~28~
Застигнутая врасплох, как громом сраженная, я стояла, не чувствуя под собой ног, окаменев в невероятном, чудовищном смятении. Ошеломленно уставившись на Ифаня, я беззвучно, машинально открывала и закрывала рот, но не в силах была вымолвить ни слова. Сумбурные мысли теснились в моей пылающей голове, сводя меня с ума своим разноречивым, невнятным, буйным гвалтом.
- Кнопка, - по-прежнему не поднимаясь с колен, он поднял ко мне свое лицо с необычайным, беззащитным выражением глубокого сожаления, страха и робости. Все в его позе, даже то, как он держал руки и опускал плечи, словно беспомощный, страдающий, потерявший все на свете человек, говорило о том, как сильно казнит он сам себя. В сердце моем, не остановившемся, не похолодевшем, не ставшем камнем, как я думала, против воли слабо, очень тихо зашевелилось нечто сродни жалости или состраданию. Но я тут же категорично отрешилась от них, не желая прислушиваться к их глухому, еле слышному шепотку.
- Встань! Встань сейчас же! – насилу избавившись от тупого онемения, воскликнула я, чувствуя себя не в своей тарелке оттого, что Ифань преклонил передо мной колени. Во мне говорила только чрезвычайная, напряженная неловкость. И ничего, хоть отдаленно смахивавшее на возвышенные, мечтательно-романтические чувства девушки к парню, что упал ей в ноги, или, еще больше, на жадно-злорадное, утешенное удовлетворение от возмещенной мнимой несправедливости: мол, наконец-то виновник всех бед кается и бьет челом.
- Сюда могут войти! – мне не хотелось даже представлять, что именно кто-то, случайно нагрянувший сюда, может подумать при виде этой компрометирующей сцены.
- Плевать, - решительно отмахнулся Ифань, сжимая кулаки. – Я не встану, пока ты хотя бы не выслушаешь меня.
- Лун Сяо Цинь ты тоже заставлял выслушивать себя, прежде чем убить? – сорвалось у меня с языка. Весь его облик растормошил в моей памяти болезненные, полные горечи, воспоминания о мертвой женщине с той страшной фотографии и мои собственные ноющие ощущения, когда мир для меня не без его помощи превратился в мутную сплошную пучину боли и ужаса. Ифань отреагировал на мои слова мгновенно: вскочив, одним прыжком оказался на ногах и заревел диким ревом разъяренного, взбесившегося животного:
- Я не убивал ее! Не убивал! Что мне сделать, чтобы ты наконец перестала обвинять меня в ее смерти?! – резко осекшись, он тряхнул головой и сдавил двумя пальцами переносицу.
– Омо!
Трепеща от ужаса, охваченная паникой, я инстинктивно, изо всех сил вжалась всем телом в дверь, словно надеялась просочиться сквозь нее, и трясущейся рукой пыталась нащупать за спиной дверную ручку. Очевидно заметив мое истеричное состояние, Ифань замер, несколько раз моргнул, будто приходя в себя, и помрачневший лик его просветлел и озарился новым приливом удрученного сожаления, смешанного с какой-то маниакальной, чересчур упорной решимостью.
- СунХи, я не хотел пугать тебя, - мягким, милостивым тоном сказал он. – Просто…, - запнулся он, кадык его, нервно дернувшийся, и побелевшие губы выдавали его волнение, которое он неуклюже пытался скрыть за проявлением невозмутимости и мягкости. В лице его то и дело обозначились всполохи отчаянного, напряженного, непримиримого выражения, выражения лица человека, что собирался с духом перед последней, самой важной битвой и делал над собой тяжелое, колоссальное усилие.
- Да, признаю, - с нажимом, чеканно высекая каждое слово, сосредоточенно и внушительно начал Ифань.
- Я относился к ней как последний подлец. И да, я не хотел этого ребенка. Но я не убийца, СунХи, клянусь тебе! – его голос все повышался и повышался в течение всей его откровенной речи, а под конец, вышедший из-под контроля, почти сорвался на крик. Умолкнув, Ифань своим пламенным, трагичным взглядом умолять меня верить ему.
- Почему я должна верить тебе? – выкрикнула я в ответ на невысказанную мольбу в его глазах, лихорадочно, на взводе сопротивляясь его влиянию. Этот вопрос словно отнял у меня все силы и я, вмиг ослабнув, напоследок выжала из себя дрожащим, жалким голосом, подернутом подкатывающими слезами:
– После того, что ты сделал… мне.
Тяжело вздохнув и заметно вздрогнув, Ифань обратил на меня измученный, без меры горестный взгляд, полный вины, обреченности и страдания, словно мои слова причинили ему самую нестерпимую, величайшую боль на свете.
- И я ненавижу себя за это! – в сердцах вскричал Ифань, а потом сменил тон на более сдержанный и упрашивающий, впрочем, не лишенный былой горячности: - СунХи, прости меня, прости. Я не желал тебе зла, только не тебе.
- Тогда почему…? – не смогла я договорить. В горле вместе с заглохшим, слабым шепотом застряло невырвавшееся рыдание.
- Это сложно объяснить, - он отвел взгляд и скривился, будто – как мне показалось – от стыда и презрения к самому себе.
– Я перестал себя контролировать, но не хотел, чтобы так вышло, и когда я увидел, как ты смотришь на меня, это словно привело меня в чувство. Ты никогда так не смотрела на меня. Но ты уже убежала и я… не стал тебя догонять, хотел, но не стал. Понял, что натворил. Только было уже поздно, - прошептал он, поверженный, убитый горем, и такая дикая смесь несчастных, угнетенных чувств бурлила в его прямом и открытом взгляде, что в душе моей что-то вновь уступчиво, щемяще дрогнуло, но озлобленная, оскорбленная часть меня неоспоримо возобладала, взяв верх над зарождающимся было участием и заставив с нескрываемой издевкой бросить в ответ:
- Ты так говоришь, будто все это произошло не по твоей воле.
- Это сложно объяснить, СунХи, - глухо и монотонно, словно заученный текст, повторил он.
- Это все, что ты хотел сказать? Теперь я могу идти? – с холодной, глумливой учтивостью поинтересовалась я.
