатился обжигающий холодок волнения, не имеющий никакого отношения к бездушной прохладе стены, к которой прижимал меня ЛуХан. Все еще храня память о его гнусных мотивах, сперва я изнуренно попыталась вырваться на свободу, но ЛуХан, твердо подавляя мою волю, стиснул меня мертвой, но не причиняющей никакой боли, хваткой, пригнув голову, чтобы поцеловать меня, и я неожиданно притихла в резко переполнившем меня, щемящем, взвинченном ожидании… Запоздалое недоумение, вызванное его словами, и замерший на устах вопрос безвозвратно утонули в сердечной, трогательной нежности, которую обрушил на меня ЛуХан с первым, почти любовным касанием губ, кинувшего меня в дрожь, распалившего невиданную до него, всю жизнь глубоко дремавшую во мне жажду, и вне себя от счастливого восхищения и сладостно терзающего мое сердце трепета, до того невыносимо прекрасного, что мне становилось больно в груди, я разомкнула свои губы, послушно уступая всем мягким ласкам ЛуХана, сражение с которыми уже заранее было проиграно. Когда этот нежный прилив, так разительно отличающийся от неукротимого, отчаянного взрыва, каким был прошлый наш поцелуй, прилив, унесший меня под золотые облака, тихонько отхлынул, я, стараясь почти не дышать, чтобы не спугнуть хрупкое, святое чудо, вдруг озарившее мою жизнь бодрящим, солнечным светом, что есть мочи прижималась щекой к груди ЛуХана, изнывающе упиваясь живым, яростным стуком его сердца, ощущением его крепко и чутко обнимавших меня за талию рук и теплой, надежной силой, которой он окружил меня, оберегая от всего, даже от меня самой. Жмурясь от бродившего во мне хмеля неописуемого, ласкового удовольствия, разомленная и умиротворенная, я положила ладонь на его плечо, кончиками пальцев, словно желая навеки удержать это трепетно-чудный, сказочный поцелуй, дотрагиваясь до своих опухших губ, чувствуя, как они растягиваются в невольной, блаженной, глупо-мечтательной улыбке и будучи совершенно без ума от счастья, этой упоительно-нежнейшей, лучезарной песни, которой окрыленно заливалось мое сердце, бьющееся теперь в руках Лу Ханя.
Комментарий к Глава 31
* термин для обозначения корейских традиционных сладостей с зерном, мукой, мёдом, сахаром, съедобными цветами и кореньями.
** корейский Новый год, первый день лунно-солнечного календаря, один из важнейших праздников Кореи.