~27~
Весь, и без того короткий, а в этот раз и вовсе пролетевший птицей, путь в неприметную аудиторию, где должна была состояться пара по социологии, я брела, точно вводу опущенная. Машинально, заторможенно, будто сомнамбула, переставляя ноги, двигая руками, на автомате что-то кому-то отвечая, усаживаясь за парту, я, с головой погруженная в свои угрюмые, беспокойные раздумья, безнадежно понурившись от их кручинной, едкой тяжести, не находила себе места. Отчаяние и чувство страшного, непоправимого несчастья проникали в мою душу всю глубже, росли как на дрожжах, намертво завладевали всем моим существом. А к тому времени, как завершилась монотонная, скучная лекция, из которой я не услышала ни единого слова, я, потерянная, расстроенная и удрученная, расклеилась до того, что насилу удерживалась от постыдных, воюще-звериных, истеричных рыданий, что кишели, рвались из моей груди. Всю пару я просидела как на раскаленных углях, приложив все старания, чтобы смотреть прямо, но усилия мои оказались напрасными: ничего я не могла поделать с собой, то и дело беспрестанно бросая на ЛуХана взгляды исподтишка, во все глаза впитывая его холодно-красивый, бесстрастный профиль; и чем дольше я смотрела, тем теснее становилось моему сердцу в груди от раздиравшего его горя, тем тверже и горше становился комок у меня в горле, тем труднее мне становилось бороться с неутолимым желанием здесь и сейчас разразиться слезами. Душа моя надрывалась в отчаянии, а мне больше ничего не оставалось кроме как сетовать на свою ужасающую забывчивость, корить себя за наивную мечтательность, бранить за простодушную доверчивость. В унылых помыслах моих созревало ядовитое, кричащее уразумение того, вслед за крушением каких безумных надежд меня вновь постигло это надрывное, беспросветное разочарование: вопреки всему, против моей воли в душе у меня затеплился крохотный, но ясный огонек робких чаяний, что после того, как ЛуХан спас меня, отогрел и утешил, и даже назвал свое настоящее имя, мы стали чуточку ближе, надежда на то, что тот О ЛуХан, что изводил меня дни напролет и был одержим жаждой мести, затеряется в прошлом, и он станет Лу Ханем, моим спасителем, человеком, который оказался рядом в самую трудную и страшную минуту моей жизни, без колебаний дал мне крепкую руку в глухой темноте обрушившейся на меня ночи. Я забыла, с чего все началось, и позволила себе самозабвенно погрузиться в море радужных иллюзий. Какой же глупой я была! Невыносимо глупой! Снова и снова! Я сгорала от унижения, злости и ненависти, которые живо поднимались во мне бурлящей, пестрой волной. И эта неуправляемая стихия затопила всю меня с головой, стоило ЛуХану по привычке ненавязчиво, со спокойной совестью прикоснуться ко мне. Кожа моя податливо вспыхнула под его ладонью, а терзания оскорбленной, поруганной, обманутой души в ничтожных попытках спасти хоть крохи самоуважения требовали немедленно наступать и обороняться всеми доступными средствами, и я, безвольно следуя их зову, резко и слишком нервно скинула его руку со своих плеч. Я боялась и ненавидела свою собственную предательскую реакцию, свое сердце, что билось сильнее всякий раз, когда ЛуХан позволял себе дотрагиваться до меня; мне все сложнее становилось утихомиривать его бешеные, рваные толчки, и я раздражалась, что подпущу к себе упрямую, глупую веру в то, чего не существует. Складывая учебники в сумку и усиленно делая вид, что слишком увлечена этим незатейливым занятием, я наблюдала, как народ просачивается в двери, спеша в новую аудиторию; силы мои, и так уже бывшие на исходе, таяли на глазах, и когда ЛуХан властно потянул меня к выходу, я сорвалась. Теперь, после того как аудитория стала принадлежать лишь нам двоим, ничто не мешало мне высказать все, что, скопившись, накипело у меня в душе.
- Прекрати, ЛуХан, - я хотела сказать это твердо и уверенно, повелительно, но сама поразилась, насколько жалко и унизительно умоляюще звучит мой голос. Занервничав, я попыталась скрыть свой промах, изобразив на лице искусственную, равнодушную улыбку и беспечно, будто бы вскользь кинув ЛуХану:
- К чему так стараться, когда поблизости нет Ву Ифаня? – я напряженно строила из себя безразличную ко всему, утомленную жизнью девицу и из кожи вон лезла, чтобы утаить от ЛуХана свое дикое волнение и любым способом остаться холодной и неприступной рядом с ним. Душевная боль моя, расходясь, визжа, диктовала в отместку уязвить его как можно больнее и с высоты своего величия, до которого меня возвысило мгновенное разгадывание всех его коварных замыслов, швырнуть ему в лицо все, что я о нем думаю. И тут я, к вящему моему изумлению, заметила, как теряется и утрачивает самообладание ЛуХан впервые с тех пор, как я его знала. Брови приподняты, глаза расширились и потемнели, рот его чуть приоткрылся, словно в удивлении, но он молчал, будто не находил нужных слов, и на слегка зарумянившемся лице его отражалась незнакомая мне, никак не соответствующая его образу, почти детская растерянность. Я глазам своим не верила: чтобы О ЛуХан, которому неведомы чувства смятения и неуверенности, просто взял и смешался, растерялся, как маленький ребенок – это было невероятное событие, нечто из ряда вон выходящее. Но внезапно меня озарило: он пришел в замешательство по одной-единственной, заурядной причине, потому что не ожидал, что я так скоро раскрою все его злобные планы. А я испытала слабое, блеклое удовольствие от своего маленького триумфа: мне удалось хоть ненадолго, но заставить ЛуХана тоже потерять над собой контроль и пошатнуть, ослабить медвежью хватку того незыблемого, довлеющего надо мной, раздражающего чувства его мужского превосходства, так остро ощущаемое, так сильно подчиняющее себе. Но долго праздновать победу мне не довелось, сладкий миг ликования пролетел стрелой – и все вдруг живо возвратилось на круги своя, словно ничего и не было.
- Ифаня? – прохладно, почти флегматично переспросил ЛуХан без должного недоумения, словно уточнял какую-то мелкую незначительную деталь в никому не ненужных бумажках. Крохотные доли секунды – и к ЛуХану вновь вернулось его неотъемлемое, обычное высокомерное хладнокровие. Он лениво присел на столешницу, но все его легкие, плавные, будто не требующие никаких физических затрат, движения, как и всегда таили в себе нечто могучее и несокрушимое, что заставляло меня повиноваться ему против воли. Все – его снисходительно уточняющий вопрос, желчно-надменное выражение лица, хищный взгляд, даже сама поза его самоуверенного, знающего себе цену правителя - все говорило о том, что он, не прекращая с наслаждением издеваться, затеял со мной новую, уничижительную для меня и забавную для него игру, и от одной мысли об этом кровь от ярости закипела у меня в жилах.
- Ты что, думал, я не догадаюсь, почему ты вечно распускаешь руки? – свирепо гаркнула я, не дав себе труда обуздать свой гнев.
- Ну просвети меня, Сю Ли, почему же, - колко протянул ЛуХан, и его обычный, непринужденный, вальяжный вид, которым он снова вовсю щеголял передо мной, раздражал меня неимоверно. От его иронично-барственного позволения меня передернуло, но я продолжала тоном, пропитанным ядом циничного презрения, коим выражалось и высокомерное сознание того, что теперь я все знаю:
- Это все спектакль для одного-единственного зрителя. Для Ву Ифаня, Это часть твоей мести, ведь так?
