~30~
Эти крамольные мысли насквозь пронзили меня, словно сотней самых острых стрел, прошили мою и без того растревоженную душу горячим, колким напряжением, вновь заронили в ее недра искру страха, ничуть не задремавшего во мне. Опешив, впав в жуткое, безумное замешательство, я против воли, будто загипнотизированная, не отрывала глаз от ЛуХана, боясь даже моргнуть, и та лукавая, горделивая ухмылочка, кривившая его губы, красноречивее любого восклицания знаменовала то, что мое затянувшееся молчание наглядно и ярко подтверждало правоту его слов. Не убирая руки со спинки моего стула, он тем не менее слегка отстранился, выстроив между нами некое подобие приличного расстояния, и это позволило мне, изнемогшей и задыхающейся, сделать спасительный вздох и, сдерживая свои чувства, проявить хотя бы намек на собственное самообладание. В слабой, ничтожной попытке спасти свою честь, я не без труда нашла в себе последние силы и изобразила на лице выражение полнейшей, ничем не обремененной беспечности и, старательно заулыбавшись широченной, искусственной улыбкой, безучастно, чуточку иронично и будто бы вскользь заметила:
- Ты ошибаешься. Я в жизни никому не пожелаю стать твоей женой.
- Неужели? Потому, что желаешь приберечь меня для себя? – коварные огоньки, то и дело мелькавшие в глубине его аспидно-черных глаз, глаз, неизменно подавляющих мою волю, вбирающих каждое мое движение, мысль и чувство, вспыхнули с новой силой.
- Ничего подобного! – взвилась я, разом и думать позабыв про свое и так трещащее по швам криводушие. Пыхтя бессильным, стыдливым гневом, что распирал меня, буйно рвался наружу, я порывисто выпалила, источая яд и самое желчное злорадство:
– Я не выйду за тебя, даже если ты останешься единственным мужчиной на земле!
Глаза его потемнели еще больше, что казалось невозможным, до такой непроглядной, угольной черноты, какой не бывает даже глубокой, безлунной ночью. Что-то незамедлительно взорвалось в моей груди, как порох, рассыпав жгучие искринки по моей и без того распаленной коже; и чтобы унять бешеную дрожь в руках, я неловко смяла онемелыми пальцами плотную, чуть шершавую ткань своей юбки.
- Уверена, Сю Ли? – шелковые, ласкающие слух нотки не исчезли из голоса ЛуХана, но в нем отчетливо прорезывался теперь и приглушенный, волчий рык. Рука его, по которой прошла ощутимая напряженная сила, крепче стиснула спинку моего стула. Силясь не подать и виду, что растеряна, напугана и смущена, я притворно жеманно фыркнула, передернув плечами, и продолжала нарочито безразличным, утомленным тоном, будто ничто не в состоянии было взволновать меня и вывести из равновесия:
- И еще: чтобы ревновать кого-то, нужно что-то чувствовать. А я к тебе ничегошеньки не…
- Не чувствуешь? – не сочтя нужным даже дослушать, без церемоний перебил меня ЛуХан, и нахальная, изливающая неприкрытое колкое ехидство, бесстыжая усмешка тронула его губы:
- Ну разумеется. Ты, очевидно, именно поэтому так нагло ворвалась в мою комнату и покушалась на мою невинность.
- Я не покушалась! – задетая за живое этим циничным припоминанием моей грубейшей ошибки, тут же сердито вспылила я и, мучительно ощущая, как густая, огненная краска стыда выступает на щеках, окончательно разгорячилась; немало жару поддавали и возникшие, будто по заказу, сложившиеся в моей памяти большими, броскими буквами слова СеХуна: «Он, конечно, развлекался со всякими девицами».
– Да и какая из тебя невинность? Уж вряд ли ты со всеми своими девицами пасьянсы раскладывал!
- Со всеми моими девицами? Откуда такие выводы, Сю Ли? – потешался надо мной ЛуХан, и даже чуть приподнятые брови и легкая улыбка на его лице, полная разгульного, веселого задора, не таясь, выражали не что иное, как издевку.
- Слухами земля полнится, - суховато буркнула я, не желая выдавать СеХуна, но было уже слишком поздно.
- Хм. И что же еще поведал обо мне мой младший братец? И насколько внимательно ты его слушала? – с нескромно лицемерным участием и ласково-глумливым любопытством, которыми сочился его медовый голос, допрашивал меня ЛуХан. Я же с надутой миной принялась талдычить одно и то же:
- Ты себе льстишь. Мне это неинтересно!
- Чертовски убедительно, Сю Ли, но ты меня не убедила, - его глаза смеялись надо мной.
- Чтоб ты знал, я и не собираюсь ни в чем тебя убеждать! – напыщенно бросила я, вновь раскипевшись, как ртуть в колбе. – Ты мне просто неинтересен. И все!
В ответ ЛуХан, не сказав ни слова, медленно, не спеша ощупал меня всю, с головы до пят выразительным, тяжелым, плотоядным взглядом, без сомнения, как казалось мне в тот момент, обладающим фантастической способностью запросто и без помех проникать сквозь одежду, ибо я тут же почувствовала себя раскрытой и полностью обнаженной. Заерзав на стуле и не зная, куда деть глаза от сумасшедшего, доводящего почти до слез смущения, я плотнее свела колени и, надрываясь, едва усмирила в себе неудержимое, глупое, несуразное желание прикрыться руками. Не успела я отдышаться и отойти от одного потрясения, как ЛуХан одним мощным рывком дернул мой стул к себе, непримиримо истребив последние сантиметры приличия между нами, и я полностью, без остатка увязла в жарких, цепких сетях его магнетической, необъятной власти еще до того, как он горячо и внушительно шепнул мне на ушко:
- Мы же оба знаем, что я легко могу доказать тебе обратное. Хоть прямо здесь и сейчас.
