~29~
Тяжелое, неловкое молчание, вдруг оглушительно хлынувшее в стены этой комнаты, придавило меня своим немым укором и будто бы вдесятеро усилило, уплотнило ту постыдную власть и вес, что теперь распространяли надо мной мои же собственные распутные посулы. И хотя их давно поглотило глубокое безмолвие, на самом деле никуда они не исчезли, не заглохли, не испарились, а, наоборот, продолжали нарастающим эхом звенеть в этой тишине, непостижимым образом крепясь в ней, увековечиваясь, наливаясь могучей, необоримой силой. И чем быстрее мои неосторожные, безумные слова обретали живую плоть и кровь, тем глубже и едче проникала в мое сознание ужасающая нещадность всего того, что я только что учинила. Что-то в животе скрутилось в каменный, болезненный комок, налитый свинцом, который начал сковывать все внутренности. Я вся покрылась ядовитым, въедливым стыдом. Не вынимая рук из карманов брюк, ЛуХан все так же неподвижно возвышался напротив меня, принявший расслабленную, небрежную позу, и лишь на краткие мгновения мне почудилось, как в его глазах блеснул огонек обескураженного изумления, а во всем облике жаркими отсверками высветилось хищное напряжение и крепко сжатое нетерпение.
- Интересное заявление, - протянул ЛуХан своим плавным, тягучим голосом. Его губы холодно-цинично искривились.
– Особенно после того, как ты страстно уверяла меня, насколько я тебе противен.
Вздрогнув всем телом, я вспыхнула при безжалостном, ничем не прикрытом напоминании о моей беззастенчивой лжи. Кое-как удерживая равновесие на слабых, словно раскисших ногах, заведя руки за спину, я судорожно, в какой-то исступленной нервной лихорадке, скребла заледенелыми пальцами гладкую поверхность стола. Не раз и не два я проклинала свое легкомыслие и глупость, склонившие меня к этой скользкой авантюре с воровством; осыпала бранью свою нерасторопность и непутевость, по чьей милости я оказалась пойманной на месте преступления; последними словами честила слепое помешательство, толкнувшее меня сказать то, что говорить было попросту запрещено. Собственные, безрассудные слова напугали меня саму до полусмерти, и я растерялась, начисто не ведая, что предпринять и как выкрутиться из этой переделки.
- Я… я солгала тогда, - чуть дыша, полыхая от стыда под пронзающим, пристальным взглядом ЛуХана, выдавила я из себя.
- И что же теперь заставило тебя передумать? – вкрадчиво, но не скрывая язвительности, спросил он, неспешно двинувшись ко мне с ленивой, по-кошачьи мягкой грацией и скрытой силой, как мощный и грозный хищник, которого лучше не злить. Звук его шагов заглушал толстый, пушистый ковер.
- Я больше не могу держать это в себе, - едва ли соображая, что несу, заплетающимся языком прошамкала я по инерции, в последней, хилой попытке усыпить бдительность. Пока ЛуХан вальяжно, коварно, не торопясь, наступал на меня, я, так и обмерев, стояла, точно парализованная, не имея никаких сил – или же желания - сойти с места. Все, на что хватило моей воли, - это поспешно пригнуть голову и настырно впериться невидящим взором куда-то поверх плеча ЛуХана, лишь бы избежать его пытливого, режущего меня без ножа взгляда. Напрочь, решительно уничтожив разделявшее нас расстояние, ЛуХан требовательно, без обиняков, осведомился:
- Ты отдаешь отчет сказанному?
Я крепилась из последних сил и, сжав зубы, неуклонно тщилась не поднимать головы: ответить мне было нечего. Странная пустота в голове страшила и только еще больше обостряла мое полнейшее замешательство и беспомощность, с которыми я как никогда чувствовала себя уязвимой, беззащитной, крохотной девочкой перед ЛуХаном и пуще огня боялась посмотреть ему в глаза. Но когда Хань властно обвил рукой мою талию, с силой оторвав от стола, за который я так отчаянно цеплялась, будто за спасательный круг, я, не справившись с собой, поддалась его мощному напору и застенчиво вскинула на него глаза. На его загадочно красивом лице, склоненном ко мне, играла легкая многозначительная ухмылка, от которой дразнящие мурашки вмиг искололи всю мою кожу. Сочный, живой, дурманящий запах его парфюма обволакивал меня все сильнее и сильнее. Всем своим существом я живо ощущала напряженную, чисто мужскую силу, идущую от ЛуХана, его твердые мускулы, палящее тепло его рук, обхватывавших меня плотным кольцом, и со дна моей души взмывал огненный, яркий ураган бурных, уже изведанных мной чувств, тех чувств, что всякий раз, когда я падала в объятия ЛуХана, заставляли меня забывать обо всем на свете.