- Хм, - многозначительно хмыкнул он, и этот апатичный, немногословный отклик разозлил меня до такой степени, что я перестала владеть собой и, шумно пыхтя, выложила ЛуХану все как на духу, желая поставить его наконец-то на место:
- Ты допустил большую ошибку, ЛуХан. Ифань ничего ко мне не испытывает. Я для него никто. Так что ты зря стараешься, он не будет по этому поводу страдать и мучиться, - я не хотела и не потрудилась предпринять даже намек на попытку, чтобы скрыть свое злопыхательское довольство. ЛуХан же в противовес мне был само воплощение выдержанного, непреклонного спокойствия, настолько непреклонного, что я начинала сомневаться, а не была ли та озадаченная растерянность, написанная на его лице еще минуту назад, лишь плодом моего больного воображения. Сейчас на лице его не дрогнул ни один мускул, и только одна бровь слегка, неприкрыто-насмешливо приподнялась.
- Ты и впрямь так думаешь, Сю Ли?
- Я не думаю, а знаю, - кивая, со всей авторитетностью твердо заявила я.
- О святая простота, Сю Ли! – раздвинув губы в нагловатой, откровенно веселой ухмылке, мягко-наставительно протянул ЛуХан. –Тебе следует присмотреться повнимательнее. Сделай так в следующий раз, - наставлял меня на ум ЛуХан таким небрежным, вяловатым, отрешенным тоном, будто мы вели беседу о сущей безделице, которая и внимания-то никакого не стоила, но я задрожала, и щеки мои полыхнули жарким румянцем, когда в голове у меня четко и ясно уложилось, что именно он подразумевает под следующим разом: как он вновь стиснет меня в своих безумных, жадных объятиях…
- Следующего раза не будет, - взбесившись и сжав кулаки, воинственно зашипела я, как змея, защищающая свое логово. ЛуХан дерзко усмехнулся и чуть подался вперед, обжигая меня пристальным, немигающим, режущим без ножа взглядом, и я, остро ощущая свое бессилие перед ним, в который раз не смогла устоять перед властной, угрожающей, пробирающей до костей мощью, что жарко источалась всей его фигурой, словно палящее тепло – солнцем, и тяжело плюхнулась на стул, покоряясь его воле. И хотя он и пальцем до меня не дотронулся, мне чудилось как наяву, будто это он насильно усадил меня, крепко удерживал и намертво приковал к этому месту сотней свинцовых цепей. Под его давящим, тяжелым взглядом я сидела, не смея шелохнуться, на какое-то мгновение вся, без остатка очутившись в абсолютной, непрекословной власти ЛуХана.
- Если я захочу, - начал он негромким, мягким и вместе с тем жестким и внушительным тоном, - все будет с точностью до наоборот. И тебе это прекрасно известно.
- Ни черта подобного! – его напыщенное пренебрежение и по-царски снисходительная манера вести себя вложили в меня силы и трезвой злости, которые помогли мне сбросить кандалы его притеснения, и я резко поднялась на ноги, отстраняясь: колени мои ослабли, меня пошатывало, но я предпочитала так или иначе стоять, чтобы не чувствовать всеми фибрами души себя крохотной и беззащитной малышкой из-за той разницы в росте, которая увеличивалась еще больше, когда я сидела.
- Я больше не собираюсь во всем этом участвовать. Хочешь – не хочешь, но я не буду орудием мести в твоих руках!
- Ну, Сю Ли, я бы не стал выражаться столь грубо, - с явно приукрашенным, хитрым укором качнув головой, пожурил меня ЛуХан. К моему величайшему огорчению, он и не думал ничего отрицать.
- Как ни назови, суть от этого не изменится! Я не намерена терпеть это… это…, - я никак не могла припомнить нужное, достаточно веское и оскорбительное слово и тем самым хоть как-то зацепить и унизить его.
– Чтобы ты и дальше использовал меня в своих гнусных целях!
- Но, моя дорогая Сю Ли, разве ты не поступаешь точно так же со мной? – он говорил мягко, улыбаясь, неторопливо растягивая слова. Эти безжалостные, но не менее правдивые слова прогремели, будто раскаты грома, а я, словно пораженная этим громом, стояла, оторопев, и обескураженно хватала ртом воздух, вдруг начиная с пугающе выразительной ясностью осознавать, как весь этот театральный фарс с придуманным романом и его неотступным хождением за мной выглядел со стороны, понимать, что, возможно, ЛуХан прав и я ничем от него не отличаюсь.
- Я…я… Я ни о чем не просила, - спотыкаясь на полуслове, я из последних сил попыталась слабо защитить себя. - Ты сам это начал.
-Это сути не меняет, - вернув мне, обратив против меня мои же слова, с дразнящей ухмылкой безоговорочного триумфатора объявил ЛуХан. - Да, ты не просила, но, заметь, и не стала ничего отвергать. Если я начал, то ты продолжила. И с удовольствием пользовалась всем, что я делал.
- Это была вынужденная мера! Но теперь все! – гневно выкрикнула я, уколотая прямо в душу этой неприкрытой, горькой правдой. - Можешь хоть еще сто лет разыгрывать свой бурный роман с кем угодно, но не со мной!
- Но, Сю Ли, мне нужна только ты, - сказал он хриплым, вкрадчиво-интимным шепотом, словно между нами давно существовало нечто личное и значительное. Глупое мое сердце мгновенно отозвалось участившимся стуком и каким-то сладким трепетаньем, готовое выпрыгнуть из груди и скатиться к ногам ЛуХану, и я роптала, отчаянно презирала себя за свои невыносимые, неуемные слабости, которые подтачивали меня даже теперь, когда я прозрела и мне не составило труда постигнуть прокислую истину, что крылась в словах ЛуХана.
- Ну разумеется! – фыркнула я, угрюмо, с нескрываемой злобой усмехнувшись.
– Я – твое оружие номер один! Только вот я не согласна! Заруби себе на носу: я не стану во всем тебе потакать, ЛуХан, я тебе не деревянная кукла, которую можно дергать за ниточки!
- Не стоит все так передергивать, Сю Ли, - безразлично пожал плечами ЛуХан. – Почему бы тебе не успокоиться и не взглянуть на эту ситуацию под другим углом? Разве ты сама не хочешь отомстить…
- Нет! – возмущенно и оскорбленно перебила я его. – Не суди обо всех по себе! Я не собираюсь мстить Ифаню! Месть ничего не решает. И тебе, ЛуХан, не станет после всего этого легче.
Мои слова неожиданно вызвали у ЛуХана неистовую ярость. Он рывком выпрямился, лицо его мигом помрачнело и лишилось малейшей тени былого веселья и насмешливой беззаботности. Глаза его угрожающе почернели и сузились, меча искры. Он сделал ко мне один только широкий шаг, сократив расстояние между нами до ничтожно малого, и я, трепеща от накатившего испуга, тут же кожей ощутила, что мощная, всеохватывающая, опасная аура силы и власти, бурливыми волнами идущая от него, одним махом возросла в разы, и мне стоило неимоверных усилий подавить в себе трусливое желание забиться в угол. От страха мне даже казалось, что он стал еще выше ростом.