В глазах у меня зарябило. Я затрепетала всем телом, облизнув вмиг пересохшие губы, будучи не в силах двинуть ни рукой, ни ногой – вся моя никчемная способность противиться ЛуХану растаяла без следа. Его правота, признать которую я отважилась бы лишь глубоко-глубоко в душе, отчаянно резала мне глаза, и не существовало в мире такого места, где я могла бы навеки и надежно скрыться от нее. Вдобавок ко мне тихо подбиралось живописное, игриво щекочущее нервы осознание того, что каждым своим жестом, словом и взглядом ЛуХан настойчиво, уверенно и насмешливо не давал мне ни малейшей возможности выпустить из памяти все случившееся в стенах его комнаты. Как будто я в этом нуждалась! Даже проживи я целую вечность, все равно не смогу никогда забыть обо всем!...
К моему несказанному счастью, вошедший на редкость вовремя преподаватель Пак избавил меня от необходимости отвечать, поскольку язык у меня начисто присох к гортани, а подобающий, достойный всех колючих ударов ЛуХана, ответ никак не желал рождаться в моем мозгу. Как только преподаватель строго призвал к порядку некоторых, не угомонившихся после перемены, говорливых и оживленных студентов, ЛуХан соизволил наконец нехотя открыть клетку, снять руку со спинки стула и отодвинуться от меня. Вкусив благодатную свободу, бывшую не более чем иллюзией моего спасения, я с лихорадочной поспешностью подхватилась на ноги, ринулась к своей парте и поторопилась зарыться в ворох своих книг, бездумно, но упорно уткнувшись в текст, смысл которого оставался для меня тайной за семью печатями, сколько бы раз я его ни перечитывала. Все что угодно, лишь бы ненароком не встретиться глазами с ЛуХаном, что одним своим взглядом мог напрочь вышибить землю у меня из-под ног, влет лишить способности здраво мыслить, загнать в угол и разбудить во мне неуемный вихрь горящих чувств, о существовании которых я и понятия не имела до него.
Сразу же после пары, которую я еле высидела, точно на раскаленных иголках, ничего не ощущая, кроме всесильного, искрометного присутствия ЛуХана, будто всеобъемлющий жар во время летнего зноя, я со всех ног, стремглав рванулась прочь из аудитории, кубарем прокатилась по коридорам, и как пробка из бутылки, выскочив из университета, без оглядки, точно трусливая мышь в подвал, забралась к самой дальней лавочке, скрытой за деревьями, чтобы перевести дух, укротить свои всполошенные чувства и все обдумать. Сердце мое, уже давно пустившееся вскачь, все не успокаивалось. Омо! – тяжело дыша, я стыдливо, хотя и осталась совершенно одна, спрятала пылающее лицо в ладонях, взмокших и холодных. Неужели все так и есть? Неужели я и впрямь ревную ЛуХана к другим девушкам? Но это же… это же значит тогда, что моя отчаянная ненависть к нему переросла в прямо противоположное чувство?! Жалобный, подавленный всхлип вырвался из моей груди. Судорожно обхватив себя руками, я сложилась почти вдвое и изо всех сил зажмурилась, тряся головой и крепко, до звенящего напряжения, сжимаясь внутри, словно таким образом могла погасить, удушить, задавить в себе это невозможное, запретное чувство к О ЛуХану. Нет! Нет! Нет! – наотрез отказывалась я, настоятельно и кропотливо взывая в памяти темный, мрачный образ того ЛуХана, ЛуХана-карателя, ворвавшегося в мою жизнь и одним мановением руки перевернувшего ее верх дном, лишь ради мести Ву Ифаню. Как я могу что-то чувствовать к этому человеку? Это же неправильно, противоестественно, невообразимо! Но осаждавшие меня нестерпимо обжигающие воспоминания о том сказочном волшебстве, творившемся в моей душе всякий раз, когда я попадалась в руки ЛуХану, без усилий затмевали собой все здравые доводы рассудка. Ни одному парню в моей жизни – ни Ким ДжеДжуну, ни Пак ДжунМину, ни даже Ву Ифаню – не удавалось внушить мне и бледной тени тех цветистых, икрящихся ощущений, которые без труда воспламенял в моем сердце ЛуХан. Даже Ифань, которому я – в этом было когда-то мое полное и незыблемое убеждение – принадлежала душой, телом и всеми своими мыслями, даже Кевин никогда не представал передо мной в том соблазнительном воплощении, в котором усиленно, беспрестанно и ублаготворенно вырисовывало мое воображение ЛуХана. Исключительно ЛуХана. Любя – или же только думая, что люблю – Кевина, я не уносилась мечтами дальше светлой и идиллической картины, где мой прекрасный и благородный принц трепетно сожмет мои руки, поцелует и просто признается в любви. Кевин, а вернее его образ, возвышенный, одухотворенный, неотразимый, сотканный моим воображением из воздуха, жил лишь как моя хрустальная ребяческая мечта, не нуждающаяся ни в чем, кроме красивых романных ухаживаний. Из глубоких, уединенных раздумий меня резко и беспардонно вывел шум резво приближающихся шагов. Машинально обратив рассеянный взгляд в сторону, откуда доносился топот, я с неприятно екнувшим сердцем узрела Ифаня, мчавшегося ко мне на всех парах, как пуля в цель. «Помяни черта», - не без досады ругнулась я про себя.