- И тому, что я могу сейчас сделать с тобой? – продолжал он мягким, чуть хрипловатым, обманчиво елейным голосом, в котором мне яснее ясного слышалась искусительная, будоражащая кровь угроза. Против воли, машинально, во власти какого-то безотчетного порыва, я дернулась взглядом в сторону поистине королевского ложа, невообразимым образом зовущего меня обратить на него внимание с того самого момента, как я перешагнула порог комнаты, но, переполошившись, с лихорадочной поспешностью отвернулась, что, впрочем, уже не могло спасти меня от непристойных, завлекающих видений, которые мне охотно и услужливо подкидывало моментально разыгравшееся воображение. Я вдруг почти воочию представила себя, распластанную на смятых черных простынях, и ЛуХана, уверенно нависающего сверху, с горящим взором, распаленного страстью, прекрасного, восхитительно притягательного… Спустить с небес на землю меня смог только, полный надменной иронии, взгляд ЛуХана, прикованный к моему лицу, следящий за каждым моим движением и безмолвно говоривший, что все мои тайные, испорченные мысли теперь принадлежали не мне одной. Я чувствовала, как к щекам приливает пышущая жаром кровь, и с трудом переводила дыхание. И только сейчас я уяснила с полной отчетливостью, на что обрекала себя, говоря те необдуманные слова, уяснила, чем они грозят мне. Я затряслась, как в ознобе. Трепещущее сердце мое сжал страх, перемешанный с томительным, сладким, как патока, дразнящим предчувствием, наползающим откуда-то из темноты, из самой греховной бездны. В испуге и смятении от этой диковинной, не дающей мне покоя, двойственности, я застыла столбом и во все глаза оробело смотрела на ЛуХана, отчего-то не осмеливаясь опустить взгляд. Очевидно довольный до глубины души произведенным эффектом, он крепче и увереннее обхватил меня рукой за талию и, наклонив голову вбок, защекотал горячим дыханием мое ухо.
- Вздумала играть со мной, Сю Ли? – этот нарочито ласковый шепот вливался в мои уши сахарной глазурью, которая скрывала под собой отравленные шипы грозного и опасного предостережения. Мгновенно помертвев, я конвульсивно сглотнула, и холодный, скрипучий ужас закрался в мою душу, когда я осознала, что одурачить ЛуХана мне не удалось.
- Не понимаю, о чем ты, - прекрасно разумея всю бессмысленность этой затеи, я тем не менее постаралась состроить из себя ангельское недоумение.
- О нет, моя дорогая Сю Ли, прекрасно понимаешь, - все так же тихо нашептывал мне на ушко ЛуХан. – Так скажешь мне, зачем ты пришла?
- Я уже сказала, - краснея и смущаясь, но не сдаваясь, с каким-то упрямым вызовом гнула я свою линию. Сущим безумием представлялось это рискованное упорство, которое, если я не прекращу, обернется против меня же самой, но другого оправдания, способного не дать ЛуХану заподозрить, что я покусилась на его святая святых, у меня не было. Мне становилось страшно до боли, стоило только на секунду вообразить ту необузданную, дикую ярость, которой непременно воспылает ЛуХан, если обо всем узнает.
- Ну что ж, если ты так настаиваешь, - он разжал руки, выпуская меня из своих стальных тисков, и слегка отодвинулся. Получив свободу, я нервно отшатнулась и поторопилась как можно скорее отойти от него на достаточно безопасное расстояние, опасаясь вновь не проявить твердость духа, и только после заметила, к вящему своему смущению и ужасу, что ЛуХан уже стянул с себя пиджак и остался в белокипенной, тонкой рубашке.
- Что ты… что ты делаешь? – расширив глаза, дрожащим голосом, охваченная новым приступом неуправляемого страха, пробормотала я. В душе моей все переворачивалось, сотрясалось, истлевало.
- А разве не видно? – эффектно откинутый пиджак мягко приземлился на кровать, а в его голосе ЛуХана все живее проскальзывали дерзкие, игривые нотки.
- Или ты предпочитаешь заниматься сексом в одежде?
Залившись едкой краской до корней волос от этого бесцеремонного оборота, брошенного без тени стеснения, я беспомощно замямлила, так и не собравши свои спутанные, обрывочные мысли воедино:
- Я… нет! Ничего подобного! Я вообще не собираюсь… И… Нет!
- Но, Сю Ли, ты противоречишь сама себе, - еще шире раздвинул губы в издевательской улыбочке ЛуХан, обнажая плотный ряд безукоризненных, белых зубов. Не веря мне ни на йоту, он вовсю забавлялся наблюдением за моими ничтожными стараниями избежать неизбежного, и, избавившись от пиджака, начал развязывать тугой узел галстука.
- Я… просто… имела в виду… не сейчас, - выдавив из себя полнейшую нелепицу, которая слабо, но поддерживала мою легенду, я уже отчаянно ломала руки и чуть владела собой, находясь на грани плачевного отступления от одного только горького понимания, что я окончательно и бесповоротно загнала саму себя в тупик.
- Почему же? – откровенно веселился ЛуХан. – Судя по всему, ты просто сгораешь от желания, - дьявольские глаза его ослепляли меня хитрым, насмешливым блеском, - раз решилась прийти сюда. Так зачем откладывать? – галстук, с которым ЛуХан расправился ловко и бескомпромиссно, отправился вслед за пиджаком.
- Я… я…, - как заведенная мотая головой, неуклюже заикалась я, желая только одного – провалиться навсегда сквозь землю. Я больше не находила нужных слов, все аргументы были исчерпаны, силы покинули меня. Мне было абсолютно неведомо, как остановить это стремительно надвигающееся, неминуемое безумие. Я до крови впилась зубами в нижнюю губу, лихорадочно заметавшись взглядом по комнате в поисках спасения, но дверь находилась у ЛуХана за спиной, делая мое положение более чем безвыходным. Голова моя шла кругом, липкая тревога острыми когтями стеснила грудь.
- Ну говори же, Сю Ли, - с желчным озорством подначивал меня ЛуХан, а между тем цепкие, гибкие пальцы его неторопливо, почти скрупулезно расстегивали верхние пуговки на рубашке.