- Легче? Сяо Цинь – вот кому уже никогда не станет легче! – грозно, с гневом процедил ЛуХан, сурово склонившись ко мне. – Благодаря этой твари, которая уже должна была сгнить в тюрьме и которого ты почему-то выгораживаешь! Я буйно замотала головой из стороны в сторону, выражая свое чистосердечное ярое несогласие.
- Нет! Я вовсе не выгораживаю его! Просто…, - неуклюже замялась я, разом онемев и не сумев подобрать правильных слов.
- Что «просто»? – зловеще прорычал ЛуХан, и его полночно-черные глаза горели яростью. - Он просто взял и отнял жизнь моей…? – краска бросилась ему в лицо, он резко осекся и стиснул зубы, сердито выдохнув, а когда вновь прервал молчание, прежняя незатухающая злоба звучала в его голосе, но чуть ослабшая, усмиренная и расхоложенная, подкрепленная настороженным, глубоким расчетом:
- А я что, должен ему за это счастливого пути пожелать?! Нет уж, он получит все, чего заслуживает! И ты мне не помешаешь!
Беззаветная неукротимая решительность и лихая угроза, с которыми были произнесены эти слова, не оставляли и тени сомнений, что ЛуХан никогда откажется от своих идей. Передо мной стоял совершенно другой ЛуХан, настоящий ЛуХан, поглощенный своей единственной, болезненной неутолимой страстью к возмездию и ради этого не гнушающийся ничем, готовый пойти на все, только бы уничтожить врага. Сердце мое, тошнотворно сжавшись, рвалось из груди. Неутешные, соленые слезы застилали мне глаза, размывая очертания возвышающегося рядом ЛуХана, пугающего незнакомца, которого я не знала, совершенно чужого мне человека.
- Тогда ты ничем от него не отличаешься, - услышала я свой сдавленный, дрожащий от слез, наполненный горечью шепот. ЛуХан круто переменился в лице, и такое недоброе, такое свирепое выражение застыло в его исказившихся чертах, что, я была уверена, он вот-вот меня ударит. Я боязливо съежилась, но раскрытая ладонь ЛуХана просвистела рядом с моим лицом, не задев его даже на йоту, и смачно впечаталась в стену; я судорожно вздрогнула и от громоподобного хлопка, взорвавшегося от соприкосновения его руки с ней, едва не оглохла.
- Прекрасно, - поднеся ко мне неестественно бледное, будто поблекшее и обескровленное от бешенства лицо, рявкнул ЛуХан и, по пути схватив свою сумку резким движением, поспешно ретировался, напоследок грохнув дверью так, что чуть не сорвал ее с петель. Попавши в плен звенящей, одинокой тишины, я какое-то время, не шевелясь, бестолково пялилась на закрывшуюся за ЛуХаном дверь, а в голове у меня страшным, зловещим, нарастающим эхом неустанно отдавалось последнее его, со злостью кинутое мне слово. Горючие слезы уже почти брызнули из моих глаз, но я надсадным усилием воли глушила, гасила, унимала в себе этот неистощимый поток. Задавив в себе никчемный, но жаждущий порыв сесть, уронить голову на руки и вволю нареветься, наплевав на все и вся, я собрала все оставшиеся вещи, сжала ремешок сумки в пальцах и пулей устремилась к выходу, не сбавляя шага, боясь при малейшем замедлении спасовать и, подобно последней трусихе, остаться здесь, в спасительном одиночестве, или вообще сбежать из университета куда подальше. Но другой страх был куда сильнее, страх и дикая боль от предстоящей неминуемой встречи с ЛуХаном, которая пугала и необъяснимо для меня самой тянула меня к себе жуткой, будоражащей кровь неизвестностью. Войдя в аудиторию, где уже, бездельничая и хохоча, расположилась большая часть моей группы, я пытливо проблуждала взглядом по знакомым лицам, но не отыскав среди них ЛуХана, тяжело вздохнула, сама не понимая, от чего: то ли облегчения, то ли от разочарования.
Выбрав место на задней парте, я не успела еще присесть и толком разложить книги, как меня закружил вихрь любопытных вопросов, которые обрушила на меня мигом подскочившая ДжуХён:
- А где же этот твой… парень, Сунни? Вы что, поссорились?
- Ну…, - задумчиво протянула я, отчаянно молясь в душе, чтобы случилось что-то, что угодно, чтобы избавило меня от надоедливого, докучливого присутствия ДжуХён, особенно сейчас, когда и без нее мне было неизъяснимо тошно и муторно на душе.
- Говорила я тебе, одни проблемы с этим бандитом! – вклинившись в паузу, настырно затараторила та.
– Нахлебаешься ты с ним горя! И ты знаешь, этот ЛуХан…
- Я смотрю, ты вовсю мной хвастаешься, любовь моя, - уверенно прервал ее нарочито беззлобный, искрящийся будто бы добродушной насмешкой голос ЛуХана. ДжуХён только испуганно ойкнула, и ЛуХан, метнув на нее взгляд, полный ледяного презрения, одним щелчком пальцев заставил ее немедленно и молча убраться восвояси.
- Что, Сю Ли, решила «бросить» меня? – подчеркнуто ласково осведомился он, но эта ангельская ласковость была опаснее вдвойне, потому что за ней стояла, не таясь, прямая угроза. И ничто в его спокойном, исполненном достоинства облике не напоминало о том, что еще пять минут назад он рвал и метал от гнева.
- А хоть бы и так! - взбеленившись вдруг, выпалила я.
- Не тебе одной это решать.
Я сардонически ухмыльнулась и уже открыла было рот, изготовившись к новой перепалке, которая скоро окончилась, даже не начавшись, с приходом преподавателя Кима. Вскипев от несправедливости, благодаря которой помпезное завершение нашей словесной дуэли вновь принадлежало ЛуХану, я демонстративно отвернулась и принялась деланно кропотливо делать записи вслед за учителем, слишком усердно притворяясь, что совсем не замечаю парня, сидящего рядом.
После того как очередной учебный день отшумел, я под предлогом неотложных дел, ждущих меня в деканате, оторвалась от ЛуХана и, едва не грызя ногти, выждав немного времени, попыталась пойти поперек его слова и с молчаливым бунтом улизнуть в общежитие без его ведома. Но безрезультатно! Вылетев на крыльцо и уже почти не чуя под собой ног от радости, что принесла мне мысль об удачно совершенном мятеже, я загремела прямиком в объятия ЛуХана.
- Куда спешишь без меня, Сю Ли? – глаза его весело блеснули.
- Я тебе уже, кажется, говорила, что не собираюсь ждать, когда ты наиграешься, - насупившись, мрачно предупредила я, безуспешно стараясь высвободить руку из цепкого захвата ЛуХана и отойти от него как можно скорее, страшась растаять тут же, как масло на сковородке, от волнующего, приятно укутывавшего меня словно коконом тепла ЛуХана. Он, нисколько не церемонясь, с лаконичным «Пойдем» лишь крепче ухватил меня за локоть, почти стащил со ступенек и увлек под тень деревьев на аллее. Я и не намеревалась послушно следовать за ними даже попыталась бойко вырваться, но быстро оставила эту затею, уловив несколько заинтересованных взглядов, брошенных в нашу сторону. Не закатывать же сцену на глазах у всех?
- Ты вообще понял, что я сказала? – на полутонах раздраженно спросила я, раздосадованная его молчанием, когда он упорно почти силком волок меня в общежитие.
- Я – да. А вот ты многого не понимаешь, - ответил он, и ни капли шутливости не осталось в его голосе.
- Я не понимаю? – издевательски хмыкнула я, не веря ему ни на грамм. - И чего же, интересно?