- Мы можем поговорить, СунХи? – будучи явно не в духе, потребовал Ифань безапелляционным, почти возмущенным тоном, противоречащим смыслу его слов.
- О чем? – на удивление прохладным тоном отозвалась я, хотя от неслышно подступившего испуга мое отталкивающе скованное сердце ухнуло куда-то вниз.
- Имя Ким ХимЧан тебе о чем-нибудь говорит? – процедил сквозь зубы Ифань, пышущий гневом. От дурных предчувствий, в один миг слетевшихся ко мне, как стая стервятников, у меня невыразимо противно засосало под ложечкой. Словно туго закрученная пружина, не выдержав напряжения, гулко развинтилась во мне, и я, не имея больше сил спокойно сидеть на месте, впопыхах вспрыгнула на ноги.
- Откуда ты его знаешь? – нахмурившись, с опаской осведомилась я.
- Эта ищейка едва ли мне не полицейский допрос устроил. Может, объяснишь, что вообще происходит?!
- Он просто ищет настоящего преступника, - поведала я тем же невозмутимым, слегка апатичным тоном, давшимся мне без особого труда, несмотря на острое переплетение страха, раздражения и подспудной злости, крутившее мою душу в свинцовых, удушающих тисках.
- То бишь меня? – поистине мрачной, издевательской, хлещущей через край злобой дышало каждое слово, срывавшееся с уст Ифаня.
- Это все твой смазливый ЛуХан устроил, так ведь? Учти, СунХи, я не позволю снова упечь меня за решетку!
- Тебе нечего бояться, если это не ты.
- Да неужели? – едко, ожесточенно-иронично ухмыльнулся Ифань. – Я уже проходил это. И знаю, что никому нет дела до правды, - отрывисто выдохнув, он вдруг переменил тон на более мягкий, проникновенно-увещевательный, вкрадчивый, но не лишенный и твердости:
- Но все, и это тоже, можно пережить. Только если ты снова будешь верить мне. Как тогда.
Настороженно поджав губы, я не промолвила ни звука, словно воды в рот набрала.
- Скажи, СунХи, ты все же мне не веришь? – с ласково-укоряющей ноткой в голосе допытывался Ифань. По-прежнему не подавая признаков жизни, я лишь разморенным, почти сонным взглядом изучала стоящего передо мной парня, пришедшего ко мне с грузом своих печалей, и дивилась тому, как быстро стал далеким и совершенно чужим человек, когда-то бывший бесконечно дорог мне, бывший полновластным хозяином моего сердца. Теперь же я смотрела на него как на незнакомца, к которому ничего не испытывала. Все его жалостливые, полные безмерной, робкой, доверчивой надежды, вопросы, оставленные мной без внимания, не находили ни малейшего отклика в моей душе, словно между нами выросла высокая, глухая, каменная стена, и ничто уже не могло через нее протолкнуться.
- Кнопка, послушай…
- Не называй меня так, - разом вернувшись к жизни, сурово отрезала я, сдвинув брови еще сильнее.
- А как тебя теперь называть? Может быть, Сю Ли? – выплюнул Ифань с яростным презрением. Мое китайское имя, прозвучавшее из его уст так странно, неестественно, почти извращенно, ощутимо резануло мне слух и заставило невольно поморщиться, и я, не умерив свое, шевельнувшее в груди, наливающееся силой негодование, сухо и резко отбрила:
- Нет.
Ифань пробуравил меня молчаливым, долгим, пасмурным взглядом, светящимся неописуемой смесью кипящих, взрывоопасных чувств, глубокими вздохами успокоил неровное дыхание и снова принялся за свои назойливые, отчаянные уговоры:
- Да послушай же меня! Я не убийца! Да, возможно, в какой-то момент я вышел из себя и мог бы…, - он осекся и одичало тряхнул головой, еще больше взлохматив свои небрежно уложенные волосы.
- Нет, СунХи, я не убивал ее!
- Ты уже говорил мне это, - я сама поразилась тому, сколько мерзлого скептицизма было в моем голосе.
- А я не знаю, что мне еще сказать и сделать, чтобы ты наконец перестала считать меня убийцей! – в гневном запале разорялся Ифань, воинственно всплеснув руками.
– Я знаю, что сделал тебе больно, но я извинился, даже встал перед тобой на колени. Тебе этого недостаточно?!
- Думаешь, все так легко и просто? – прошипела я, ощущая, как проснувшаяся смутная ярость начала утробно, люто выть во мне.
- Нет! Но… СунХи, милая, - когда-то, в прошлом, давно быльем поросшем, эта мягкая, обезоруживающая улыбка, очертившаяся на его лице, вкупе с лилейным словечком, произнесенным мальчишески теплым и любовным тоном, с легкостью разожгли бы во мне пламя восхищенного обожания, заставили бы захлебываться безумной любовью, свели бы с ума, но сейчас не вызвали ничего, кроме пренебрежительной ухмылки.
– Неужели ты не сможешь простить меня и снова поверить? Ты же любишь меня.
Эти ошеломляющие слова точно ударили меня наотмашь, сбили с ног, намертво пригнули к земле. Повергнутая в небывалый шок, я от неожиданности неловко дернулась и прытко, точно обожженная, путаясь в собственных ногах, отпрянула назад. Ухмылка мгновенно сползла с моего лица, в безграничном, досадном удивлении я вытаращила на Ифаня глаза.