- Что мне сделать, чтобы ты простила меня? – не сдавался в своих мольбах Ифань. - Чтобы все было как раньше?
- Ничего уже не будет как раньше, - огорченно покачала я головой, положив руку на латунь дверной ручки.
- Ты когда-нибудь сможешь простить меня, СунХи? – ошарашенная глубиной мучений, начертанных на его лице, я не посмела бросить очередную колкость, как намеревалась.
- Не знаю, Ифань, не знаю, - честно ответила я с тяжелым сердцем и, открыв дверь, поспешно переступила порог. Не оборачиваясь, я шла, ускоряя шаг, почти переходя на бег и не осознавая, от кого без оглядки уносила ноги: от Ифаня или же от собственной смуты в душе. Своими запальчивыми вымаливаниями и коленопреклонением Ифань выбил почву у меня из-под ног, спутал все мои мысли, поселил сомнения, внес раздор в сердце. Я никак не могла отделаться от того навязчивого, прилипчивого ощущения, упрямо твердящего мне, что в речах Ифаня все же сквозила бесхитростность истины, не имевшая ничего общего с, полным искусственной фальши, притворством. Но с другой стороны, забыть все, что я пережила по его милости, выше моих сил, об этом и речи быть не может. И Лун Сяо Цинь… есть ли хоть малейший шанс, что он ее не убивал, как еще недавно пламенно убеждал меня? Но ЛуХан уверен в обратном, и Ифань сам подтвердил это, когда напал на меня. Точно так же он озверел, когда они поругались с Сяо Цинь – я помнила, ЛуХан говорил мне, что соседка подслушала их ссору – и накинулся на нее с ножом. Но… меня-то он отпустил, не стал даже догонять. И все же там, в полумраке лестничной площадки, я видела огнем горящую на его лице жажду крови и убийства… Омо! В испуганном, всполошенном недоумении и тревоге я могла только хвататься за голову, уже не зная и не понимая, чему мне верить. Спешно, дергано перебирая ногами, я выпрыгнула на крыльцо и резко затормозила на верхней ступеньке, не имея больше сил идти дальше; влажный, тяжелый воздух повеял прохладой мне в лицо, ласково охолаживая мое пылающее лицо.
Прикрыв на секунду глаза, я сделала пару глубоких вздохов и всеми способами попыталась обуздать тот взрыв разворошенных чувств и рой жужжащих как пчелы мыслей. Выходило из рук вон плохо, и я, постояв еще немного, широко открыла глаза и нарочито решительным, солдатским шагом двинулась вниз по лестнице. Неся в себе непомерный груз взбаламученных, душевных терзаний, я уже сошла со ступенек и направилась было к тихой, тенистой аллее, что вела прямиком к дверям общежития, как, проползши безучастным, блуждающим взглядом по ряду припаркованных у тротуара машин, чуть не оступилась на ровном месте. Лучи солнца обливали золотом хорошо знакомую мне, черную, мощную, как дикий зверь, машину. «ЛуХан!» - тут же запела моя окрыленная душа, и мгновенно вскипевшая буря безрассудной, восторженной радости закрутила всю меня с головой. От этой жаркой лихорадки у меня перехватило дыхание, голова закружилась. Но когда в высоком парне, быстро вышедшем из машины и устремившемся ко мне торопливой походкой, я безошибочно узнала СеХуна, а не ЛуХана, все мое ликование само собой стремительно угасло, словно тлеющие огоньки не пепелище. Сила разочарования, холодным душем окатившего меня, поразила меня в самое сердце настолько, что я не сразу смогла всецело удивиться появлению СеХуна, которого быть здесь никак не могло. - Здравствуй, СунХи-нуна, - едва поравнявшись со мной, поздоровался, излучая очаровательную, подкупающую любезность, брат ЛуХана.
- Что ты здесь делаешь, СеХун? – выпалила я, не скрывая своего запоздалого изумления и напрочь позабыв о такой подобающей вежливости, как ответное приветствие. СеХун предпочел проигнорировать мою неучтивость, сделав вид, что его это ничуть не задело, и без колебаний ответствовал на мой вопрос:
- Ждал тебя. Мне необходимо поговорить с тобой. С глазу на глаз. ЛуХан-хён сегодня весь день будет в университете Корё, а другого шанса у меня может и не быть.
- Раз разговор должен хранится в секрете, речь пойдет о твоем брате? – додумалась я.
- Да, - виновато поморщился тот. – Мне нужна твоя помощь.
- Я не стану придавать дело огласке, - прямодушно сказала я, памятуя о нашем с ним первом и не слишком привлекательном разговоре.
– Если ты об этом. Я просто хочу, чтобы все наконец закончилось, - яростно прогундосила я, горя злобой на себя за те мгновения безграничной, лучистой радости, что пронизала меня насквозь только при беглой мысли, что на месте СеХуна мог быть ЛуХан.
- И я тоже, СунХи-нуна! – с пылом заявил СеХун. - И, кажется, я знаю, что нужно для этого сделать… - ЛуХана бесполезно отговаривать, - убежденно качнув головой, буркнула я.
- Его не придется отговаривать, если необходимость отпадет сама собой
. - Что ты хочешь этим сказать? – недоверчиво нахмурилась я, не улавливая смысла, который СеХун пытался донести до меня своими словами.
- Я обратился к частному детективу, - откровенно признался СеХун. - Лучшему в своем деле.
Я остолбенела от неподдельного удивления и, сбитая с толку, огорошенная, онемев как рыба, хранила несуразное безмолвие, не раскрывая рта, пока СеХун увлеченно продолжал посвящать меня в святая святых своих наполеоновских планов:
- Он непременно найдет настоящего убийцу, и тогда ЛуХан-хён больше не будет мстить Ву Ифаню. Все закончится, - с самым оптимистичным настоем, будто бы все это устроить было легче легкого, резюмировал СеХун, растянув губы в стеснительной, но радужной улыбке.
- А если именно Ву Ифань и есть убийца? – язык у меня развязался, и я тут же поставила вопрос ребром. Вся непоколебимая, светлая уверенность, какой сияли, искрились его глаза, улетучилась, как дым от затухшего костра, и СеХун растерялся, начав заикаться:
- Но…СунХи-нуна, ты же была так уверена, что…
- Я уже ни в чем не уверена, СеХун, - без всяких обиняков, положа руку на сердце, открылась я.