- Прекрати этот стриптиз! – не выдержав, в отчаянии выкрикнула я, обхватив себя руками, до хруста в пальцах схватившись за локти, будто в попытке защититься. Меня опалило жаром, и я впопыхах отвернулась, не в силах смотреть на это искушающее зрелище, кое из себя являл ЛуХан, обольстительно и феерично снимающий одежду. Страх и стыд клокотали во мне неистовым лесным пожаром. И эта свирепствующая стихия зрела во мне, нарастая, поднимаясь из самых темных уголков сознания, сметая все на своем пути; в сознании моем всходила сумасшедшая, пугающая больше всего, невыносимая мысль, что, как только он разденется и вновь обнимет меня, я покорно уступлю всем его ласкам, с тайным восторгом растаю в его объятиях, а после того, как впущу в душу наивную веру в новые приманчивые, но лживые иллюзии, случится самое ужасное и непоправимое: я позволю себе привязаться, полюбить ЛуХана всем сердцем, без оглядки, до слез, и этим уготовлю себе свежеиспечённые душераздирающие страдания, что непременно сулили безрассудные чувства к ЛуХану.
- Прекратить? А, - расплылся он в сытой, лукавой ухмылке, - сама хочешь меня раздеть? – поддразнил ЛуХан, поигрывая бархатными нотками своего голоса.
- Нет! – пристыженная, взвыла я, теряя последние крохи мужества и чуть не забарабанив кулаками по стене от бессильного негодования и глухой безнадежности. Омо, если бы я только могла, я бы тут же испепелила ЛуХана на месте за эту его раздражающую до зубовного скрежета способность опрокидывать все кверху дном, бойко придавать моим словам прямо противоположный смысл, потаенный, фривольный, выгодный исключительно ему, и заставлять меня раз за разом неизменно краснеть и заикаться!
- Нет, Сю Ли? В таком случае, может, тогда скажешь правду. Что ты делала в моей комнате? – голос его приобрел резкий, жестковатый, непреложный тон, прямо говорящий о том, что его обладателя дразнить и обманывать не стоит и пытаться.
- Или же докажи, что ты действительно хочешь меня, - краем глаза я заметила, как он, от души насмехаясь надо мной, развел руками, демонстрируя себя словно на показе во всей красе.
- Не собираюсь я ничего тебе доказывать! – собрав последнюю волю в кулак, угрюмо буркнула я и, боясь выдать свою трусость потупленным взглядом, с напускной смелостью посмотрела прямо в глаза ЛуХану. И тем самым совершила огромную ошибку: непреклонное и ледяное выражение его лица привело меня в страшный трепет и начисто выбило почву из-под ног, усугубив и без того мое непростое, беспокойное состояние. Надменно приподняв голову и свысока, испытующе разглядывая меня, ЛуХан небрежно запустил руки в карманы брюк, и этим окончательно вогнал меня в краску, поскольку от этого бесхитростного, ничем не примечательного, на первый взгляд, движения расстегнутая на несколько верхних пуговиц рубашка распахнулась еще шире, открывая во всем блеске чистую, лунно-белую кожу на его груди. Я едва не подавилась судорожным вздохом, меня залихорадило. «Ты хочешь меня… хочешь меня… хочешь», - нескончаемым эхом раздавался у меня в голове этот настойчивый, сладкий шепот.
- Довольно игр, Сю Ли, - окатил меня ЛуХан стужей своего высокомерия.
- Выбирай: либо ты рассказываешь мне правду о том, какого черта ты вломилась в мою комнату. Либо я исполняю твое первоначальное желание, - что-то мрачное, непримиримое, угрожающее остро чувствовалось в его облике, и я, содрогнувшись, невольно, как можно плотнее вжалась спиной в стену. В памяти, уже прочно засевшая в ее недрах, навеки вросшая в мое сознание, всплыла ярчайшая, в деталях, картинка того распутного, непристойного действа, которое я уже видела в своих мыслях и которое ЛуХан легко и просто мог воплотить в жизнь.
- Ты этого не сделаешь, - промямлила я безнадежно осипшим голосом. В горле у меня пересохло, словно от дикой жажды.
- Хочешь проверить? – самодовольно хмыкнул ЛуХан, и глаза его, жгучие, опасно прищуренные, загорелись хищным блеском. С губ у меня сорвалось слишком быстрое и опрометчивое:
- Нет…
ЛуХан с холодно-удовлетворенным, безоговорочным осознанием своего превосходства чуть наклонил голову и, сделав ленивый, царственный жест рукой, сурово потребовал:
- Что ж, тогда я жду ответ на свой вопрос. И желательно, правдивый.
Его приказной тон, сухо-бесцеремонный и грубоватый, покоробил меня, но где-то очень глубоко в душе я этому даже порадовалась: подобное отношение, как бы странно это ни звучало, могло сослужить мне в этот раз добрую службу, дав возможность разыграть из себя оскорбленную, возмущенную невинность и тем самым ускользнуть от ответа, ибо больше ничего путного и достаточно правдоподобного мне в голову не лезло.
- Я не желаю общаться в таком тоне! Я не на допросе, в конце концов, - гордо распрямив плечи и напустив на себя церемонный и бесстрастный вид, дерзко заявила я.
- Ты не в том положении, чтобы ставить условия, - отрезал ЛуХан.
- Зато их имеешь право ставить ты? – вскинулась я, вызывающе фыркнув и постаравшись прибегнуть к тому же оружию, что и ЛуХан – наглым и почти оскорбительным нападкам.
- Все еще огрызаешься, Сю Ли? Не забывай, я ведь могу и воспользоваться твоим предложением, - он подчеркнуто медленно, со вкусом, словно смаковал каждую буковку, растягивал слова, окидывая меня взглядом, в котором сквозило насмешливое, задиристое предупреждение и жаркий, пылающий огонь.