- Что?... – взвизгнула я, не удержав себя в руках.
– Ты… ты знал? – голос мой сел, и последнее слово превратилось в сдавленный, несчастный полухрип-полувсхлип.
- Да, с самого начала.
- Омо! – задохнулась я, едва стоя на ногах от внезапно накатившей, головокружительной слабости. Ссутулившись, я зябко, ощущая странный, ползущий по всему телу озноб, обхватила себя руками за плечи, потом с силой сжала рукой шею: в горле застряла мерзкая горечь, а все внутренности завязались в тугой, тяжелый, тошнотворный узел.
- Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, - угрюмо кивнул Ифань и, скривившись, будто съел что-то очень кислое, умолк на секунду, а после продолжал идти напролом с тем же напряженным, убийственным напором:
- Я и с тобой поступил как подонок. Я познакомился с тобой, потому что там в Пекине, когда я пел на улице, ты смотрела на меня так, как не смотрел никто. Это польстило моему самолюбию, и я решил, что нашел себе милое корейское развлечение на ночь. Но после я узнал, что у тебя богатые родители, и я… Я решил извлечь выгоду из случайного знакомства с тобой. Я просто воспользовался тобой. Я просто позволял тебе находиться рядом, держал при себе, как запасной вариант, думал выгодно жениться, если не найду кого получше. Я верил, что ты ни о чем не догадаешься. Ты же ни о ком никогда не думаешь плохо.
Меня затрясло от ужаса и отвращения. Вся эта обескураживающая, сбивающая с толку, ужасающая исповедь, что Ифань с горячностью вывалил на одном дыхании, оглушительно рухнула на меня, словно гром среди ясного неба. Мне хотелось лишь плотно закрыть руками уши и ничего больше не слышать, не слышать, не слышать. Ни жива ни мертва я хранила гробовое молчание, ошарашенная, окоченевшая от жестокого, внутреннего холода, замершая в ледяном, отупляющим оцепенении.
- Я намеренно ничего не рассказал тебе о Сяо Цинь, потому что хотел, чтобы мне хоть кто-то верил, - обреченно закончил Ву Ифань. Новая мысль, горькая на вкус как полынь, но проясняющая, как свет, весь этот темный воздух, морозным, ярким всполохом неожиданно озарившая мое сознание сразу после слов Ифаня, разогрела, подпоила, утроила тлевшую во мне злобу.
- Да говори уж прямо, чтобы помчалась к своему отчиму умолять спасать тебя! – затравленно рявкнула я, сгорая от стыда и гнетущего, невыносимого унижения. Мне не хватало воздуха, я с трудом дышала, будто очутилась в маленьком душном чулане. Пошатываясь, точно тростинка от каждого дуновения ветра, я сжимала и разжимала затекшие пальцы, лихорадочно кусала губы: подступившая дурнота все еще не отпускала меня, а неостывшая, зиявшая как черная дыра, рана на сердце, разбереженная чудовищными признаниями Ифаня, это средоточие сверлящей, заунывной боли, кровоточила и кровоточила. Из самых глубин моего существа рвался истошный крик отчаяния и безысходности. Неутешные, неистощимые слезы резко жгли мне глаза. Зато Ифань, в противоположность мне, выглядел так, словно только что ему открылось самое прекрасное и святое откровение в жизни.
- Так это… ты? – обескураженно и вместе с тем воодушевленно выдохнул он. – Ты спасла меня?
- А то ты не знал! – сардонически огрызнулась я.
- Нет, - легонько мотнул головой Ифань.
– Конечно, возможно, в самых безумных мечтах я такое и предполагал, но я же понимал, что это, скорее всего, невозможно! Когда адвокат отказался назвать имя моего благодетеля, как бы я его ни упрашивал, я решил, что это отец-таки сжалился… но это была ты! На самом деле, ты, СунХи! – робко, но счастливо и очень вдохновенно заулыбался Ифань, а я же, мрачная и насупленная, исподлобья глядела на него, и не думая облекать доверием его складные речи.
- Ты была послана мне небесами, - приглушенный, пониженный до пронзительного шепота голос его излучал священный, благоговейный трепет.
– Моя СунХи…, - лицо Ифаня просияло ярчайшим, почти осязаемым светом радости, он шагнул ко мне с распростертыми объятиями, от которых я нервозно, испуганно отшатнулась, словно от проказы.
- Не трогай меня! И я вовсе не твоя, Ифань! Я больше не люблю тебя! – категорично, с немалой долей и высокомерия провозгласила я. Благодушное выражение, которым блистали его черты, в миг слетело с лица Ифаня, уступив место приливу презрительного гнева.
- Не любишь? А кого же ты любишь? Может быть, О ЛуХана? – зло, ядовито, с нажимом, демонстрируя измывательский интерес, осведомился он. Имя ЛуХана было им едва ли не брезгливо выплюнуто, как совсем недавно мое китайское прозвище.
- Не твоего ума дело, - грубо отбранилась я.
- Омо, да что он с тобой сделал? – недоумение, перемешанное с рассерженным изумлением и неприятием, исказило его черты.
- Этот ублюдок сломал нам обоим жизнь. Ну ему это просто так не сойдет с рук. Я еще с ним разберусь, - от души пригрозил Ифань, воинственно сжав кулаки.
- Не смей его трогать, - агрессивно гаркнула я.