- Ну в любом случае, - СеХун вновь зажегся прежней жаркой решимостью, - как только он добудет улики, он снова обратится в полицию и даже будет выступать в суде. Убийца, кем бы он ни был, будет наказан.
- Хорошо, если так, - разом погрустнев, сокрушенно заметила я. Я знала, СеХун говорил все это, не имея цели упрекнуть меня, но в его словах мне волей-неволей слышалась укоризна в том, что именно я, хоть и окольным путем, не своими руками, но все же даровала убийце свободу, что все, несравнимые по тяжести, непоправимые последствия – это только моя вина. Не будь я настолько ослеплена обожанием к Кевину, не творился бы вокруг меня весь круговорот неприятностей, возрастающих как снежный ком и ломающих людские судьбы.
- СунХи-нуна, - выдернул меня из мглистой, гнетущей задумчивости СеХун и чуть настойчивее повторил: - Мне нужна твоя помощь.
- Моя? – обескураженно переспросила я. СеХун с готовностью пустился в объяснения:
- Детективу Киму требуется исчерпывающая информация, чтобы он как можно скорее найти убийцу. Я ее, к сожалению, предоставить не могу. Просить хёна – тоже не вариант. Я не знаю больше никого, кроме тебя, кто бы был посвящен в эту темную историю.
В замешательстве кусая губы, я погрузилась в омут своих раздрызганных размышлений. Несмотря на обуревавшее меня смятение, смешанного с изумлением, мозг мой начинал работать расчетливо, четко и безжалостно. СеХун нашел единственно верный выход из сложившейся ситуации. От меня требовалась лишь небольшая помощь. Может, небеса тем самым ниспослали мне крохотный шанс исправить мою ошибку, искупить вину? Перед мысленным взором моим вдруг возник образ Ифаня, я увидела его столь живо, словно он стоял рядом: его лицо с застывшей на нем мучительной гримасой стыда, страха и сожаления, просящий взгляд, его высокая фигура, согнувшаяся передо мной; и столько в нем было мольбы и незыблемой веры в мою христианскую всепрощающую душу. Если случится чудо, и детектив выяснит, что Лун Сяо Цинь убил не Ифань, этой ужасающей истории и впрямь придет конец. Месть этому конкретному человеку больше не будет иметь для ЛуХана смысла, и он оставит меня в покое. Все будет кончено. В глубине души какая-то тщеславная частичка меня была довольна, что в этом случае мне сразу же удастся возвыситься до трудно достижимого пьедестала несправедливо и крепко оскорбленной невинности и высокомерно-презрительно взирать с этой заоблачной высоты на своего обидчика, О ЛуХана. С другой стороны, меня колола острыми осколками стекла тягостная и жестокая мысль о том, что после разоблачения все тайн у ЛуХана автоматически отпадет необходимость вообще посещать занятия в своем втором университете, а вместе с ней канет в небытие и моя призрачная возможность когда-нибудь увидеть его. «Нет! – оскалил зубы мой взъерошившийся рассудок. – Вспомни, дуреха, кто он и что тебе сделал! И что еще сделает!» И, истово, с пеной у рта уверяя себя в том, что единственным моим страстным желанием было лишь скорейшее избавление моей жизни от назойливого и беспрестанного присутствия в ней ЛуХана, я ринулась с места в карьер.
- Когда нужно ехать? – вздохнула я, давая свое согласие. Лицо СеХуна просияло, и он с воодушевлением протараторил:
- Если можно, прямо сейчас.
Я кивнула: чем скорее, тем лучше. Проводив меня до машины, СеХун предупредительно распахнул переднюю дверцу и, дождавшись, когда я уселась, сам устроился на водительском сиденье. Он вел машину так, словно только недавно сел за руль: несколько неуверенно, немного нервозно, в отличие от ЛуХана, который гнал железного коня с ледяным спокойствием завзятого гонщика. Сцепив дрожащие руки в замок, я чуть тряхнула головой, ожесточенно прогоняя прочь все мысли о нем, на чем свет костеря саму себя за непотребное, никчемное умение к месту и не к месту постоянно вспоминать О ЛуХана. Попетляв немного по городу, без приключений объехав все пробки, СеХун привез меня на улицу Каросугиль в район Синса-дон. В высотном здании из стекла и металла, что возносилось над пестрой россыпью бутиков, косметических магазинов и изысканных кафе, как поведал мне брат ЛуХана, располагался офис нужного нам детективного агентства. СеХун, по всем видимостям, не раз бывавший здесь, отлично знал дорогу. Я безропотно следовала за ним по пятам. Лаконичный, но богатый дизайн офиса в приглушенных серых тонах яснее ясного говорил, что здесь принимали клиентов исключительно из элитарных слоев общества. В огромнейшем, обставленном ультрамодной мебелью и оснащенном такой навороченной техникой, названия которой я даже не знала, стильном кабинете, куда нас любезно сопроводила миловидная, одетая по всей строгости дресс-кода секретарша, нас уже в одиночестве дожидался хозяин конторы. Детектива звали Ким ХимЧан, если верить имени, выгравированном на стеклянной двери при входе. На вид ему можно было дать около тридцати пяти лет. От всей его статной, долговязой фигуры, обряженной в идеально выглаженный, дорогущий костюм, исходила плотная, искрометная аура чисто мужской силы, заполнявшая, казалось, все помещение до потолка. Мои скудные познания о людях подобной профессии, которые, как я считала, должны быть неприметными и серыми, будто подвальные мыши, шли вразрез с только что увиденным: никогда бы я не подумала, что такой щеголь с яркой, отшлифованной, опрятной внешностью способен заниматься частным сыском. Но было еще кое-что: весь его отлаженный, чуточку холодноватый облик типичного делового мужчины вступал в противоречие с непроницаемым, мрачноватым выражением его необычного, запоминающегося лица и звериным взглядом, выдававшим крутой нрав, которым он пальнул в меня, едва за нами с СеХуном затворилась дверь кабинета. Этот гипнотизирующий, пронзительный взгляд, казалось, подметил каждую деталь, молниеносно и тщательно исследовал меня, словно рентген, и ухватил всякую, даже самую мимолетную мысль, что когда-либо пролетали в моем сознании. Когда все приличествующие случаю приветственные слова были сказаны и нормы приличия соблюдены, детектив Ким деловито приступил к моему допросу. Почти утонув в большом сером кресле, я через каждое слово опускала взгляд или суетливо шарила им по убранству кабинета, робея и не смея дольше десяти секунд удерживать со странным, наводящим на меня трепет, детективом зрительный контакт. СеХун, проигнорировав учтивое приглашение присаживаться, молча стоял позади меня. За все время нашего диалога детектив ни разу к нему не обратился. Отвечая на его точные, выверенные вопросы, я сама не заметила, как выболтала все без остатка, что знала до встречи с ЛуХаном, и все, что рассказал мне в свое время он. Ким ХимЧан слушал меня подчеркнуто внимательно и изредка черкал что-то в массивном органайзере в кожаном переплете. На безымянном пальце мерцало тусклым светом золотое обручальное кольцо.