- Кто сказал, что я позволю тебе? – пытаясь держаться выбранной роли, беззаботно и снисходительно, будто услышала от него необычайную глупость, но чересчур натянуто хохотнула я, хотя с упавшим сердцем отдавала себе отчет в том, что теперь, когда я собственноручно предоставила ему все козыри, фактически преподнесла ему себя как готовое блюдо на тарелке, все, что бы я ни сказала в дальнейшем, не будет именно ровно никакого веса. В два шага ЛуХан, будто подталкиваемый моими словами, не обинуясь, преодолел те несколько метров, что еще оставались между нами, и указательным пальцем приподнял мое лицо за подбородок, надавив на него с твердой, покоряющей силой, хотя я выказала не больше воли к сопротивлению, чем тряпичная кукла в руках кукловода.
- Ты уже позволила, - низким, чувственным шепотом выдохнул мне в губы. Непозволительная близость, которую создал для нас ЛуХан, в своей дымной плотности, с головой окутывающей нас, отгораживающей от целого мира, безвозвратно утопила, стерла, раздробила все мои никчемные, бледные возражения. Я остро ощущала, как сжимался, сгущался, искрил напряжением воздух вокруг нас. Непроизвольно затаив дыхание, я молча стояла, едва не подтянувшись на цыпочки и едва выдерживая обжигающий, словно пламя, взгляд ЛуХана, что без препятствий проникал в самую сердцевину моей души. Его темные, неотразимые глаза казались невероятно огромными и будто целиком заполняли собой все в зоне видимости. По какой-то причине мне твердо верилось, что еще мгновение, еще доли секунды, еще чуть-чуть, и губы ЛуХана, эти горячие, тугие, бесстыдно-жадные губы, неумолимо прильнут к моим губам. Сердце мое, отстукивая ускорившийся ритм, бешено гремело в груди, так дико и громко, что у меня закладывало уши. Воспоминания о нашем единственном поцелуе, отнюдь не покинувшие меня, но запрятанные в самый дальний и темный уголок памяти, воскресали сейчас передо мной, живые, ясные, ничем не помутненные, такие, словно все это случилось лишь вчера. Коленки у меня ослабли, ноги подкашивались. И вдруг меня прошибла буйная дрожь от резко возникшего, отчаянного, неодолимого желания узнать, изведать, попробовать: а как бы поцеловал меня ЛуХан, будь я ему хоть немного небезразлична?... Не в силах унять необузданный трепет, охватывавший всю меня в ожидании прикосновения его губ, я ненароком прикрыла глаза и еще сильнее вздернула подбородок, будто безропотно подставляла свое лицо для его поцелуя…
- Но не сегодня, Сю Ли. Как-нибудь в другой раз.
Эти слова, произнесенные мягким, абсолютно ровным и чуточку равнодушно-утомленным голосом, пролились на меня целым ушатом ледяной воды. Я торопливо распахнула глаза. Вмиг мне стало невообразимо холодно, когда ЛуХан опустил руки и отстранился от меня таким легким, непринужденным и безмятежным движением, словно ничего волнующего здесь и не происходило. Точно пыльным мешком по голове огретая, я стояла, не чувствуя под собой ног, и механически, отупело, в каком-то промозглом, чудовищном оцепенении, следила взглядом за ЛуХаном, который с самым раскованным, хладнокровным, почти праздным видом, как ни в чем не бывало, поправлял манжеты, застегивал рубашку и брал в руки пиджак.
- Так не хочешь уходить, Сю Ли? – с ядовитой усмешкой триумфатора поддел меня ЛуХан, соблаговолив обратить взгляд в мою сторону. – Ну извини, сейчас у меня нет времени.
«Он просто издевается надо мной, опять только и делает, что унижает меня», - подшепнул мне ошарашенный разум, и эти неприятные мысли, проносящиеся в голове, оживили все мои чувства и вернули мне силы для борьбы.
- Черта с два, О ЛуХан! – разъяренно зашипела я, докрасна зардевшись от стыда и от этого взбесившись еще сильнее. Поняв, что ЛуХан больше не намеревается задерживать меня, я как кипятком ошпаренная сорвалась с места и почти бегом пустилась вон из этой комнаты, оставаться в стенах которой стало выше моих сил. Огромный, колючий клубок самых разнообразных чувств сплетался в моей душе, мешая мне свободно дышать: злость, негодование, страх, стыд, обида, разочарование. То, с какой поразительной легкостью ЛуХан отказался от предоставленной возможности, почему-то оскорбило и словно самой толстой и длинной иглой ранило мое самолюбие. И пусть я не всерьез предложила ему себя и, уж конечно, не думала о том, чтобы все это зашло много дальше, до самого конца, но все-таки… «Не думала? – врезался в мои мысли тихий, ехидный, кусачий голосок. – Как же, Чон СунХи! Не ты ли сейчас забыла обо всем и только и ждала, когда же Хань поцелует тебя?» Лицо мое болезненно пылало, со свистом выдохнув и стиснув зубы, даже в глубине сердца, даже про себя я все еще отчаянно сопротивлялась и отбивалась руками и ногами от этой ужасающей правды. Не слишком мне помогало и самое пугающее, самое роковое чувство, что ярко-красным узлом завязывалось в остром переплетении моих эмоций, - коварное, въедливое разочарование, которое вонзило в мое сердце сотни остроконечных жал, едва я осознала, что ЛуХан не предпримет ни единой попытки поцеловать меня. Раздосадованная, обеспокоенная и расстроенная, я на все лады ругала и упрекала себя в том, что в какой-то момент желание получить его поцелуй стало для меня важнее и необходимее глотка воды в жаркий летний день.