- Скоро узнаешь.
Тон его был настолько солиден, вдумчив и серьезен, что это заставило меня прикусить язык и погрести в себе всю вереницу язвительных словечек, что я замышляла навесить на ЛуХана. Я беспомощно умолкла, в смятении покусывая губы, волей-неволей начиная теряться в догадках, что жужжащим, неисчислимым роем заполоняли мой разум. Задумавшись, я не сразу заметила, как ЛуХан подвел меня в аккурат к дверям кампуса.
- Жди меня завтра, - невозмутимо распорядился он, соизволив наконец выпустить из стальной хватки мою бедную руку.
- Но завтра же суббота, - растерянно и недоуменно-удивленно промямлила я, ошеломленная неожиданным, будто с неба свалившемся заявлением ЛуХана.
- Вот именно, - с озорным прищуром и лукавой усмешкой, дрожащей в уголках рта, сказал он на прощание и, отвесив грациозный, преувеличенно галантный и одновременно вызывающий как оплеуха поклон, осанисто, гордо держа голову, удалился в том же направлении, откуда мы только что пришли, прочно приковывая к себе взгляды всех без исключения, кто попадался ему на пути.
- Что ты опять задумал, ЛуХан? – беспокойно сминая пальцы, бившись в душевной горячке неведения, рассеянно спрашивала я кого-то, но никто не мог мне ответить: ЛуХан вновь чванливо уходил, окутанный ореолом глумящихся надо мной тайн, оставляя вместо себя лишь туманные, пустые, ничего не значащие или, наоборот, значащие слишком много, ответы и целый ворох загадок и домыслов, в компании которых мне было суждено провести грядущий вечер. Проворочавшись, промучившись полночи без сна, искомкав все одеяло во взмокших от волнения ладонях, я только и делала, что беспрестанно думала, думала, как избежать новой ловушки, что уготовил мне ЛуХан. Ни в коем случае нельзя поддаваться на очередную его провокацию, пора было уже дать ему достойный отпор и наглядно продемонстрировать, что его царская воля не всегда будет выполняться мгновенно и неукоснительно. И хотя мой слабенький, дохлый план больше смахивал на откровенное глупое ребячество, чем на достопочтенный ответ всем его приказам, я не видела иного выхода.
Встав с утра пораньше, я, не выкроив времени для полноценного завтрака, тут же приступила к своим торопливым, хлопотным сборам. Я рассчитывала, как можно скорее снарядиться, привести себя в порядок и ускользнуть из общежития до того момента, как сюда нагрянет ЛуХан. Впопыхах одной рукой застегивая пуговки на рубашке, а второй сбрасывая в сумку все вещи подряд, я уже злорадно потирала в душе руки, испытывая злостное удовлетворение и радуясь возможности насолить и подпортить ему обедню, в красках представляя себе, как вытянется лицо ЛуХана, когда он не обнаружит меня здесь. И все-же где-то на задворках моего сознания гнездилась темная как ночь, пугливая мысль обреченности: страшно даже подумать, в какое несказанное бешенство придет ЛуХан, когда убедится, что я обхитрила его. Но идти на попятную было уже поздно – я могла проморгать момент и не вовремя столкнуться с ним лицом к лицу, и тогда весь мой план летел в тартарары– и, превозмогая свой страх перед ним, я решительно вышла из комнаты, прошла по пустынному в такой ранний час коридору и, спустившись в холл, толкнула тяжелую парадную дверь в сверкающую, сочную прохладу утра. Щурясь от слепящих глаза, раскаленных, солнечных лучей, я ощупью сошла со ступенек и едва не споткнулась на последней, как только до меня донесся звучный, свежий, самодовольный голос ЛуХана:
- Ты опоздала. По моим расчетам ты должна сбегать от меня уже десять минут как.
Я со страхом заозиралась по сторонам, крутя головой, как одержимая, надеясь, что не могла я так нелепо и по-идиотски в который раз оплошать перед ЛуХаном, и его голос, звучащий у меня в ушах, лишь небыль моих шальных измышлений. Хлопая глазами и ощущая, как картинка перед взором постепенно начинает проясняться, я содрогнулась всем телом, когда в стремительно приближающейся, очерчивающейся с каждым шагом все ярче, мужской фигуре, статной, темной и импозантной, я узнала ЛуХана, живого и настоящего, отнюдь не бывшего игрой моего воображения. Он шел ко мне твердой, пружинистой, щеголеватой походкой, походкой неотразимого парня, который прекрасно осознает силу своей мужской притягательности, внушительной, победоносной походкой героя, который ни на одном поле сражений не ведал поражений, в небрежно наброшенной на плечи, матово блестящей кожаной куртке с заклепками и молниями и в темных очках, больших, в пол-лица, непроницаемых и зеркальных, сияющих словно стекло. Черная рубашка, расстегнутая на две пуговицы, открывала взору часть его крепкой груди и оттеняла ослепительную белую кожу. Не в силах отвести от него взгляд, я чувствовала, как ускоряясь, неистово заколотилось мое сердце. Меня бросало то в жар, то в холод, а внутри что-то разопревало, вздувалось, сгорало, круто завивалось, мешая мне дышать свободно, забирая каждый мой лихорадочный вздох. Но в памяти, отражаясь гулким отзвуком, складывалась в ядовитой, кощунственной мелодии приветственная фраза ЛуХана, И я, рассердившись сама на себя за эти не поддающие никакому контролю эмоции вынудила себя перевести взгляд на лицо ЛуХана и тут же углядела, или вернее, почувствовала всем своим нутром, как он, не раскрывая рта, насмешливо-сочувственно смеется, потешается надо мной. Это отрезвило меня, низведя с небес на землю, умножив заглохшую было неприязнь к ЛуХану, и я чопорно и резко сказала, исполненная важности, горделиво приподняв подбородок:
- Ни от кого я не сбегала.
- Тогда ты, очевидно, так спешила ко мне, - на лице его и даже в бликах, тут и там играючи вспыхивающих на стеклах очков, светились смешливая ирония и бравурное торжество победителя. Стушевавшись, я раскраснелась и чуть не застонала в голос от отчаяния и безысходности, вне себя от ужаса и смущения от того, что ЛуХан так искусно и дальновидно просчитал все мои ходы наперед, так детально изучил каждый мой последующий шаг и так умело этим пользовался. Мне пришло в голову, что он знал даже то, что, если бы не он, то меня и грузовик с места бы не сдвинул, и я бы пролеживала бока в четырех стенах своей комнаты все выходные целиком без малейших попыток к вылазкам на большую землю, и отчетливое понимание этого почему-то только сейчас стукнуло мне в голову. А он, предвосхитив и то, что я обязательно пойду ему наперекор, провернул все так, что я будто бы по собственной воле выползла прямо в пасть ко льву. Как и всегда, все случилось в полном соответствии с его королевской волей. Про себя я рычала и бранилась на чем свет стоит, исходила бешеной злобой на хваткого нахала, который держал меня под лапой, вертел мной как хотел, и еще больше на свою неисправимую, безнадежную неспособность проявить перед ним хоть сколь-либо достойное сопротивление.
- Ну тогда идем? – довольно и самоуверенно, словно все происходило при моем полнейшем согласии, усмехнулся ЛуХан.
- Куда это? – скептически спросила я, не успев выплеснуть наружу все свое возмущение от его очередной колкости и ненавистной мне прозорливости и умении подчинять себе любую ситуацию.