- Защищаешь его, СунХи? – по-звериному оскалил зубы тот: мое вспыльчивое, недружелюбное предупреждение только еще сильнее раздуло его сердитое раздражение.
– Как же ты не понимаешь, что он не тот, кто тебе нужен?! Я…
- Ты, видимо, желаешь предложить свою кандидатуру, – дерзко оборвал его на полуслове неожиданно раздавшийся, саркастичный голос ЛуХана. Я торопливо, с томящейся надеждой, боясь обмануться, обернулась на эти радующие слух звуки, и сердце мое, трепеща, потеплело, словно обвеянное нежным дыханием весны, едва я узрела ЛуХана, выступившего из тени под раскидистой кроной ближайшего дерева. Он шел к нам, и спокойная легкость, импозантная, проникнутая величавой силой, красота его движений прочно приковывали к себе взгляд. Стоило ему только приблизиться ко мне, как неимоверное, болезненное напряжение, сжимавшее в тисках все мое тело, как по волшебству, исчезло без следа, лопнуло, как мыльный пузырь, выкипело, как вода из чайника. Решительно встав между нами, ЛуХан загородил меня своим телом, словно от угрозы, и в душе моей, облегченно вздохнувшей, расцвело пышным цветом нежнейшее, согревающее, внушенное надежной близостью ЛуХана, чувство безусловной защищенности от всех бед на свете.
- Всеведущий и всемогущий О ЛуХан, сам пожаловал, - враждебно ощерился Ифань, проткнув его злющим, неприязненным взглядом, который поймала и я, выглянув из-за плеча своего спасителя. ЛуХан отвечал ему не менее колкой любезностью:
- Я тебе уже, кажется, однажды говорил, чтоб ты и близко не подходил к моей девушке. А дважды я не повторяю.
- И что ты сделаешь? Врежешь мне? – приложив кулак к щеке, охнул в подчеркнуто притворном, карикатурном ужасе Ифань.
- Ты зря стараешься, – он продолжал паясничать и зубоскалить, отчего-то стойко уверенный в своем превосходстве. – Она все равно любит меня, и ты никогда ее не добьешься.
- Тогда почему она со мной, а не с тобой? – бесстрастно возразил ЛуХан, но под этим напускным внешним хладнокровием – я чувствовала это всем своим нутром - клокотала грозная мощь титанового гнева. Его уравновешенные, исполненные достоинства слова заставили Ифаня в мгновение ока, безжалостно откинуть куда подальше свое скоморошное, злоехидное кривлянье и перемениться в лице. Свирепо выругавшись по-китайски, он угрожающе надвинулся на ЛуХана, но тот и не шелохнулся, не сделал ни единого шага назад и даже не вздрогнул, нимало не выказывая и тени страха, хотя физический перевес был, несомненно, на стороне более высокого Ифаня. В своем темном неистовстве, вновь уничтожившем все человеческое в его облике, он показался мне настоящим великаном.
- Может, хотя бы не при девушке? – хмыкнул ЛуХан, ловко метнув в него свое царственно-надменное, насмешливое презрение, бывшее оружием куда более весомым и унижающим, чем кулаки. Инстинктивно чуя, что назревает нешуточная, неизбежная схватка, на которую уже серьезно и решительно настроился брызжущий агрессией Ифань, - стоит ему лишь пойти в наступление, как ЛуХан не отступится и тут же примет его вызов, - представив перед мысленным их кровавый бой, я, содрогнувшись, как в лихорадке, боязливо ухватилась за рукав ЛуХана и жалобно взмолилась:
- Не надо, Хань.
Он отреагировал мгновенно: чуть развернувшись, одарил меня коротким, но значительным, внимательным взглядом и ободряюще накрыл мою ладонь своей теплой, успокаивающе твердой рукой, не дозволяя мне отклониться. Кожа моя от невинного соприкосновения с его кожей запылала адским, шипучим пламенем, которое плавно скользнуло дальше, верх по руке, распространяясь по всему моему телу, грозя ласково сжечь меня дотла. Но громкий, язвительный смешок Ифаня, прозвучавший резко и неожиданно, словно выстрелившая хлопушка, притушил этот чародейный огонь. С лихо растущим недовольством я перевела на него нахмуренный взгляд.
- Как это трогательно, - Ифань, не отрываясь, сверлил озлобленным взглядом наши с ЛуХаном сомкнутые руки и изгибал губы в уничижительной ухмылке.
– Так защищаете друг друга.
- Прекрати уже, Ифань! – сорвавшись, разъяренно воскликнула я. – Тебе лучше уйти, - растеряв малейшие намеки на дружелюбие, в ультимативной форме посоветовала я.
- Хорошо, СунХи, сейчас я уйду, - после продолжительного молчания, в течение которого ни на секунду не прекращал прокалывать ЛуХана разящим, резким, ненавидящим взором, нехотя, будто делал мне величайшее одолжение, согласился Ифань.
- А ты! – крайне оскорбительно* гаркнул он, ткнув указательным пальцем в ЛуХана. - Не обольщайся, я тебе все припомню, - напоследок, с натиском выделяя каждое слово, пообещал он таким жестким, неумолимым, крутым тоном, что у меня похолодело сердце от затолкавшейся в нем тревоги.