ЛуХан вальяжно вышел следом за мной, спокойный и невозмутимый, как всегда, а я, мрачно хмурясь, видеть не могла на его лице то выражение эпического бесстрастия, которого вечно так не хватало мне в подобных ситуациях.
- Не расстраивайся, Сю Ли, я же всегда беру свое, - негромко сказал он, выразительно поиграв бровями. Уловив в его словах явный, опасно-пикантный подтекст, от которого горячая кровь кинулась мне в лицо, я насупилась еще больше.
– Скоро увидимся, Сю Ли, - послал мне на прощание ослепительную, многообещающе-желчную улыбку ЛуХан и, не дав себе труда дождаться моего ответа, устремился прочь, гордо и высоко неся свою маститую, элегантно растрепанную голову.
- Развлекай свою гостью, братец, - как бы между прочим, колко порекомендовал ЛуХан, встретив на лестнице поднимающегося ему навстречу СеХуна. Проводив старшего брата внимательным и немного затравленным взглядом и, вероятно, убедившись, что он уже не вернется, тот молнией ринулся ко мне.
- Все в порядке, СунХи-нуна? – СеХун с неподдельной тревогой вглядывался в мое лицо.
- Я не знал, как помочь тебе и только что звонил отцу, чтобы он вызвал ЛуХан-хёна к себе. Отец и так не в восторге, что хён опаздывает. У них там какая-то суперважная конференция. Не понимаю, что заставило его не уехать сразу, - глубокое, искреннее недоумение бросило тень на миловидное личико СеХуна.
- Он догадывается, - глухо пробормотала я, все еще безотрывно смотря вслед ЛуХану, хотя он давно уже скрылся из вида.
- Он все знает? – в ужасе почти пропавшим голосом охнул СеХун.
- Может, не все. Но что-то подозревать уже начал, - невольно поморщилась я при совсем еще свежем воспоминании о том, что ЛуХан, несмотря на все свое игривое поведение, нисколько не собирался покупаться на мои дешевые трюки.
– Твоего брата просто так не обманешь.
СеХун, нервозно облизнув губы, согласно дернул головой. А после мы отправились в его комнату забрать дело Лун Сяо Цинь, которое он благополучно спрятал у себя, когда неожиданно, прозорливо углядев неладное, нагрянул ЛуХан.
Стоя на пороге спальни СеХуна и с неприкрытым интересом обозревая помещение, наполненное жизнью и светом, ярко контрастирующее с комнатой ЛуХана, как день с ночью, я в который раз дивилась тому, до какой степени два брата, родные люди, не имеют ни малейшего сходства между собой. Комната СеХуна была отделана преимущественно в светлых, хоть и приглушенных тонах; веяло домашним уютом и покоем от ее стен, сплошь увешанных самыми разнообразными фотографиями. Фотографии эти даже отдаленно не походили на беспредметные, суховатые изображения в комнате ЛуХана; в них безошибочно ощущалось величественное движение, бьющая ключом жизнь, яркие краски, в них была вложена душа творца.
- Это все твое? Любишь фотографировать? – не сумела я превозмочь природное любопытство и удержать язык за зубами.
- Да. Я всегда хотел стать профессиональным фотографом, - смущенно улыбаясь, признался СеХун, но внезапно легкая, благодушная улыбка его без следа растаяла, и он, взволнованно облизав губы, обреченно, тускло добавил: - Но только не в этой семье.
Памятуя, какую боль я принесла ему своими беззастенчивыми допрашиваниями о матери, в этот раз я не стала докучать расспросами, осознав, что и эта тема обременяет его душу. В полутемном и весьма неприютном кабинете, куда после лежал наш путь, я устроилась в дальнем кресле с нетронутой чашкой ароматного зеленого чая, которую принесла на подносе молоденькая горничная, пока СеХун включал небольшой ксерокс. Все еще взбудораженная и пунцовая после очередного опасного искушения судьбы, переживаемого в мыслях вновь и вновь, я едва придерживала хрупкую чашку слабеющими пальцами и всеми силами норовила утихомирить тот губительный пожар самых путаных и разноречивых ощущений, яро бушующий в моей душе с тех пор, как я переступила порог комнаты ЛуХана. Измученная совестью за свой бесчестный поступок, стесненная чувством неловкости и испуга незадачливого воришки, застигнутого на месте преступления, пылающая досадой и злобой на ЛуХана от того, что он, не переставая, играл со мной в свои изощренные игры, правила которых я не знала и которых уже, видимо, никогда не узнаю. И ко всем этим чувствам, кипящим во мне, словно вода в чайнике, упрямо примешивался яркий оттенок разочарования. Мне вдруг так резво вспомнился ЛуХан, броско и впечатляюще скидывающий с себя одежду… Омо! До дрожи ненавидя себя за эти мысли, доводящие меня до исступления, я крепко-крепко зажмурилась на секунду и, будто сумасшедшая, замотала головой. Нет, только не думать об этом! Не думать! Всячески стараясь отмести от себя все жаркие воспоминания о ЛуХане, изредка потягивая остывающий бледный чай, я украдкой разглядывала бумаги в руках СеХуна, которые он сосредоточенно просматривал и ксерил одну за другой, задним числом отмечая, что мой названый тонсэн исхитрился все организовать так, чтобы ЛуХан не хватился своих записей. До поры, до времени. Впрочем, когда вскроется вся правда – а рано или поздно так и случится – этот небольшой инцидент станет каплей в море и вряд ли будет иметь хоть какое-нибудь значение. Пытаясь как можно скорее переметнуться от одних мыслей, я сама не заметила, как слепо и очень плавно соскользнула в неспокойное скопление других. Мыслей об убитой Лун Сяо Цинь. Я знала, что где-то среди листов, испещренных витиеватыми китайскими иероглифами, некоторые из которых держал сейчас СеХун, притаилась страшная, холодящая кровь фотография уже погибшей женщины. Женщины, которой не было позволено стать матерью и просто жить. «Да, любил, но совсем не так, как ты думаешь», - оглушительным звоном зазвучали в моем сердце эти трепетные слова, сказанные ЛуХаном в ту темную, безрадостную ночь. И чем дольше и настойчивее они мелькали у меня в голове, превращаясь чуть ли не в мантру, тем сильнее меня грызло разгорающееся любопытство и несгибаемое стремление узнать, что же на самом деле связывало ЛуХана с этой женщиной. Соблазн выяснить все здесь и сейчас был слишком велик, и я, не вытерпев, поспешила очертя голову ляпнуть:
- Кто была ЛуХану эта Лун Сяо Цинь? Она же намного старше его.