- На фестиваль Каннын Дано*. Хотя, может, ты туда и собиралась? – поддразнивал он меня. От удивления я встала как вкопанная, сделав круглые глаза. Весь образ ЛуХана никак не вязался в моем сознании с посещением безобидного весеннего фестиваля, и, если бы кто-нибудь сказал мне, что однажды ЛуХан потащит меня именно туда, я бы просто рассмеялась этому человеку в лицо. К изумлению приплеталось и еще чувство стыдливой, досадной неловкости, так как мне вдруг стало до боли ясно, словно правда услужливо развернулась передо мной на блюдечке, что ЛуХан догадался даже о такой мелочи, что я совершенно не ведала, куда бы отправилась, увенчайся успехом эта моя никчемная придумка с побегом. Со всеми своими передрягами я напрочь позабыла, что сегодня первый день фестиваля, самый важный и любимый, и могла пропустить все на свете, если бы ЛуХан таким грубым, нетривиальным способом не напомнил мне об этом.
- Тебе что, больше не с кем пойти? – когда первое удивление прошло, с большой долей сарказма полюбопытствовала я.
- Ну даже королю пристало иногда отдыхать от своей свиты, - заносчиво и несколько утомленно ответил он, и лицо его озарилось белозубой лучезарной улыбкой, что способна была затмить послеполуденное солнце, повисшее в зените летним днем, улыбкой пронизанной лукавством и ехидным, колючим юмором. Что-то здесь не клеится, думала я в мятежном волнении, от которого у меня протяжно ныла душа. Почему ЛуХан собирается потратить выходной день на возню с той, которую он ненавидит и презирает, без всякой на то веской причины? С какой стати ЛуХану устраивать это подобие свидания, абсолютно ненужное и бесполезное, ведь вероятность встретить там Ифаня ничтожно мала, если вообще не равна нулю? И направляясь вместе с ЛуХаном к остановке, я с рьяным, почти отчаянным усердием убеждала себя, что не стала высказывать свой отказ в самой нелюбезной форме лишь потому, что помышляла обходным путем разобраться во всех этих странностях, а вовсе не от того что вновь и вновь не находила в себе сил противоборствовать и не покоряться ЛуХану так немедленно и безропотно. Праздничные гулянья первого дня фестиваля на Кванхвамуне** уже были в самом разгаре, и мы подоспели как раз к тому моменту, когда началось представление с танцами в масках Кванно: знатный вельможа в колпаке и румяная невеста в традиционном желто-красном ханбоке***, обнимаясь, щебетали друг над другом. ЛуХан что-то непринужденно говорил, но я почти не слышала его, оглушенная ревом не праздника, а своих мутных, неугомонных мыслей, от которых мне все больше становилось не по себе. Глубоко внутри у меня разливался, потрескивая, смертельный холод и холодная январская стужа, а повсюду в этом суетливом и запруженном людьми месте под теплыми, живительными лучами солнца царило веселье и радостное оживление: люди ходили по деревянным брускам, качались на качелях, звучала народная музыка, ждала всех ярмарка традиционной кухни. Стоял неистовый гомон громких взволнованных голосов, со всех сторон летел беззаботный, заливистый смех. Все так уютно располагало, влекло, звало присоединиться к этому карнавальному шествию. Но отвлечься и отдаться всеобщему веселью я не могла, как бы сильно этого не хотела: пасмурные, напряженные раздумья, внушенные тесным присутствием ЛуХана, держали меня крепко, как в узде, не давая ни на секунду расслабиться и позабыть, кто он и почему сейчас рядом со мной. И ничто не могло помочь мне выкинуть это из сердца, даже трепетные, детские воспоминания, принесшиеся ко мне, когда я алчно разглядывала простые, грубовато сбитые качели и перебирала в душе, с каким обожанием я без продыху в детстве качалась на них в дни фестиваля и смотрела, как красиво колышется моя яркая, просторная чхима****, надуваясь, словно парус, с каким детским упоенным восторгом взлетала я, казалось, под самые небеса в объятиях шелковистой плотной ткани. И сейчас мне, вдохновленной этими возродившимися воспоминаниями, непроизвольно сил нет как захотелось вновь прокатиться на них. Но не одной. В моих стихийных, возникающих непостижимым образом, желаниях, безрассудных и взбалмошных, был ЛуХан, который качал меня, а я, взмывая все выше от каждого его толчка, заливалась смехом… Словно мы взаправду были парой…
- Хочешь? – вывел меня из тяжких и одновременно сладостных раздумий ЛуХан, подбородком с теплой, задорной улыбкой указав на качели.
- Нет, - холодно отбрила я, поспешно отвернувшись. Сморгнув набежавшие на глаза кусачие слезы и крепко зажмурившись на мгновение, я втянула носом воздух и постаралась приклеить к лицу насколько возможное спокойное выражение, а в душе тщась взрастить и выдвинуть на первый план глухое недовольство на саму себя, которой нигде и никогда не спрятаться от проницательного взгляда ЛуХана. Об этом, а не о другом, было думать куда проще и безопаснее. В сумрачном же ожесточении я сидела на лавочке, когда мы слегка отдалились от повальной ярмарочной суматохи, сидела, искоса наблюдая, как ЛуХан выбирает, а после расплачивается за рисовые пироги с вишневым желе. Лакомый их, аппетитный аромат уже душисто разносился в летнем воздухе, и я, почуяв его, ощутила, как у меня невольно потекли слюнки от предвкушения. ЛуХан возвращался ко мне, бережно неся в руках заветное лакомство, и выглядел при этом таким чарующе милым, таким прекрасным, таким светлым, что у меня перехватило дыхание, сумасшедшее сердце мое защемило и, словно молниеносно разросшемуся, ему становилось тесно в груди от переполнявших его безудержных чувств. Да, ЛуХан выглядел более чем опасно, опасно для моей и без того взбаламученной, перетревоженной, исстрадавшейся души, потому что пробуждал во мне запретные, роковые, гибельные для нее чувства, которым я противилась и которые не могла, не хотела испытывать, ведь они стлали мне обманчиво ровную дорожку к новым страданиям. Подступив совсем близко, ЛуХан любезно протянул мне завернутый в тонкую бумагу, изящный пирожок, но я, обомлев в ужасающей растерянности, колебалась, не могшая ни слова сказать, и только смотрела на него широко, до боли распахнутыми глазами, в душе ведя неравную борьбу с желанием все-таки поддаться искушению.
- Зачем все это? – вдруг обретя дар речи, спросила я напрямик, не вытерпев, опасаясь уступить вскоре всем своим неразумным чувствам.
- Не любишь сладкое? – плутовато сощурив глаза, с шутливо-опечаленной серьезностью подначивал меня ЛуХан, не унимаясь в своих беспардонных издевательствах, поскольку знал, не мог не знать лучше меня, что спрашивала я совсем о другом.