- Жду с нетерпением, - не стесняясь и не скрываясь, высмеял его угрозы ЛуХан, но Ифань, уходя, не соизволил почтить вниманием – или же только прикинулся, что не расслышал ежистые забавы своего оппонента. Едва его долговязая фигура исчезла из поля зрения и звук увесистых шагов его затих вдали, я поспешно отдернула руку, которую вновь начинало печь от соприкосновения с ладонью ЛуХана, вяло отодвинулась, приподняв голову и встречая суровый, непреклонный взгляд его прищуренных, темных глаз.
- Какого черта ты подпускаешь его к себе? Не убедилась еще, что он опасен?
- Мы просто говорили, - наигранно бесцветным голосом отозвалась я, хотя в груди моей вновь забурлили горючие, невыплаканные слезы.
- Неужели? – в бешенстве рыкнул ЛуХан. – Что такого сказал этот подонок, что ты едва ли не плачешь? – он по обыкновению проницательно читал в сердце все мои сокровенные чувства, будь они то увядшими и мимолетными, то всепожирающими и неизменными. Будто в ответ на его вопрос из памяти моей вынырнули унизительные, колющие в самую душу, разъедающие ее, словно кислота, излияния Ифаня, загрохотавшие раскатистым набатом у меня в голове: «Я решил, что нашел себе милое корейское развлечение на ночь… Я просто позволял тебе находиться рядом, держал при себе, как запасной вариант, думал выгодно жениться, если не найду кого получше…. Я верил, что ты ни о чем не догадаешься…» Удрученное, мучительное понимание, что грязной ложью было абсолютно все, вплоть до никчемных мелочей, почти сшибло меня с ног взрывной волной, вскрыло, растравило уродливые, неостывшие рубцы на моем горемычном, разбитом сердце; боль, злость и обида снова вонзались в него, словно острые кинжалы, нещадно разрывая на куски. Копившееся капля по капле злые слезы горьким, шипастым комком царапали мне горло, и я ожесточенно, изо всей мочи стиснула зубы, корчась от надсадных усилий сдержать рыдания, отчаянно уговаривая себя: «Только бы не заплакать! Только не заплакать!»
- Скажи мне, Сю Ли, - мягкое, почти чуткое, душевное требование ЛуХана оставило последнюю, огромную трещину в плотине моей и так еле дышащей стойкости, и я, силясь подавить хотя бы внешние признаки своего горя, раскрутилась на сто восемьдесят градусов, понуро склонив голову и пряча от ЛуХана свое страдающее лицо и глаза, наполненные соленой влагой. Неуправляемые, надрывные слезы, в которые выливалась моя зверская боль, притаившаяся в груди, уже хлынули наружу, неиссякаемым потоком струясь не только по лицу, но и по моему раненому сердцу, и я медленно, еле переставляя ноги, побрела куда глаза глядят, не разбирая дороги. Но не успела я пройти и несколько шагов, как сильные руки заботливо обхватили меня, развернув и вынудив уткнуться носом в чужую крепкую грудь. Я уперлась руками в его торс, заелозила, слабовольно пытаясь вывернуться из его спасительных объятий, несущих приятный покой, но ЛуХан играючи сломил мое хлипкое сопротивление, уверенно привлекая меня к себе. Покорно сдавшись, я безысходно, упоенно схватилась за него, скомкав в кулаках тонкую ткань его рубашки, и силы разом оставили меня. Безутешная обида, разделенная с отчаянием и злостью, теснилась в моей душе, ломающейся в агонии несчастья. Удушливая жалость к себе все росла и росла во мне, и беспомощные, скорбные рыдания прорывались одно за другим. Через эти всхлипы пробивалось страдальческое и невольное: «Он просто использовал меня… с самого начала… Просто использовал». Громко шмыгая носом, я оплакивала и ненавидела всей душой ту наивную доверчивую дуру, которая в своей невыносимой слепоте от одержимой любви и не замечала, как игрался, вволю развлекался и смеялся над ней ее проклятый возлюбленный. ЛуХан утешающе обнимал меня как ребенка, легонько покачивал, гладил спину, шевелил своим горячим дыханием волосы у меня на макушке, и чудотворное тепло, излучающееся всем им, с головы до ног, заполняло, казалось, мою истерзанную душу до краев, напрочь прогоняя и студеный холод, и самый след злосчастий и невзгод.
- Он не стоит ни единой твоей слезинки, - глухо пробормотал ЛуХан у меня над ухом. Я пораженно вскинула на него глаза, и вспыхнувшее удивление оказалось настолько велико, что слезы мои начали неминуемо высыхать. А лицо Ифаня перед моим мысленным взором – мутнеть, расплываться и погружаться в небытие.
- Почему ты так говоришь? – промямлила я, и сердце мое, сладко дрогнув, с упоением забилось много чаще. Безрассудное, жаркое чаяние услышать от ЛуХана нечто особенное солнечным светом заслепило мне глаза, которое тут же потухло, лишь он ледяным тоном отчеканил:
- Потому что он хладнокровный убийца.
Я поджала губы, расстроенная до глубины души, как в воду опущенная, и невесело, кисло усмехнулась про себя: «Конечно, он сказал это только потому что у него на уме одна Лун Сяо Цинь. И никто больше». Бешеное разочарование, пронзительно ударившее мне в голову, придало мне сил, и я, проявляя чудеса воли, суетливо, бескомпромиссно вырвалась из тесного кольца его рук.
- А если это не он? – с вызовом пальнула я, сама будучи ни в чем не уверенной и ляпнувшая это лишь назло ЛуХану. Остервенение, маленькой гадкой змеей сжавшееся в комок на моем сердце от расхоложенных, несбывшихся надежд, побуждало меня немедленно поднять против него оружие.