Оторвавшись от бумаг, СеХун повернулся ко мне и, чуть нахмурив бровки, ответил:
- Хён мало что о ней рассказывал. Но судя по всему она была чуть ли не единственным его близким человеком там, в Китае.
- Почему ты так думаешь? – меня ощутимо кольнуло какое-то жалящее, неприятное чувство, названия которому я, как бы ни силилась, подобрать не смогла.
- Когда ЛуХан-хён только переехал к нам, он не слишком распространялся о своей прошлой жизни, но от отца, если он чего-то хочет, ничего не скроешь. Он рассказывал, что мать хёна была из знатной и влиятельной семьи, и чтобы скрыть свой позор, каким она считала моего брата, она отдала его на воспитание бедной родне, чтобы самой удачно выйти замуж. Я подозреваю, что по этой же причине она не стала сообщать ничего отцу.
- Да как она могла?! – возопила я, до крайности возмущенная тем, что мать — какая бы она ни была — попросту отказалась признать своего сына.
Из самых глубин моей памяти вынырнули наполненные горечью откровения, произнесенные ЛуХаном, пока я переживала крах своих иллюзий в его объятиях: «Родителей не выбирают. Иногда даже не знаешь, что лучше: видеть мать один раз в год или не видеть вообще». ЛуХан хорошо знал, о чем говорил, и впрямь будучи нежеланным и нелюбимым ребенком своей матери. Совсем, как я. К сердцу моему стремительно подкатило щемящее чувство, нечто сродни слабому состраданию. К тому же, внезапное осознание той истины, что ЛуХан, несмотря на всю свою коварную игру, все же раскрыл мне свои сердечные тайны, надежно спрятанные от чужих глаз, принесло мне целую россыпь волнующих ощущений, нежных и воздушных, словно зефир, от которых по всей коже у меня разбежались горячие искорки.
- К сожалению, это так, - сокрушаясь, с прискорбием проговорил СеХун, попутно продолжая возиться с бумагами. – Он не раз сбегал из дома. И уж, конечно, не от хорошей жизни он связался с той уличной бандой в Пекине, которую, к счастью, посадили, когда поймали на очередном грабеже и распространении наркотиков. ЛуХан-хёна спасло, что он был несовершеннолетний. Я опасаюсь, что и сейчас это может повториться, учитывая, кто у него в друзьях. Они явно занимаются чем-то незаконным, - сунув последний лист в ксерокс, с озабоченной миной заключил СеХун.
- Да уж, с этими типами лучше лишний раз не пересекаться, - уверенно подтвердила я, кивнув, разом припомнив и их беспардонное обращение с Ифанем, и тяжкую трагедию в семье ЧонИна, и злющего Тао, ни дать ни взять настоящего бандюгана, всем своим видом внушающего ледяной ужас, который чуть не придушил меня за расспросы в том окаянном баре.
СеХун, начав увлеченно собирать все свежеотпечатанные листки, так и замер с вытянутой рукой. Глаза его расширились от непритворного удивления, рот округлился.
- Ты что… знакома с ними, нуна?
- Было дело, - презрительно скривилась я, почесав нос. – И не самое приятное.
- Но все обошлось? – тоном, полным беспокойного участия, спросил СеХун.
- Да, ЛуХан помог мне, - не задумываясь, честно откликнулась я, и только, произнеся эти заветные слова, не без изумления сообразила, какой несказанной, благодарной и ласковой теплотой они были подкреплены. Сраженная наповал, я перевела взгляд на СеХуна и тут же угрюмо набычилась, углядев на его лице легкую, несколько торжествующую улыбку, с который он, вероятнее всего, намеревался записать этот довод, слетевший с моих уст, в список достоинств его брата, веру в которые он пытался убедить меня принять.
- Но это ровным счетом ничего не значит, СеХун! – сердито надув губы, поспешно отрубила я, упорно, как баран, стоя на своем и всем своим высокомерно-недовольным видом давая понять, что разговор об этом закончен. После того, как СеХун, выслушав мои подробные инструкции, оперативно вернул папку на место - ибо я даже под страхом смертной казни не зашла бы больше в комнату ЛуХана – мне больше нечего было делать в этом богатом доме, и я засобиралась уходить.
- Сообщи мне, как будут результаты, хорошо? – уже у самого порога обратилась я к СеХуну, который провожал меня, как самый радушный хозяин.
- Обязательно, СунХи-нуна! – бодро отчитался он.