- Я не об этом, - вся дрожа, я ошалело подхватилась на ноги, не желая вновь глядеть на него снизу вверх и ощущать себя маленькой, безоружной девочкой под гнетом его безграничной власти, - а о…
Резкий, болезненный толчок в спину, не дав мне договорить, разом вышибив из меня весь дух, заставил меня с невольным вскриком потерять равновесие и повалиться прямо на ЛуХана. Пирожки шлепнулись на пыльную дорожку, а руки ЛуХана обхватили меня плотным кольцом, поддерживая, не позволяя упасть, защищая от всего мира. Стало вдруг удивительно тихо, словно мы остались одни на всем белом свете, а все вокруг попросту пропали; при его прикосновении меня будто с головы до ног прошило могучим электрическим зарядом, и знакомый обжигающий жар, от которого я не могла продохнуть и набрать в легкие свежего воздуха, уже начинал вновь сжигать меня всю изнутри дотла. Облизав пересохшие губы и запрокинув голову, я, не отрываясь, робко глядела на ЛуХана, плавясь, сходя с ума под взором его почерневших, горящих, подернутых масленой дымкой, глаз, что смотрели мне прямо в душу. Я была словно натянутая струна в его руках, слишком живо и глубоко ощущая, словно ожог, с какой напряженной и пылкой мощью прижималось ко мне его крепкое, подтянутое тело.
- Сю Ли, - хрипло пробормотал ЛуХан, глубоко и прерывисто вздохнув. Ноздри его трепещуще раздувались, и от того, с каким страстным придыханием было произнесено мое имя, меня начала сотрясать дикая, колотящая дрожь, казалось пробравшаяся внутрь, растрепавшая каждую струну моей томящейся, изнывающей души. И нечто такое слышалось мне в его приглушенном, прочувствованном, ласкающим слух голосе, что в сердце мое волей-неволей закралось застенчивое предчувствие, что вот сейчас, в эту самую минуту, он скажет мне что-то очень важное, что, возможно, перевернет всю мою жизнь. Но ехидный, испускающий ядовитую горечь, визгливый голосок, заговоривший во мне, без конца повторявший, что он лишь использует меня ради мести и не питает ко мне даже элементарного уважения, осадил меня, не допустил, чтобы я вся растворилась в этих сказочных ощущениях. Это всего лишь веления моего предательского тела, проснулся во мне холодный, рассудительный голос разума. И сразу же ко мне вернулись прежние силы, и, решительно выпутавшись из охватов ЛуХана, я одернула юбку и, угрюмо замкнувшись в себе, задала все тот же вопрос:
- Так зачем все это? – хмуро повторила я, все еще разгоряченная, с лицом, залитым пылающей краской от пережитой бури и от ревностных усилий, которыми я пыталась это скрыть, и в неопределенном жесте обвела рукой всю площадь.
– И не делай вид, что не понимаешь, о чем я говорю, - с мрачным фатализмом предостерегла я.
- Но, Сю Ли, не ты ли мне говорила, что не хочешь всю жизнь просидеть в клетке? Так ведь и зачахнуть недолго, - вмиг перевоплотившись в циничного насмешника, холодно-раскованно усмехнулся он, уже ничем не походя на того ЛуХана, что еще пару минут назад жарко обнимал меня.
Я остолбенела, ощущая, как сердце, замерев на секунду, вновь совершило еще один бешеный скачок. ЛуХан нарочно, намеренно устроил всю эту водевильную пьеску с деланно заботливыми ухаживаниями, чтобы покарать меня еще большим унижением, проявив этакое великодушное милосердие, когда почти торжествовал победу. Или же, может, он несгибаемо расчетливо шел к другой цели и своей игрой в галантного кавалера старался подкупить меня, чтобы я осталась его союзницей ради показухи перед Ифанем? Омо! Умирая от унижения, презрения, ненависти к себе и ЛуХану, я морщилась, задыхалась от боли, что острыми когтями рвала мою душу. Клокотавшая обида, перемежающаяся с бессильной яростью, вновь подала свой звенящий, мерзкий, неумолчный голос. Ему все равно, он просто использует меня! Использует! И так было с самого начала! На глаза у меня опять навернулись непрошеные, жгучие слезы, от головокружительной, муторной слабости, вдруг с силой обуявшей меня, я едва держалась на ногах.
- Я еду домой, - воскликнула я нетвердым голосом, пытаясь с трудом сохранить последние крупицы достоинства.
- Что так сразу? – изогнув дугой одну бровь, сухо осведомился ЛуХан, то ли не обратив внимания, то ли делая вид, что не обращает внимания на охватившую меня тревогу и мое взвинченное, растерзанное состояние.
- Ты забыл или, может, не расслышал? Я же сказала, что не собираюсь больше во всем этом участвовать. Я с самого начала не хотела этого! Мне противно! – смерив его самым уничтожающим взглядом, на который только была способна, прокричала я, не сдержавшись, сдавленным от слез голосом. – Противно даже стоять рядом с тобой!
- Значит, я противен тебе? – стремительно надвинувшись на меня, жестоко сузил глаза ЛуХан. Невольно втянув голову в плечи, я замялась, смутно понимая, что брякнула что-то не то, и ЛуХан, тонко подловив меня в моем горячем замешательстве, свысока оскалился в саркастической и немного презрительной ухмылке:
– Что-то я этого не заметил, когда ты так и млела в моих объятиях.
Меткая стрела его, одна из многих, не знающих промашек, вновь попала точно в цель, прямо в самое чувствительное место моего уязвленного самолюбия. Я сконфузилась от этой немилосердной правды в его словах, правды, что колола глаза и которой мне было не избежать, тяжело, смущенно глотнула, но нужные слова вдруг быстро нашлись будто сами собой.
- Я… я представляла другого, - стиснув кулаки, выдала я самую наглую, самую откровенную ложь на свете, настолько неправдоподобную, что сама чуть не поперхнулась от неловкости. Но она сделала свое дело: самонадеянная улыбка сползла с лица ЛуХана. Брови его сомкнулись на переносице, во взгляде грозно сверкнула сталь.
- Другого? – и даже в ожесточившемся голосе его словно дребезжало холодное бряцанье металла. - Уж не своего ли ненаглядного Кевина?
Расширив глаза, я стала как пень и ошарашенно безмолвствовала, немая, как рыба, словно что-то рывком лопнуло, застопорилось во мне, зажимало мне рот невидимой, сильной рукой и не давало выронить и слова. Какие-то беспорядочные шумные мысли кружились в моем мозгу, но ни на одной из них, суматошных, вертлявых, ускользающих, словно вода сквозь пальцы я не могла заставить себя сосредоточиться и уж тем более не могла найти для них выражения в словах. Несуразное молчание мое, очевидно, расцененное по-иному, только еще пуще взбесило ЛуХана. Он был в гневе, еще чуть-чуть, и мне казалось, он начнет метаться как тигр в клетке. Лицо его, резко очерченное, побагровело и обронило свою маску ледяного, насмешливого высокомерия. Руки его уперлись в бока, он плотно, до скрипа сдавил челюсти, на висках у него взбугрились и яростно заиграли венки. Я торопливо, интуитивно отпрянула назад, перепуганная.
- Неужели ты до сих пор к нему что-то чувствуешь? – грубо, низко рыкнул он. И внезапно в душе моей, пробиваясь через страх, шевельнулись, зажегшись, тлеющие огоньки вроде бы резонных предположений, волнующих, манящих и сладких на вкус, но я тут же прогнала их прочь. «Конечно, - сказала я себе убежденно, - он злится только из-за того, что я своими якобы чувствами к Ифаню могу спутать ему все планы, и только». Но это же неожиданно открывало мне прекрасную возможность унизить его в ответ, отплатив ему той же монетой и уродливо исказив всю ситуацию до неузнаваемости. Почуяв обретенное вдруг, какое-никакое преимущество, я не преминула сей же час рвануться в атаку.