- Снова оправдываешь его, Сю Ли? – сузив глаза до острых, как бритва, щелочек, разгневанно цыкнул ЛуХан, молниеносно изготовившись к схватке.
– Как ему, черт возьми, удалось опять влезть в твою душу? Что такого сделал твой разлюбезный Кевин, что ты после всего поверила ему?
- Он не мой, - замыкаясь в своей скорлупе, угрюмо буркнула я. ЛуХан скептично, словно мои слова не стоили и ломаного гроша, выгнул бровь и с презрительным цинизмом бросил:
- Ну как же, ты же так стараешься спасти его от меня.
- Да не стараюсь я спасать его! – взбешенно выкрикнула я на пределе своих легких, выходя из себя. – Неужели непонятно? Он свое получит, если виновен. А ты собственную жизнь просто погубишь, - порывистые, опасные слова слетели у меня с уст, и я тут же пожалела, что не прикусила в свое время свой болтливый язык, ибо от строгого, невероятно серьезного выражения, проступившего на сердитом лице ЛуХана, мне стало не по себе. Не колеблясь, он как лев метнулся ко мне, встал вплотную, без обиняков заглядывая мне прямо в глаза своим жадным, горящим, ищущим взором.
- Хочешь сказать, Сю Ли, ты заботишься обо мне? – без намека на шутки или свое извечное ехидство, всем своим видом напористо требуя честного ответа, спросил ЛуХан, с особенным акцентом оттенив последнее слово. Я испуганно и растерянно глазела на него, не находя нужных слов и всеми фибрами души сожалея, что нельзя все переиграть и, вернувшись в прошлое, вовремя закрыть себе рот. Страх и дикое смущение громоподобными раскатами разразились в моей душе только при одной мысли, каким непостижимым и губительным образом может теперь истолковать мое неаккуратное, опрометчивое высказывание ЛуХан. И несмотря на обуревавшее меня смятение, вопреки всем благоразумным аргументам, до крайности неуместный, хитренький, предательский голосок внутри меня пылко и неустанно твердил мне, что соблазнительные губы ЛуХана находятся в роковой близости от моих, точно в такой же, как и несколько дней назад, в его комнате, когда он почти поцеловал меня…
- Я… мне надо идти, - встрепенувшись, готовая сию секунду провалиться сквозь землю, пугливо выжала я из себя, уже унося ноги от собственной несдержанности, из-за коей я натворила столько дел, от лихорадочных, чувственных мыслей, вертевшихся у меня в голове, и провокационного вопроса ЛуХана, ответ на который мог все перевернуть, поставить с ног на голову, в корне изменить. На этот раз ЛуХан не стал меня останавливать, но я прекрасно знала, что, только пожелай он удержать меня, и мне бы ни за что на свете не удалось бы сбежать от него.
Остаток дня он, как ни странно, держался от меня на почтительном расстоянии, не предпринимал попыток приблизиться и заговорить, находился где-то поодаль, но всюду, куда бы ни ступала моя нога, меня сопровождал его вдумчивый, зоркий, хищный взгляд, прожигающий мою кожу, точно раскаленным железом. Бездействие ЛуХана, походившее на затишье перед масштабной бурей, сеяло в моей душе раздирающую смуту и гораздо большее беспокойство, нежели если бы он тут же, не сходя с места, начал боевые действия. Безбожно задержавшись в деканате, в котором я потратила уйму времени зазря, так и не выклянчив у методиста расписание экзаменов, я, раздосадованная и недовольная, спешила очертя голову на последнюю пару, звонко стуча своими каблучками по полу, и этот звук отчего-то казался единственным признаком жизни не только в опустевших, затихших коридорах, но и во всем университете.
Но я жестоко ошиблась: сбежав по лестнице и завернув за угол, я резко затормозила на месте и остановилась как вкопанная при виде ЛуХана, выросшего будто из-под земли и победоносно заслонившего мне дорогу. Во всем его царственном облике блистала ярким огнем несокрушимая, твердая, как камень, решимость, неуклонная готовность пойти на все, даже переступить запретную черту, и я, напуганная и оторопелая, стояла неподвижно, будто прикипела ступнями к полу. Воспользовавшись замешательством, в котором я застряла, завязла, как в трясине, не решаясь сдвинуться ни назад, ни вперед, ЛуХан бесшумно налетел на меня хищной птицей, дерзкой силой притеснил к стене, оперся о нее руками по обеим сторонам от моих плеч, бесповоротно отрубив все пути к отступлению.
- Чего… ты хочешь? – заикаясь, в одночасье осипшим голосом пролепетала я. Кровь бросилась мне в голову. Я оказалась окруженной со всех сторон. Словно сумасшедшая, я беспомощно, до боли покусывала губы, с бурной дрожью страха и затаенного предвкушения внутри осознавая, что спасения мне ждать неоткуда.
- Кажется, мы не договорили, - негромко ответил ЛуХан, и ослепительная, хитрющая улыбка изогнула его губы. – И кое-что не проверили. Двусмысленный, многозначительный тон его голоса вогнал меня в краску, и я неловко, изо всех сил вдавилась спиной в стену, словно мечтала слиться с ней, до ужаса боясь загоревшегося в крови неистового огня, что каждый раз разжигал одним своим появлением ЛуХан. У меня захватывало дыхание, в груди щемило, все тело немело. Хаотичная буря жарких, необузданных ощущений дико взвивалась в моей изнемогающей душе, подчиняя себе, завладевая, пожирая меня целиком. Уже сейчас я чувствовала, как мое тело начинает предавать меня. Руки мои, превратившиеся в безвольные плети, потеряли всякую силу и не могли даже подняться, чтобы помочь мне оттолкнуть ЛуХана.