И с тех пор, как я покинула обширную территорию дома братьев О, не было больше ни единой минуты, чтобы я не думала о ЛуХане. Чтобы я ни делала, сотни самых разных мыслей, связанных исключительно с ним, бесконечной круговертью проносились в моей голове, сбивая меня с толку, путая мои чувства, взбаламучивая душу. А я и знать не знала, как управиться с ошеломляющим, сумбурным множеством всего, что навалилось на меня почти разом. На первом месте, никак не дававший мне успокоиться, стоял сам ЛуХан со своей крайне непростой, далекой жизнью в Китае. Получается, что Лун Сяо Цинь была единственной – или по меньшей мере, одной из очень немногих - в его окружении, кто испытывал к нему добрые чувства. Да и сам ЛуХан, бесспорно, даже после ее смерти предан ей душой и телом, иначе не будь он так привязан к ней, никогда бы не стал прилагать столько хитроумных усилий, чтобы воздать кару за ее убийство. И впервые, к пущему своему изумлению, я смогла всецело посмотреть на затеянное возмездие глазами ЛуХана, и все его действия начали обретать глубинный, подлинный смысл и находить глухое понимание в моей душе. А как бы поступила я, будь на его месте, лишившись всего, потеряв самого дорогого мне человека? И эти мысли рождали другие, смятенные, давящие, неугомонные, преследовавшие меня дни и ночи напролет. Какие отношения соединяли ЛуХана и Сяо Цинь? – медленно, но верно точил меня, снедал, сгрызал изнутри этот вопрос без ответа. Что он умышленно недоговорил, произнеся: «Он просто взял и отнял жизнь моей…?» Впрочем, - кусала я губы и исступленно терла пальцы, - откровенное признание ЛуХана не оставляло никаких сомнений относительно его чувств к ней: он любил ее, но поскольку ее сердце было занято Ву Ифанем, эта любовь оказалась обречена на несчастную, безответную судьбу. Злое, муторное, гложущее чувство, чувство, мне самой непонятное, тяжело всплеснулось во мне. Мысль о том, что Лу Хань питал к Лун Сяо Цинь нежные чувства, серьезность которых являлась неоспоримым, несомненным фактом, стояла у меня как кость в горле, и некуда мне было от этого деться. Точно так же, негде не смогла бы я спрятаться, укрыться, уберечься от всемогущества, которое без остатка даровали ЛуХану мои легкомысленные, высказанные от безысходности желания. Они настигали меня всюду, хвостом плелись за мной, куда бы я ни шла, являлись мне даже во снах. С досадой и раздражением я не могла честно не признаться себе, что, глупо дав ЛуХану против себя новое оружие, обеспечила себе целый ворох насмешек и колкостей, что вскоре прольются на меня тропическим ливнем. При каждом удобном и неудобном случае ЛуХан станет делать язвительные замечания, осыпать меня булавочными уколами, издевательски тыкать меня носом в мою же оплошность. Но это было ничто по сравнению с тем, какой обжигающий, беспомощный стыд вкупе с испугом опутывал меня коваными, горячими цепями, стоило мне только подумать, что теперь ничто не помешает ЛуХану сделать со мной все то, на что я сама подвизалась, где и когда он только пожелает. Но помимо этих вполне закономерных чувств где-то подспудно, крутясь, во мне пробуждалась, неподвластная никаким разумным доводам, сладостная, томящаяся дрожь предвосхищения, которой я дичилась, но одолеть которую, к злобной моей досаде, было мне не по силам.
Целых три дня я мучилась, маялась, сходила с ума, кусая локти и не находя себе места, не замечавшая ничего вокруг, с головой окунутая в назойливые, лихорадочные раздумья и неприкаянные, разрывающие мне сердце, чувства, на растерзание которых меня оставил ЛуХан, по-царски удалившись и не соизволив ни разу за эти дни посетить занятия в университете. Когда же он неожиданно вернулся, все такой же прекрасный и исполненный величия и опасно-притягательной мужской мощи, по свойственной ему манере разодетый во все кожаное и свинцово-черное, я почти задохнулась и едва не лишилась чувств. Еще одной минутой ранее я в гордом одиночестве, вымотанная нескончаемым бездельем, но не допускавшая и мысли заняться хоть чем-то полезным, полулежала на парте, скучливо подперев ладошкой подбородок и рассеянным взглядом лениво ползала по аудитории, не задерживаясь ни на ком и ни на чем конкретно. Но заслышав доносящийся от дверей растревоженный, азартный гомон одногруппников, явно разговорившихся не просто так, я по инерции, почти нехотя обратила свой взор к источнику шума и, с замиранием сердца увидев помпезное появление ЛуХана собственной персоной, обомлела, чуть не ахнув по всеуслышание от удивления. Мигом ожив и скинув с себя навеянную скуку, я немедля раскрыла наугад все учебники и тетрадки, что ранее мертвым грузом возлежали у меня на столе, иногда выполняя роль подушки, схватила ручку и принялась ретиво корчить из себя страстную, ушедшую с головой увлеченность неотложным делом. Но сколь бы я ни усердствовала, сдержать жаркое душевное волнение, всколыхнувшееся во мне охмелевшей от бури, перекатной волной, пока ЛуХан свободным шагом двигался в мою сторону и непринужденно усаживался за соседнюю парту, мне не удалось. Легкое веяние воздуха дыхнуло на меня запахом его парфюма, и мне тут же нестерпимо захотелось вдохнуть как можно глубже и вдоволь насладиться этими игривыми, терпкими, душистыми нотками. Руки у меня затряслись, и я едва не выронила из трясущихся пальцев ручку.