- Умоляю, ЛуХан, не веди себя как ревнивый муж, - легкомысленно махнув ручкой, манерно устало, пренебрежительно бросила я. Пунцовые отсветы на его лице, словно подогретые моими словами, разгорелись еще ярче, и ЛуХан с напряженно сжатыми губами метнул на меня взгляд своих опасно прищуренных глаз, безжалостный, испепеляющий, острый как бритва взгляд.
- Хочешь сказать, я ревную тебя? – четко, раздельно, жестко, будто чеканил, с разгромным презрением и злющим глумлением выговаривал он каждое слово. - Ты недооценила меня, Сю Ли, - голос его приобрел угрожающе мягкие нотки, вселившие в меня холодный ужас перед неизведанным. - Игра закончена.
- Что это значит? – вся мертвея, упавшим голосом спросила я.
- Что ты получаешь, что хотела, Сю Ли, - лицо его постепенно бледнело и уже не хранило ни малейших следов ярости. - Я освобождаю тебя от этой тяжкой повинности терпеть мое омерзительное присутствие. Прямо сейчас, - последние слова он, уже развернувшись вполоборота, почти проревел, желчно, хлестко, так, словно швырял мне их в лицо.
- Но я…, - беспомощно залопотала я, когда он уходил, не слыша меня. И я недвижимо стояла, как в тумане, зябко обнимая себя за плечи от озноба в морозном вихре своих северных печалей, бесконечно одинокая посреди многолюдной, вовлеченной в праздник толпы, не сходя с места даже после того, как сухощавая, высокая фигура ЛуХана неумолимо скоро затерялась в пестроте карнавала. И такая страшная растерянность взяла в свои руки все мое существо, что я не знала, что думать, куда кидаться, что делать. Все мысли мои вдруг куда-то исчезли, внутри вместо чувств зияла замороженная пустота, и ничто из внешнего мира, казалось, не способно было более проникнуть в мое сознание. Словно протекли века, а я наконец тяжело очнулась от этого мерзлого, дремотного оцепенения, и ноги уже несли меня прочь отсюда, от праздничного настроения, ликования, развлечений и развеселого смеха. Я мчалась стремглав, на всех парах, страшась не успеть и растравить растормошить начинавшие наполняться жизнью чувства до того, как я укрылась бы в своем убежище, где могла дать им волю. Очутившись в стенах своей комнаты, я обессиленно, будто из меня разом выкачали всю энергию, свалилась на стул. Смешанные, растрепанные чувства в груди еще не унялись, но с каждой секундой мысли мои просветлялись. Так случилось, что всего лишь парой фраз мне удалось крупно поквитаться с ЛуХаном и добиться-таки своего. Что-то мне подсказывало, что он сдержит свое слово и больше ни за что ко мне не прикоснется, ведь я задела его, принизила и нанесла его мужскому «эго» непоправимый урон: один только факт, что выискалась, даже совершенно неинтересная ему, девушка, которая отнюдь не находит его неотразимым, должно быть, сильно ранил его гордость. Когда-то я думала, что как только мне представиться малейшая возможность, уж я-то вдоволь отыграюсь на ЛуХане за все. Не единожды представляла я, как с надменным удовольствием и ехидством буду унижать, издеваться и всласть насмехаться над ним, точно так же, как он это делал со мной. Но теперь, когда мое намерение вроде бы было осуществлено, во мне не возникало даже крохотных проблесков ожидаемого удовлетворения. Вместо него в груди моей копошился липкий комок ужасных, мерзостных, гадких чувств, не дающих мне вздохнуть полной грудью. К своему стыдливому изумлению, я до смерти жалела, что наговорила ЛуХану все те отвратительные, лживые слова, и даже тревожной мысли, коренившейся где-то далеко в далеком уголке сознания, что он видел и мое обнаженное тело, и мою беспристрастно обнаженную душу, не по силам было побудить меня придержать свой непослушный язык. Но хуже всего, я начинала понимать, почему так отчаянно пеняла на все сказанное ЛуХану: чувство вины, вопреки всему, захлестывало меня раз за разом, шелестя, что поступила я неправильно, ужасно, отвратительно. Мне чудилось, я жестоко обидела ЛуХана. Взъерепенившись от этой глупости, я прибегла к логике и, рассуждая, без устали, непрестанно говорила себе, что обошлась с ним более чем справедливо, учитывая все то неисчислимое количество издевок и унижений, которыми щедро осыпал меня ЛуХан. Но сколько бы я не прививала себе эти здравые суждения, избавиться от тошнотворной горечи и угнетающих, скорбных мук совести, связанных прочными нитями с ненавистью к новой, неисправимой и чудовищной ошибке, я не могла. И боевой разум мой, уверенно отметая все мои душевные метания, безысходно кричал, истошно горланил, взывая, напоминая о том, что ЛуХана за все, что он сотворил со мной, щадить нельзя. Разрываясь напополам, я отказывалась понимать самую свою суть.
С трудом пережив выходные, которые растянулись для меня на долгие-долгие, монотонные столетья, в понедельник утром я, едва дождавшись нужного момента, вприпрыжку принеслась в холл, но не обнаружив там никого, похожего на ЛуХана, тут же непроизвольно опустила руки и впала в обреченное уныние. Омо, со смущением я была вынуждена признаться себе, что, несмотря ни на что, наперекор всем моим трезвым рассуждениям, в глубине души я надеялась, с огромным нетерпением жаждала увидеть его, по привычке с выражением ленивой скуки на лице ожидающего меня в холле перед началом занятий; но когда этого не произошло и все мои подспудные мечтания раскололись вдребезги, словно чашка их хрупкого фарфора, я испытала такое душераздирающее, исступленное разочарование, какого еще не знала в своей жизни, разочарование, будто я целую вечность терпела, надеялась и упорно ждала чего-то, но в итоге ничего не получила и осталась у разбитого корыта.
В университете, куда пойти все-таки пришлось, хотя у меня не было на то совершенного никакого желания, едва я переступила порог, насилу передвигая ноги, ко мне тотчас же прицепилась ДжуХён:
- Айгу, Сунни, а где же твой верный король триады? – с ходу поинтересовалась она таким тоном, будто ей было странно видеть меня одну, без ЛуХана, словно мы уже не воспринимались по отдельности, а только как единое целое.
- Таки поссорились, - закивала она головой с каким-то хмурым удовлетворением, будто именно по ее точному предречению все и случилось. Я хранила безжизненное молчание, не в настроении принимать еще и радость ДжуХён от моего мнимого расставания с ЛуХаном, а та тем временем, будто и не нуждаясь в собеседнике, не закрывала рот ни на минуту:
- Может теперь, когда он от тебя отстал, мы куда-нибудь сходим после пар. Мы так давно вместе никуда не ходили, - заканючила ДжуХён.
- Не могу, - меланхолично отказалась я без особого на то сожаления. – У меня потом собрание старост.
- Ну вот вечно ты так, Сунни, - она обиженно надула губы, что я предпочла начисто оставить без внимания. Время на парах тянулось утомительно размеренно, нудно, почти усыпительно, и, хотя за весь день мне весьма удачно посчастливилось избегать встречи с Ифанем, поскольку совместных лекций со вторым курсом нам сегодня не поставили, я чувствовала себя крайне неуютно без ЛуХана, и чем больше я старалась отстранить от себя в самую дальнюю даль это чувство, тем сильнее и ярче оно внедрялось в самую мою душу, захватывая ее в свой плен, оплетая тесными, плотными лентами, надежно пуская в ней крепкие корни. И не в моей власти было думать более о чем-то другом или о ком-то другом, кроме О ЛуХана.