- Так что, Сю Ли? Все еще желаешь получить меня? – в его глазах, сияя, заплясали дьявольские искры, яснее ясного кричащие о том, что мое разомлевшее состояние не ускользнуло от его внимания, и я, запылав от смущения, смешивающегося с пламенем предвкушения, что бушующей стихией разливалось во всему моему телу, учащенно, прерывисто дыша, из последних сил попыталась воспротивиться притязаниям ЛуХана: -
Я не…
Он приложил палец к моим губам с тихим, пленительным «Тсс ,Сю Ли», напрочь приструнив меня простым и незатейливым движением, и я задрожала с головы до ног, затрепыхалась, будто в горячечном бреду, от этого невесомого, нежного прикосновения.
- Отойди, - полузадохшаяся, придушенно пискнула я, когда его пальцы переместились на мои плечи. Меня заколотила крупная дрожь. ЛуХан не шевельнулся, ничуть не тронутый моим неуверенным требованием.
– Не то я…
- М? Не то что? Что ты тогда сделаешь, Сю Ли? – чувственно проворковал он, мягко, ласкающе проведя подушечками пальцев вдоль моей руки от плеча до запястья. Я чуть не лишилась последних крупиц разума, а кожа, и без того раскаленная, как в жаровне, в тех местах, до которых ЛуХан ненавязчиво дотрагивался, полыхала так, что, казалось, обуглилась дочерна. -
Я… это…, - невнятно, путано надрывалась я, но язык мой, неповоротливый и словно распухший, отказывался слушаться меня. Мучительно-страстная истома тепло обволакивала размягчала мое тело, а когда ЛуХан нагнул голову и опалил своим тяжелым, наполненным негой, дыханием мою шею, чуть ощутимо, опьяняюще касаясь губами моей кожи, я, захмелевшая, дурея от его сладостного, возбуждающего напора, противостоять которому я уже больше не могла отыскать в себе ни капли воли и желания, окончательно потеряла голову.
- Я жду не дождусь этого, - пылко шепнул ЛуХан с еще более многообещающей, дразнящей улыбкой, украсившей его зовущие губы, те самые губы, которые пару секунд назад легонько целовали меня за ушком. Его глубокий, хрипловатый и вместе с тем певучий как музыка голос проходился подрагивающими, электрическими вибрациями по моим оголенным нервам, а непроницаемо-черные, затуманенные первобытной страстью, живые и блестящие глаза ласкали меня, согревали, обещали нечто прекрасное, волшебное, ни разу не испытанное, заставляя меня млеть, томиться и медленно сходить с ума. Не переставая улыбаться, ЛуХан приблизил свои губы к моим, раскрытым и дрожащим, вновь раззадоривая, одурманивая меня жаром своего дыхания, и это стало последней каплей: рассудок мой безнадежно помутился, и я, испустив тихий отчаянный вздох, импульсивно, повинуясь какому-то жгучему, непобедимому, так долго сдерживаемому порыву внутри меня, стремительно, будто мучимая адской, безумной жаждой, одолела крошечное расстояние и ненасытно припала к его губам.
Колдовское, долгожданное ощущение, о котором я грезила уже давно, его губ на моих губах обожгло, и я, на секунду придя в себя, сделала слабую попытку отстраниться, но ЛуХан мне не позволил, плотнее и крепче захватывая своими губами мой рот, беря власть в свои руки. Все разумные мысли мигом изгладились из моего сознания, погребенные под охватившими меня безудержными чувствами, сожженные в огне нашего вожделения. В глазах у меня потемнело, побелело, заискрило, в душе грянул дикий, сокрушительный взрыв, и я то ли повалилась в бездонную, беспросветную бездну, то ли воспарила к светлым, блаженным небесам. Колени мои дрогнули, ноги подгибались, томная, буйная слабость захлестнула меня, и я судорожно вцепилась в плечи ЛуХана немеющими руками. Всем своим телом он жадно припер меня к стене, властно обвивая руками, и накаленная, могучая, исступленная сила его тела, прижимающегося ко мне, не оставила между нами ни клочка пространства, ни атома воздуха, ни намека на благопристойность. А я же сама послушно, желая точно того же, алчно льнула к нему, размякала в его руках, со страстью отдавалась его томительному, будоражащему кровь, испепеляющему поцелую, с восхищением заходясь, утопая, растворяясь в палящем зное его мужского магнетизма, бьющей через край энергии, всепокоряющей, пламенной, упоительной власти, с которой он самозабвенно раздвигал мои губы, волнующе скользя по ним языком и даря мне ни с чем не сравнимое наслаждение, которое, как я когда-то считала, существует лишь в книжках, а мне его познать мне суждено. Меня всю сотрясало от оглушающих ударов моего ошалелого сердца, что необузданно, ликующе бухало в груди. Трепеща, замирая от кружившего меня, немыслимого восторга, я одновременно умирала и воскресала под умопомрачительными, блаженно-яркими, сочными поцелуями ЛуХана. И жила, жила такой удивительно полной, налитой, свежей жизнью, какую до сего момента не могла себе даже вообразить.
Комментарий к Глава 30
* в Корее обращение «ты» является очень грубым и применяется крайне редко. Используется лишь в разговорах с детьми или в перебранке.