- Что ж, ясно, - сухо высказался детектив, когда последние вопросы, судя по его мнению, получили достаточное разъяснение. Голос у него был низкий и бархатистый, почти не окрашенный эмоциями.
– И все же… СеХун, - впервые за долгое время позвал он человека, по чьей воле я оказалась здесь, - ты говорил, что твой брат сам этим делом занимался? У него, наверняка, остались какие-то материалы?
СеХун не проронил ни слова, и когда детектив Ким перевел испытующий взгляд на меня, я неосознанно, словно по приказу, кивнула и зачем-то брякнула:
- Там все по-китайски.
- Я неплохо в нем разбираюсь, - без намека на скромность надменно откликнулся детектив. Я покраснела, осознав, что во всей красе продемонстрировала свое невежество. Мне стало совсем неуютно под пристальным взором Ким ХимЧана, в четырех стенах этого просторного серо-сизого кабинета, от всей обстановки которого веяло январским пронизывающим холодом.
- Было бы превосходно, если бы вы пришли с ними, - предприимчиво продолжал детектив Ким.
– Все, что вы мне рассказали, агасси Чон – это ценно. Я хороший сыщик, но чтобы найти убийцу, мне необходимо значительно больше информации. И раз уж мне не суждено переговорить с О ЛуХаном, - краткий, но весьма красноречивый взгляд в сторону СеХуна – нетрудно догадаться, чья это была инициатива, - мне нужно хоть что-нибудь, чтобы я мог начать предварительную работу. К тому же, чем больше я буду знать изначально, тем скорее смогу предоставить вам первые результаты.
Ким ХимЧан выставил чересчур ясные, безапелляционные требования и тем самым поставил в беседе жирную точку – говорить было больше не о чем, и мы с СеХуном, распрощавшись и отдав надлежащее почтение легкими поклонами, покинули кабинет. Я выходила из конторы в растрепанных чувствах, с полыхающими щеками после перенесенного испытания. СеХун, бессильно склонив голову, плелся рядом со мной, как побитый щенок.
- Я не знаю, что теперь делать. ЛуХан-хён никогда не позволит…, - испуганный голос его прервался.
– Да если он обо всем узнает, то придет в страшную ярость, - в священном ужасе рецензировал СеХун, имея бледный вид человека, ведомого на закланье. Испуг СеХуна перед всемогущим братом-тираном был мне, как ни странно, понятен. Непроизвольно вся внутренне сжимаясь, я с прискорбием отдавала себе отчет в том, что нам обоим крепко достанется, если ЛуХан докопается до того, какую авантюру мы затеяли с СеХуном за его спиной. От этих мрачных дум меня брала такая оторопь, разливавшая по всему моему телу муторной стужей, что я почти силой вынуждала себя идти дальше и не останавливаться. Внешне же я, как могла, силилась ничем не выдать своих истовых чувств и только притворно равнодушно пожала плечами в ответ на опасливые заверения СеХуна:
- Он и так когда-нибудь об этом узнает.
- Лучше потом, когда все будет известно, - убежденно произнес СеХун.
- И что ты хочешь сделать? – осторожно спросила я, хотя вполне определенные подозрения насчет того, куда он хотел втянуть меня, уже начинали четко складываться у меня в голове. Мы спустились на первый этаж и вышли в безлюдный холл, залитый светом, безликий, как больничная палата.
- Я…, - поперхнулся СеХун и тут же поджал губы, желваки, словно катаясь, заиграли на точеных скулах, лицо его побледнело до синевы. Сбавив шаг, он вдруг резким движением развернулся, застыл на мгновение и пулей, стремглав понесся в направлении, совершенно противоположном от выхода. Остановился у большого окна, с силой уперся рукой в стену и, тяжело дыша, повинно опустил голову. Я, потеряв дар речи от этих крайне неожиданных действий, озадаченная, в бестолковом онемении разинув рот, наблюдала за всем этим, но опомнившись, впопыхах, со всех ног поспешила к СеХуну.
- СеХун, - подойдя, тихонько сказала я. Он не шевельнулся, лишь крепче сжал пальцы в кулак, словно пытался справиться с дикой болью, вдруг парализовавшей все его тело. Поколебавшись, я, не на шутку обеспокоенная его состоянием, аккуратно тронула парня за локоть, настырно привлекая к себе внимание, и повторила чуть громче и чуть настоятельнее:
- СеХун, что с тобой? Тебе плохо?
Наконец мои попытки достучаться до него произвели на СеХуна должное впечатление, и он, медленно подняв на меня взгляд, понурый, изведённый, виноватый, затравленно проговорил:
- Не спрашивай меня, СунХи-нуна. Я… я хотел попросить тебя о таком гнусном поступке… Мне нет оправдания, - в открытую с отчаянием, словно чувствовал за собой вину во всех смертных грехах, корил себя СеХун.
- Взять у ЛуХана без его ведома материалы по убийству Лун Сяо Цинь? – спокойно подсказала я, запрокинув голову, чтобы смотреть ему в лицо.
- Ты догадалась? – сдавленный голос его сломался, а широко раскрытые глаза глядели на меня со страхом и затаенной надеждой. Каждый оттенок в выражении его лица гораздо больше, чем тихий, пугливый вопрос, подкреплял правоту моих слов.