- Эй, ты вроде как давно не староста, - резким возмущенным визгом пронесся над аудиторией голос председателя Бёна, слишком громко и беззастенчиво разбивший благодатную тишину, в которой я и остальные собравшиеся старосты терпеливо ждали запаздывающих. Выплывая из тягучего омута своих печальных размышлений и перестав бездумно чертить витиеватые каракули на полях тетради, я оглянулась на дверь и, едва не потеряв сознание, пришла в неописуемый ужас при виде выросшей в дверном проеме рослой, исполинской фигуры Ифаня. Все мое тело словно ошпарили кипятком.
- Считай, что я – заместитель, - без церемоний и надлежащего уважения к председателю, едва ли не хамски отрезал он, тут же сверкнув диким, почти безумным взглядом в мою сторону, и мне на голову будто вылили целый ушат ледяной воды. Я содрогнулась от ужаса и тревоги, толкнувшихся в сердце, отчетисто осознав, что сюда его привело отнюдь не желание высидеть целое собрание, весельем не блещущее. Я понуро опустила голову, пуще огня боясь вновь схлестнуться глазами с пронзительным, зловещим взором Ифаня. В ушах у меня нарастал бренчащий, шумный гул, усиленный безудержным, будто с цепи сорвавшегося, стуком моего сердца, что набатом отдавался у меня в голове, и я не расслышала, почему Ифаню, так беспардонно вломившемуся сюда, было позволено остаться на собрании. Не вникая в суть обозначенных тем, я сидела как на иголках, напряженно уставившись взглядом в одну точку, лязгая зубами от страха и воссылая небесам скороговоркой бессловные, самые пламенные молитвы, чтобы, едва окончится эта мучительная пытка, я могла беспрепятственно, не попавшись в когти Ифаню, покинуть аудиторию. Но надежды мои обманули меня, когда Ифань, как только отзвенело благодарственное слово прощания, ничтоже сумняшеся ринулся ко мне и, подлетел и, глазом не моргнув, уничтожил для меня все пути к отступлению. От этой ужасающей неожиданности книга, которую я собиралась запихнуть в сумку, выпала у меня из рук. Легко нагнувшись, Ифань поднял ее с пола и, живым манером выпрямившись, подал ее мне с мирным и деликатным:
- Держи.
Ломая в себе трусость, неукротимо звавшую меня бросить все и позорно удрать сию же секунду, я осторожно ухватилась за твердый переплет, усиленно, с опаской следя за тем, чтобы наши руки не соприкасались, и потянула книгу на себя. Но Ифань рук не разжимал, не спеша отдавать мне книгу. В панике, уже колючим холодом подобравшейся ко мне, я посмотрела по сторонам, безотчетно ища откуда-то спасения, но за последним вышедшим старостой уже затворилась дверь, отрезая нас с Ифанем от всего мира. Он сознательно медлил, совершив этот нехитрый маневр, дожидаясь, когда все уйдут, оставив нас с ним наедине, чтобы… Я вся внутренне закоченела: думать об этом было выше моих сил.
- Отойди от меня, - испуганно, отчаянно заикаясь, чуть слышно пролепетала я слова, которые с грехом пополам сошли у меня с языка. С невольно вырвавшимся всхлипом выдернув из его рук книгу, я, гонимая страхом, попятилась назад. Вся моя притворная смелость и мужество, которые я тщеславно выставляла напоказ, пока Ифань был далеко, быстро изменили мне, стоило ему просто подойти ко мне. Он стоял, видимо напрягшись, без единого движения, не спуская с меня немигающих, настороженных, сощуренных глаз, от чего кровь стыла у меня в жилах и бежал по ним обжигающий страх.
– Я сейчас позвоню ЛуХану, - нащупав в сумке спасительную тяжесть телефона и норовя обороняться, пугливо замямлила я, ничуть не привирая и будучи уже очень близка к тому чтобы плюнуть на все, поступиться даже собственной гордыней и малодушно, ударившись в слезы, кинуться к ЛуХану, своему единственному спасителю, с криками о помощи.
- Хватит пугать меня своим всемогущим ЛуХаном! – люто огрызнулся Ифань, сдвинув брови, и я с упавшим, захолонувшим сердцем резко отклонилась в сторону, едва выстаивая на полусогнутых от страха ногах, судорожно прижав к груди сумку. Меня забила крупная дрожь. Неприязненная гримаса, тут же сбежавшая с лица Ифаня, уступила место озабоченному, огорченному выражению, и он заговорил, выдохнув и понизив голос почти до шепота, демонстративно спокойного и просящего:
- СунХи, пожалуйста, не убегай от меня, я не сделаю тебе ничего плохого. Верь мне.
Я нашла в себе силы горько усмехнуться, несмотря на душившие меня слезы, – слишком живучи и необъятны в моих воспоминаниях были и первобытный, темный ужас, и сердитая боль от предательства, и беспроглядное разочарование.
- С какой стати?
- Я знаю, что очень виноват перед тобой, но дай мне объясниться…, - он решительно сделал шаг ко мне, один-единственный, маленький шаг, но я, уже мало что соображая от обуревавшего меня страха, в один миг обогнула парту и, оказавшись в соседнем проходе на достаточном расстоянии от Ифаня, на пределе легких истерично заверещала не своим голосом:
- Стой, где стоишь, или я закричу!
- СунХи, давай поговорим, - с неотступным упорством настаивал Ифань, впрочем, вняв моим воплям и остановившись на месте как истукан. Во взгляде его промелькнул ослепляющий отблеск уже знакомой, ранее виденной мной, отчаянно, с надрывом взывающей мольбы.
- Нам не о чем разговаривать, - не смягчившись, строго отбрила я и, чуть развернувшись, начала медленно, аккуратно спиной вперед отступать к двери. Ифань не двигался, как и не сводил с меня своего тяжелого, вымученного взгляда. Крепко схватившись за дверную ручку, я уже развернулась всем корпусом и вот-вот должна была покончить со всем этим несообразным кошмаром, перешагнув порог злосчастной аудитории, как вдруг за спиной послышался странный, диковинный шорох, тут же затихший, но я хоть и вынужденно затормозила, но, сцепив зубы, не позволила себе обернуться.
- СунХи, Кнопка моя…, - вторгся в мой разум сиплый, надломленный голос Ифаня, и какие-то живые, без тени фальши, молящие, заклинающие нотки невыразимого, дичайшего отчаяния, дребезжащие в его голосе, приневолили меня вновь обратить взгляд в его сторону. Оглядевшись, я, издав возглас безраздельного потрясения, словно приросла ногами к полу, застыв как соляной столб, вся во власти безмерного, неисповедимого изумления, и пораженно, одурело, решительно отказываясь верить собственным глазам, таращилась на Ифаня. Ву Ифаня, который, повергнувшись ниц, молча встал передо мной на колени.
Комментарий к Глава 27
* один из самых известных корейских фестивалей, начинается в июне и длится больше месяца. Фестиваль состоит из множества ритуалов, призванных разогнать зло и принести удачу людям. Первый день начинается с парада, в котором участвуют тысячи человек, в это же время открывается самый большой в Корее временный рынок. Одно из главных представлений фестиваля — танец с масками Кванно в духе современного театра мим. Фестиваль проводится в древнем городе Каннын с давних времен. Во имя идеи автор позволил себе перенести это событие в Сеул. ** центральная площадь Сеула.
*** национальный традиционный костюм жителей Кореи.
**** юбка для ханбока.