Меня бросило в жар, и взгляд мой упрямо, сам собой, невзирая на мое сопротивление, словно притягиваемый небывалой силой, устремлялся прямиком к ЛуХану. Стараясь по мере сил действовать тайком, я ненасытно в оба глаза разглядывала его точеный, красивый профиль и только сейчас на душу мою снизошло головокружительное откровение того, как, вопреки всему, я все же безумно, не помня себя, тосковала по ЛуХану в эти дни, продлившиеся для меня без него, словно целая жизнь.
- Все еще хочешь меня, Сю Ли? – на лице его обрисовался манящий изгиб ироничной улыбки, когда наши взгляды схлестнулись. Этого с лихвой хватило, чтобы вывести меня из хмельного, дурманного, почти бессознательного состояния, в которое я впала при виде ЛуХана; очувствовавшись, я приложила все силы, что придать своему лицу самое строгое и холодное выражение, чопорно выпрямилась, чуть отвернулась, деловито перевернув страницу учебника, и только затем напыщенно бросила:
- Ни черта подобного, О ЛуХан. Внезапно раздался оглушительный, чудовищный скрип, словно бензопилой рассекший воздух, и мир вокруг меня закрутился, завертелся, завихрился безумной, сорвавшейся с тормозов каруселью. Я, непроизвольно вскричав от неожиданности, почти теряя равновесие, инстинктивно, крепко-накрепко ухватилась руками за сиденье, не сразу сообразив, что ЛуХан нахально, никого не спросив, одни размашистым движением придвинул мой стул и меня вместе с ним к себе. Вынырнула я из этого бешеного, лишающего разума водоворота лишь, когда наши стулья оказались рядом, а мои плотно сжатые колени - между его широко раздвинутыми ногами. От этого смелого, вольного положения щеки мои вмиг налились разогретой кровью, и я сгорала от смущения, поняв умом и ощутив всеми фибрами души, что ловушка захлопнулась. С одной стороны преградой мне служила парта ЛуХана, с другой он заключил меня в надежный плен, опершись рукой на спинку стула и отбирая у меня тем самым даже призрачные шансы на побег. А у меня вдруг в одночасье отнялось все тело, и, окоченев в каком-то совершенно дубовом одеревенении - хотя внутри у меня все ходило ходуном от нервической дрожи, - я могла лишь, задержав дыхание, не шелохнувшись, беспомощно и завороженно наблюдать за тем, как на его губах в невероятной, щекотливой близости от меня сверкает бесстыдно удовлетворенная улыбочка. Его чарующие, почерневшие, деспотично отнимающие силы и волю, глаза глубоким, искристым взглядом жгли мое уже не сбереженное сердце, колотившееся с таким жарким буйством, будто готовясь вот-вот продавить ребра и выскочить прямо в руки ЛуХану.
- Проверим? – едко и вместе с тем чертовски обольстительно, словно гладил меня по шерстке, мурлыкнул ЛуХан. Он чуть подался вперед, сокращая и без того небольшое расстояние между нами, и обдал горячим дыханием мои дрогнувшие губы. И меня словно кипятком ошпарило: такой крутой, раскаленный жар, разрастаясь, разливался по всему моему телу, струился по венам, калил самое мое естество. Я задыхалась, задыхалась, будто в мгновение ока начисто разучилась дышать. Тут же меня принялись проворно нагонять запретные, порочные мысли, уже вкушенные в комнате ЛуХана. Как и тогда меня обуревало странное и волнующее предчувствие скорого касания его губ, и я ощущала ту же неимоверную слабость в коленях, то же теплое, душное мление, овладевавшее мной, тот же сладостный накал чувств, растущих и все сильнее распиравших мне грудь, то же чуткое, жадное предвкушение заветного поцелуя, точно ставшего венцом всех моих желаний… Но эти раздумья привели за собой как по цепочке другие, что превратились в моих вечных спутников и сейчас мигом охладили мой пыл: Лун Сяо Цинь незримо, но твердо, словно живая, стояла между нами. Одно лишь предположение, что когда-то ЛуХан целовал или мог целовать ее, пусть даже как друг, отчего-то зарождало в душе моей стихийный, хлесткий огонь ожесточенной, злой боли.
- Кто была тебе Лун Сяо Цинь? – не переводя дух, бухнула я, не возмогши задавить в себе это озверевшее нетерпение. Я бы и рада была остановиться и в нужный момент попридержать свой болтливый язык на привязи, но меня уже понесло.
– Что ты к ней испытывал? - забросала я ЛуХана теми животрепещущими вопросами, которые вертелись у меня на языке и неотступно терзали, тревожили, не давали мне покоя который день. Хмурое удивление, промелькнувшее короткой вспышкой на его лице, резво сменилось выражением лучезарного, необъятного, почти пресыщенного довольства. Широкая, сияюще-победоносная ухмылка растянула его рот до ушей.
- Но, моя дорогая Сю Ли, не стоит вести себя, как ревнивая жена, - с каким-то животным удовлетворением тяня гласные, вероятно, без меры ублаженный попавшейся под руку возможностью возвратить мне мои слова, изрядно приправленные ехидством, утоливший свою жажду расправы, посоветовал мне ЛуХан с ядовито-нежной, измывательски-заботливой учтивостью, которая отрезвила меня получше любой пощечины. Захлопнув рот, я окаменела, внезапно четко и резко, со всей полнотой осмыслив, как называлось то безумное, свирепое чувство, что неистово ело меня изнутри, раздражало и сводило с ума только при мысли, что ЛуХан любил Лун Сяо Цинь. Оно до невозможного походило на то, что я испытывала, когда в далеком прошлом видела Ифаня и ДжуХён вместе, только сейчас оно жалило мое сердце гораздо сильнее, острее, больнее. И носило - сколь бы я ни пыталась отвергать страшную правду - имя ревности.