- Да, догадалась, - самым мягким тоном, на который только была способна, подтвердила я. Что-то, пробившиеся со дна моей души, не давало воли моим зловредным чувствам, прочно сдерживало, словно плотиной, мое возмущение, которое начинало неясно, смутно порыкивать во мне только при мысли, о чем хотел попросить меня СеХун. Но когда во мне проснулось предчувствие еще и того, почему он помышлял сделать это – сам он с трудом мог заставить себя решиться на подобное, слишком тяжела была для него эта ноша, сердце мое умилостивилось.
- Мне просто больше не к кому обратиться, СунХи-нуна. Ты – единственная, кому он показывал свои записи. Прости, я слышал ваш разговор в тот вечер, когда ты пришла к нам на ужин, - неловко выпрямившись, словно одежда сковывала его движения, покаянно потупил взгляд он. Я даже слабо улыбнулась тому, как он, проявив недюжинную деликатность, культурно обрисовал ту неприглядную ситуацию, когда я просто с бесцеремонной наглостью ворвалась в их дом.
– И я подумал, тебе будет проще… Чем мне. Ведь я их в глаза не видел, и тем более, ЛуХан-хён не разрешает мне даже входить в свою комнату.
- Даже так? – я сделала большие глаза и не смогла подавить в себе невольный, удивленный возглас. - Почему он так к тебе относится? – сочувственно, но и с некоторой долей безмерного недоумения, осведомилась я.
- Он не считает меня своим братом, - с грустью объявил СеХун. Невооруженным взглядом было видно, какие неописуемые огорчения доставляет ему такое неприязненное отношение ЛуХана, и в сердце моем буйно расцветала жалость, усердно толкавшая проявить дружеское участие, утешить его, хоть немного смягчить его душевную боль, но вместо этого я непонятно зачем допытывалась:
- И несмотря на все это, ты все равно делаешь все, чтобы помочь ему?
- Да, - не задумываясь, провозгласил СеХун, и, видимо интуитивно, расслышав в моем тоне упрятанный глубоко скептицизм, решительно закивал головой в доказательство своим словам:
– Потому что он мой брат.
- Понятно, - буркнула я, хотя это было далеко не так. Подобное благородство души и самоотверженная любовь к брату являлись для меня непостижимой, надзвездной вершиной идеала. И таковыми им, очевидно, и суждено оставаться, несмотря на то, что мне самой в недалеком будущем положено по умолчанию испытывать подобные ощущения, коль скоро на свет появится мой брат или сестра. Но уже сейчас во мне не зарождалось ни намека, ни тени, ничего похожего на сердечные родственные чувства. Я усердно, с жаром спрашивала себя, смогу ли так же, как СеХун, относиться к ней или к нему, и почему-то мне уверенно казалось, что вряд ли. Отравленная ядовитой желчью ненависти и зависти, - ведь у него или у нее будет то, чем я была обделена в этой жизни – любовь обоих родителей, - я скорее буду вести себя как ЛуХан и не делать никакого секрета из презрения к своей тонсэн. Представив эту нелицеприятную картину, я внутренне содрогнулась.
- И еще я подумал, - доверительно продолжал выкладывать мне свои сокровенные мысли СеХун, - что ЛуХан-хён не так рассердится, когда узнает, что… это была ты.
- С чего это ты взял? – живо взяв себя в руки, я нашла в себе силы на короткий, полный самой жесткой критики и сомнений, смешок.
- Не уверен, что имею право говорить это в отсутствие хёна, но мне кажется, ты стала очень дорога ему.
- Глупости какие! – грубовато возразила я, хотя сладостный, томительный жар, пробудившийся как отклик на заверения СеХуна, подкативший к моему сердцу, тепло обволокший его, мгновенно подхлестнул крепче хлыста его усилившееся биение. Но я и бровью не повела, предпочтя хладнокровно сбросить со счетов свою безудержную, нездоровую реакцию и всем видом выставляя напоказ свое полное и несомненное недоверие к словам СеХуна.
– Откуда такие выводы, позволь узнать?
- Он ни о ком еще так не заботился, как о тебе, - степенно, не шутя, почти торжественно сообщил СеХун. - Когда ты осталась у нас ночевать, он даже служанкам велел и близко к твоей комнате не подходить и обещал уволить чуть ли не всех, если кто-то нарушит твой покой, - СеХун умолк в ожидании моего ответа, но я стояла на одеревеневших ногах и все злоехидные слова, которые я было припасла на этот счет, вылетели у меня из головы. Лихорадочный стук сердца, что с каждой секундой все убыстряло ход и грозило вот-вот продавить мне ребра, оглушительным набатом громыхал у меня в ушах.
– И ты – единственная девушка, которую он пригласил к себе в комнату.
- Ты что, серьезно? – безотчетно ахнула я. Мне с большим трудом верилось в то, каким изображал своего брата СеХун. ЛуХан же не какой-нибудь монах-отшельник! Кто угодно мог им быть, но только не ЛуХан, в котором было столько самовлюбленной веры в собственную неотразимость, столько уверенной в себе силы. СеХун со всей серьезностью, вдумчиво кивнул, но, внезапно охваченный каким-то неимоверным волнением, смущенно закашлялся, разом утратив все свое бурное красноречие. Худые щеки его зарделись бледным румянцем.
- Кхм, - прочистив горло, он попытался исправиться и возобновить речь, - он, конечно, развлекался со всякими девицами, но это было где угодно в доме, но не в его комнате. Это святое, он никого туда не пускает.
Все мое удивление напополам со смятением как ветром сдуло. Я слишком рано и слишком хорошо подумала о ЛуХане, угрюмо решила я. «Со всякими девицами… девицами», - мерно, словно маятник, глумливо хихикая, отстукивала у меня в голове эта гадкая мысль, как острым ножом исполосовавшая мое сердце. Бешеная, слепящая глаза ярость, которую уже не в состоянии были смирить никакие убеждения рассудка, исступленно толкаясь, всколыхнулась у меня внутри, стоило мне только представить его в ухватистых объятиях какой-нибудь красотки, вроде Янь Линь из того злосчастного бара.
- Только не волнуйся, СунХи-нуна, это все давно в прошлом и делал он это, скорее всего, чтоб только досадить отцу, - поторопился со знанием дела то ли заверить, то ли успокоить меня СеХун. Встрепенувшись, я жеманно приосанилась и наигранно презрительно фыркнула, маскируя ложь:
- Стану я волноваться, как же! Мне вообще это неинтересно.
- ЛуХан-хён очень изменился после встречи с тобой, - упорно стоял на своем СеХун, изливая полную и непреклонную веру в собственные слова.
- Обычно даже отец ему не указ, но тебя… тебя он слушается. Я уверен, только ты и сможешь повлиять на него отказаться от мести, даже если расследование не удастся.
- Вздор! ЛуХан никогда не станет меня слушать. Ты ошибаешься в своих доводах, СеХун. Твой брат меня только использует.
- Возможно, так было раньше. Но не сейчас, СунХи-нуна, не сейчас.
- Ну довольно! – неожиданно для самой себя раскипятилась я. Обуявший меня странный страх бился в моей груди. Страх не совладать с собой и слепо довериться всем многообещающим, до боли заманчивым уверениям СеХуна, чтобы затем вновь поддаться ложным надеждам и вновь собирать свое разбитое сердце по осколкам.
- Хватит убеждать меня в том, чего нет! Или ты таким способом намереваешься заставить меня пойти на воровство? Ты ничем не лучше своего брата, оба втягиваете меня в свои грязные игры. И знаешь, что, разбирайся со своим братом сам. Меня это не касается, - жестко бросила я. СеХун пристыженно съежился от моей жестокой, обвинительной тирады, почти сжался в комок. Лоб его расчертили глубокие морщины, как у человека, который стойко терпит невыносимую режущую боль.
- Ты права, СунХи-нуна, - голос его стал приглушенным и каким-то чужим, отстраненным. - Я не имею права просить тебя о таком. Ты и так мне многим помогла. Идем, я отвезу тебя, куда ты скажешь.
Вмиг все мое возмущение растаяло, развеялось как дым, и вместо него на меня навалилось и едва не сшибло с ног нещадное сожаление. Все правильные слова, что СеХун с трудом выжал из себя, ничуть не соответствовали его горящему взгляду, скорбному выражению лица, даже тому как он стоял, опустив плечи. В распахнутых глазах его застыли и страх, и растерянность, и совсем детская беспомощность. И одновременно он смотрел на меня, как на ожившую, единственную надежду в своей жизни. А я безжалостно отвешивала ему пинок за пинком, моему ни в чем не повинному и беззащитному тонсэну. Сварливая совесть забрюзжала во мне. Я вдруг отчетливо увидела себя, точно так же без угрызений совести, бессердечно бросившую в беде своего младшего брата или сестру. Омо! И почему-то мне упрямо верилось, что СеХун взирал на меня так же, как взирал бы мой настоящий тонсэн – печально, с отчаянием, как маленький ребенок, ища во мне утешение и поддержку, взирал, как на истинную онни или нуну, которая всегда поймет, примет и протянет руку помощи. Сердце мое разрывалось от жалости. И в какой-то безумный момент мне даже показалось, что СеХун вот-вот кинется мне в ноги, как Ифань, а я буду гордо и кичливо стоять, не соизволяя одарить его своим высочайшим прощением, хотя СеХун ни в чем не был виноват. Сумасбродные эмоции мои, оказавшись вдруг вдвое сильнее, перебороли все здравые и трезвые доводы разума, вступившие с ними в перепалку, сердце мое совсем смягчилось, и я в порыве чувств воскликнула:
- Хорошо, СеХун, я сделаю это! – а потом, немного поразмыслив, добавила, чтобы как-то оправдать свое аморальное поведение:
- Но учти: сугубо в собственных интересах, чтобы твой брат наконец отстал от меня, - пропыхтела я, чересчур старательно убеждая в этом, скорее, больше себя, чем СеХуна. В голове у меня молнией мелькнула обличающая, острая, как жало, мысль, что делаю я это, не столько из жалости к СеХуну, сколько из безрассудного, слишком большого, разжигающего внутри меня бушующее пламя, соблазна снова увидеть ЛуХана. Но я тотчас же отреклась от этих крамольных мыслей. Опечаленное лицо СеХуна потеплело, а после осветилось новой вспышкой жгучей застенчивости и виноватого смущения.
- Но, СунХи-нуна, я не хочу тебя заставлять…
Я жестом призвала его замолчать и, с усилием приняв молодцеватый, легкомысленный вид, натянула на лицо беспечную улыбку.
- Поехали уже.
В салоне машины, что бесшумно, с умеренной скоростью несла нас в Каннамгу, сразу воцарилось гробовое молчание, которое свыше всякой меры располагало к мрачным, разгромным мыслям, что уже начинали роится в моем сознании. Чтобы не дать себе предаться их липкой власти и как-то сгладить повисшую между мной и СеХуном неловкость, которая, без сомнения, подогревала и его мучительное, едкое смущение, я нарушила затянувшуюся паузу и спросила первое, что пришло на ум:
- Ты ведь давно знаешь детектива Кима?
- Да, - отозвался СеХун, не отрывая взгляда от дороги. Покусав губы, он замешкался на несколько секунд и обрушил на меня страшное: - Он нашел убийц моей матери.
- Омо! – вскрикнула я и прижала руки ко рту, не справившись с собственным ужасающим испугом, в который меня ввергло признание СеХуна.
- Твою маму…убили? – бессвязно, в страхе пролепетала я, отняв ладони от щек. Лицо СеХуна окаменело и как-то мигом будто осунулось, губы сжались в одну жесткую линию; напряженный, неподвижный взгляд, устремленный на дорогу, омертвел, и пальцы судорожно вцепились в руль, так, что костяшки пальцев побелели.
- Сначала похитили, требуя выкуп, а когда его получили, заперли ее в морозильной камере на заброшенном заводе, - СеХун, сузив глаза, говорил голосом отчужденным и начисто лишенным каких-либо эмоций, но эта показная невозмутимость еще сильнее подчеркивала ту жуткую, застарелую, ничуть не притупленную со временем боль, которую он вынашивал в себе годами.
- Полиция никого не нашла, и тогда мой отец нанял детектива Кима.
- Ему удалось найти преступников? – еще не отойдя от потрясения, с опаской, в душе надеясь на торжество справедливости, расспрашивала я.
- Удалось.
- Их посадили?
- Нет.
- Но как же…
- Они все были убиты, - голос его не дрогнул и звучал, ровный и суровый, на одной ноте, почти без всякого выражения. - Говорили, что это заказное убийство, но доказательств не было. Ни исполнителя, ни заказчика не нашли.
Я захлопнула рот, с трудом пытаясь переваривать услышанное. Дальнейшие расспросы были бессмысленны и попросту нетактичны. Неужели же его отец, господин О, и был заказчиком, и именно он чужими руками, оплатив кровавое убийство, расквитался с теми, кто отнял жизнь его жены и матери СеХуна? И сам СеХун это прекрасно знал, и мало того, как-то, очевидно не одобряя изуверского деяния отца, жил все эти годы с тяжким, кошмарным осознанием оного, в диком ошеломлении уразумела я. Иначе он никогда не сказал бы мне те горькие слова: «Я уже видел, что творит с человеком желание мести. Я не хочу, чтобы это повторилось с моим братом».
- Мне очень жаль, СеХун, - выдавила я из себя с глубочайшим состраданием, что волной цунами затопляло все мое существо. Ожесточившиеся черты его лица оттаяли, живой румянец окрасил скулы. Он на мгновение отвлекся от созерцания дороги и наградил меня ободряющей, теплой улыбкой, словно это я нуждалась в утешении, а не он.
- Все в порядке, СунХи-нуна. Остаток пути я просидела, от греха подальше не обмолвившись больше ни единым словом, боясь ненароком задеть еще какую-нибудь болезненную тему для СеХуна.
Дом братьев О встретил меня той же помпезной, изысканной роскошью и надутой от кондиционера, приятной прохладой. Ведя меня по широкому коридору, с красочной аллеей из высоких, мне по плечо, старинных китайских ваз, СеХун почти клятвенно заверял меня, что ЛуХан до сих пор торчит на зачетах в университете Корё, а значит, никто не помешает мне осуществить ту опасную затею, о согласии на которую я уже умудрилась не раз пожалеть.
- С кем перемываешь мне косточки, братец? – разбил в пух и прах все наши ожидания пышущий язвительной насмешкой, властный голос ЛуХана, от волнующих звуков которого меня будто прошили миллионы мощных электрических зарядов, прокатившиеся по всему телу от макушки до пяток. Сам ЛуХан возник будто из ниоткуда в безупречно сшитом, черном костюме, сидящем на нем как влитой, без галстука и в расстегнутом пиджаке. Густые волосы его, отливающие потемневшей медью, были чуть взлохмачены, словно он только что запускал туда пятерню. В одной руке он расслабленно держал большущий, ультратонкий, блестящий, как зеркало, смартфон. Я замерла как вкопанная, не дыша, во все глаза жадно рассматривая ЛуХана.
- Какой сюрприз, Сю Ли, - вкрадчиво произнес он, скользнув по мне мимолетным, ленивым взглядом, в котором сверкал холодок. Непроницаемое лицо его было образцово бесстрастно, что не сулило мне ровным счетом ничего хорошего. В воздухе запахло бедой. СеХун пришибленно молчал, словно его уже застукали с поличным на месте преступления – ждать от него помощи было бесполезно, и мне пришлось взять удар на себя. И хотя у меня самой язык отнялся от беспредельного, горячими вспыхами прожигающего мне живот, волнения, я попыталась с достоинством ответить ЛуХану, пока он не раскусил подчистую все наши намерения.
- Я… я пришла к СеХуну, - понимая, что каждая минута молчания ставит под угрозу срыва весь план, невпопад ляпнула я, на ходу сочинив это сомнительное, несусветное оправдание, которое вряд ли удовлетворит ЛуХана.
- К СеХуну, значит? – колючий, светящийся недоверием, взгляд ЛуХана скакнул к брату и обратно ко мне. Губ его коснулась скупая, равнодушная ухмылка. – Ну что ж, развлекайтесь.
- А ты куда, хён? – проснувшись, упавшим голосом воззвал СеХун к брату.
- Я что, должен перед тобой отчитываться? – облил его холодом своего презрения ЛуХан и, не удостоив нас больше ни единым словом, ретировался. Устроив меня в гостиной, СеХун, не теряя времени даром, отправился на разведку. Я непоседливо ерзала на месте, грызя ногти от беспокойства и томительного, молчаливого ожидания, в котором я все больше склонялась к тому, что, должно быть, сошла с ума, когда обеими руками подписывалась на это скользкое дело. СеХун вернулся и доложил обстановку: ЛуХан уже сел в машину, которая должна была отвезти его в офис отцовой компании, и тем самым, расчистил горизонт, дал нам все карты в руки. СеХун говорил с убитым видом, досадливо морщась, словно ощущал песок на зубах, никакого особого энтузиазма в его голосе не было и в помине. Наше предприятие нравилось ему отнюдь не больше, чем мне. Не дослушав СеХуна, опасаясь, что он вот-вот, раскаявшись и разочаровавшись в своих идеях, начнет меня отговаривать, - а я и без того была готова сию минуту бросить дело на полпути, - я взлетела по ступенькам парадной лестницы и, шустро подскочив к дверям комнаты ЛуХана, вся обомлела: протянула было ладонь, но так и не коснулась пальцами начищенной до блеска, дверной ручки, лишившись разом и тени былой энергии и словно обратившись в камень. Не зная, как решиться войти в спальню, я в отчаянии прибегла к логическим выводам. Я зашла так далеко, что поздно было отказываться от своего решения. Не дав слова, крепись, а дав слово, держись. Отступать некуда. «И потом, - напористо, неуклонно перепевала я самой себе одну и ту же песню, - исполнив это дурное дело, которое было под стать всем издевательствам моего мучителя, я добьюсь того, что наконец освобожусь от бесконечных, нахальных притязаний О ЛуХана, от которых он вряд ли откажется, даже невзирая на свою пламенную речь на празднике, и заодно отплачу ему той же монетой, как он того заслуживает». Набрав в грудь побольше воздуха, я собрала всю волю в кулак и потянула на себя тяжелую деревянную дверь, через плечо мельком оглянувшись на СеХуна, который остался караулить меня снаружи. Очутившись внутри, я какое-то время недвижимо стояла, точно столб, не могшая сдвинуться с места.
Комната была именно такой, какой я ее и запомнила – просторной, темной, по-мужски шикарной и лаконичной. Будоражащие воспоминания, рожденные в ее стенах, хлынули ко мне бурлящим потоком, словно полноводная река. Посвежевший после душа, полуобнаженный ЛуХан, исполненный величия даже в этой, влекущей полунаготе, вновь вальяжно расхаживал передо мной, и вновь я, сколь бы ни пыталась, не могла отвести от него глаз. Изо всех сил избегая малейшего взгляда на кровать, что как магнитом тянула посмотреть на себя, я безнадежно помотала головой, вытряхивая из нее эти цепкие, красочные видения, и настойчиво, твердо напомнила себе, зачем я здесь. Держа в памяти свое прошлое здешнее посещение и воскрешая то, как ЛуХан вроде бы извлекал дело Лун Сяо Цинь из недр тяжеловесного письменного стола, я как ошпаренная рванула к нему, всей душой желая побыстрее покончить с этим делом. Дрожащими руками я открывала один ящик, второй, третий, мимолетом просматривала их содержимое, будучи на последнем издыхании от страха, стыда и презрения к себе. Поджилки у меня тряслись, а сердце, временами замирая от ужаса, тяжело ухало в груди. В голове уже резво плодились, кишмя кишели разносные, неодобрительные мысли. До чего я докатилась? Копаться в чужих вещах – хуже не придумаешь. О чем я только думала? Я абсолютно точно спятила, когда соглашалась на эту сделку с совестью, чистой воды сумасшествие! Сто раз я уже успела, не выбирая выражений, отругать себя за легкомыслие и бесхребетность, доведшие меня до этой точки невозврата. Что будет, если ЛуХан все-таки застанет меня здесь? Невольно всхлипывая, я едва удержалась на ногах от нового приступа паники, накатившей на меня с силой рассвирепевшей стихии. Перерыв все ящики и не найдя нужного, я чуть не заплакала и была готова, не сходя с места, завыть в голос от отчаяния и безысходности. Пережить такое унижение, натерпеться такого страху и ради чего? Просто так! Проклиная все на свете, я в бессильной ярости шарахнула кулаком по столешнице, и тут же в глазах у меня зарябило от боли, словно молотом припечатавшей ладонь. Без всякой надежды я, чтобы уйти наконец с чистой совестью и чувством выполненного долга, решила покопаться еще в лотках для бумаги и собственным глазам не поверила, когда случайно нащупала знакомую твердую обложку во втором отсеке среди невзрачных документов, на самом видном месте. Схватив ее и наскоро пролистав, чтобы убедиться в ее подлинности, я стрелой вылетела из комнаты и нервным движением вручила СеХуну папку, что рьяно жгла мне руки, словно клеймом.
- Унеси ее скорее, - выдохнула я, уже не чуя под собой ног от облегчения, когда новая, внезапно вспыхнувшая, полная темного ужаса, мысль низринула мою душу в бездну тревоги и отчаяния. Переполошившись и не раздумывая ни секунды, я ринулась обратно.
- Ты куда, СунХи-нуна? – испуганно просипел мне вдогонку СеХун.
- Я забыла ящик один закрыть, - объяснила я на ходу, не оглядываясь, уже будучи наполовину в комнате ЛуХана.
- Подожди…
Нимало не вслушиваясь в его тихие восклицания, я уже опрометью подбегала к столу и торопливо затворяла зиявший темным зевом, оставленный открытым по моей глупой неосторожности, нижний ящик. Мощный хлопок, сопровождавший его укладывание в пазы, затрещал оглушительно громко, будто полицейская сирена. Второпях, чтоб не допустить новую промашку, я поправила листки бумаг в лотке и обвела быстрым, контрольным взглядом весь стол целиком, проверяя, чтобы все выглядело точно так же, как и до моего прихода.
- И что мы здесь забыли? – раздавшийся неожиданно и резко, будто громовые раскаты, ледяной голос ЛуХана свистящей плетью ударил по моим взвинченным, струной натянутым нервам. Распрямившись и машинально, рывком обернувшись, я не рассчитала силу и, отпрянув, больно стукнулась бедром о столешницу. ЛуХан стоял позади меня с лицом еще более бесстрастным и сурово-безучастным, чем пару десятков минут назад в коридоре. Холодная, скоблящая дрожь прошлась вдоль моего позвоночника, ладони заледенели и стали влажными от пота. В горле у меня встал горький, удушающий, взбухший как губка ком, непослушный язык прилип к небу. И я, испуганная и дрожащая, бездействовала, немея и цепенея, неспособная перед ЛуХаном к сопротивлению, как кролик перед удавом.
- Отвечай же, Сю Ли. Мне крайне любопытно, что делала в моей комнате, если пришла к моему братцу, - бесчувственный голос его, как и лицо, не выражал ровным счетом никаких эмоций, но под этим внешним хладнокровием легко угадывалась грозная, пока еще укрощенная, мощь. Сердце мое заколотилось еще сильнее, еще истошнее, словно готовясь навсегда вылететь из груди.
- Я… я пришла… не… вовсе не к нему, - давилась я словами, судорожно, в неистовом отчаянии перебирая мысли в поисках правдоподобного объяснения моему местонахождению здесь: ни в коем случае нельзя было дать ЛуХану заподозрить – это же будет смерти подобно -, чем я на самом деле здесь занималась.
– А к тебе.
- Неужели? – сухо и почти незаинтересованно бросил ЛуХан, чуть изогнув левую бровь.
- И зачем же? - Затем…, - время безжалостно уходило, а я все мялась, изнемогая от дикого, зловещего волнения, безуспешно напрягая все извилины, силясь придумать достойное оправдание; и когда в моем измученном мозгу ярким лучом блеснула совершенно сумасшедшая, неразумная мысль, я, не колеблясь, и глазом не моргнув, выпалила ее на одном дыхании: - Затем, что хочу тебя, Хань.