~26~
Остаток дня я безвылазно просидела в своей комнате, только единожды выбравшись на кухню за небольшим перекусом. Там уже крепко обосновалась шумная и смешливая ватага старшекурсников, и я, склонив голову, на цыпочках быстро прокралась к холодильнику. Я прекрасно понимала, что, скорее всего, старшим студентам, всегда смотрящих на младших свысока, нет никакого дела до мелких дрязг у первогодок, но все равно мне не терпелось уйти. Не ровен час, столкнусь с кем-то из знакомых, а от их косых, сверлящих взглядов на мне и без того за целый день живого места не было. Едва успев прихватить все свои запасы, я уже улепетывала обратно, чтобы больше носа из комнаты не показывать. Но если, наглухо запершись в своей комнате, я легко могла спрятаться хоть от целого мира, то ни одна дверь или стена не способны были укрыть меня от самой себя. Голова моя гудела и, кипя, разрывалась от наплыва противоречивых мыслей, что усилили свой говорливый натиск, едва я отдалась полнейшему одиночеству: они прытко и шумно заполоняли мой разум, копились, множились и разрастались, как сорняки на грядке. И чем больше погружалась я в эту хаотичную, бурливую, шумную неразбериху, пытаясь разобраться, тем сильнее мне казалось, что жизнь моя становится еще сложнее, еще запутаннее. Мысли мои четко делились, распадались на два полюса, до последней капли отданные, принадлежащие двум парням, вокруг которых вертелась моя жизнь, каждый из которых носил китайское имя, каждый из которых в моей голове отчаянно, с могучей силой тянул меня на себя, заживо раздирая напополам. С одной стороны меня непреклонно держал Ифань. Все вокруг рушилось, а я беспомощно восседала на руинах, в растерянности и смятении взирала на развалины своего некогда светлого, неотразимого мира и боялась, что так теперь и останусь на веки вечные в остывшем тумане, среди серых, безжизненных обломков. Вместе с угрюмым, чудовищным призраком своего палача, который, как я была когда-то уверена, был нетленной любовью всей моей жизни. Ву Ифань. Еще совсем свежие, горестные, пугающие воспоминания о столкновении с ним у дверей аудитории, его зорком, хищном наблюдении на паре по экономике налетали словно порывы ледяного ветра, сдавливали мое сердце в когтях холодного ужаса, сеяли в моей душе страх, что, возможно, этот кошмар еще не ушел в прошлое и, глумясь, скрытый в легкой тени, лишь ждет удобного случая, чтобы вновь нанести мне удар в спину. От этих безрадостных, мрачных и тяжелых мыслей, рожденных в боли и отчаянии, что цеплялись за меня, будто клещи, мне хотелось реветь навзрыд и кричать во весь голос. И эта болезненная, жестокая пытка все длилась и длилась, длилась так долго, безгранично, мучительно долго, словно я угодила в ловушку времени и теперь двигалась по туго закрученной спирали, не имеющей ни начала, ни конца. И хотя все, что сравняло с землей мой крохотный мирок, превратило его в ничто прах, случилось лишь вчера, и времени прошло всего ничего, мне уже казалось, что с тех пор, как я познала крушение своих надежд, гибель небес и закат моего любимого, сияющего солнца, я будто прожила целую жизнь. Я всей душой желала забыть, предать мертвому забвению, стереть малейшее напоминание о том, что слышала, видела и чувствовала, но, сколько бы ни искала, я совершенно не знала, как вытравить из души то, что уже крепко и неизгладимо укоренилось в ней чересчур ярким, удушающим горением. Мало того, масла в огонь подливал и сам Ифань, будто чувствуя, как безумно я хочу вычеркнуть его из памяти, и оттого не уставая усиленно напоминать о себе: бесконечные звонки его, которые непрестанно осаждали мой телефон, лишь вносили еще больший разброд в сумбур моих мыслей и чувств и дробили на кусочки все мое нарочитое мужество и уверенность. Глядя на его гладкое, светящееся от улыбки лицо, что высвечивалось фотографией на дисплее, я мяла в кулаках ткань своего платья и глотала горькие как полынь слезы обиды и злости. Как жестоко, как безнадежно я была ослеплена им это время! Жгучая злоба, перевитая со страхом, грянула бурей в моей душе, и я, переполошившись, нетерпеливо сбросила пятый по счету звонок и тут же поспешила занести его номер в черный список. Я свирепо, почти грубо смахнула слезы, которые должны были вылиться до дна еще вчера, и с жаром пообещала себе, что больше ни за что не стану плакать из-за Ву Ифаня.
Но изо всех сил пытаясь избежать одних мыслей, я бежала и падала прямиком в объятия к другим. К мыслям о Лу Хане. И он был тем, кто уверенно стоял рядом со мной по другую руку. Тем, кто мог, едва я поддавалась его незримому влиянию, без труда вытолкнуть, выдавить из моей головы все, с ним не связанное и завладеть каждым уголком моего сознания. А я не находила в себе сил противиться и только неподвижно сидела на кровати, как сидела, хлюпнувшись на нее сразу после ухода Ханя, впадая, прочно зарываясь в ворох размышлений. Настойчивые, живущие будто сами по себе мысли о нем, как бы я ни тщилась не обращать на них внимания, неотступно следовали за мной, не давая мне покоя с той самой минуты, как он оставил меня. Тысячи раз прокручивалась у меня в голове это его многозначительное и коварное: «Не переживай так, Сю Ли, ты первая в моем списке». Я и не сомневалась, что эти загадочные слова выжжены, как клеймо, вырезаны, как роспись на дереве, выдолблены словно молотком на коре моего мозга. Я потерянно путалась в своих разрозненных мыслях и абсолютно не ведала, как справиться со странным, всеохватывающим томлением своей мятущейся души. Разум, трезвый, расчетливый и холодный, уверенно твердил мне, что это было не более чем хитрой подколкой с его стороны, веселой насмешкой, ядовитым сарказмом, и ни в коем случае не стоило воспринимать его слова всерьез. Но сердце мое было полно сомнений и тихо, нежно шептало мне, что в каждой шутке есть доля шутки, а все остальное правда. И от этого я испытывала невообразимо острые, смешанные чувства: оскорбительное, возмутительное осознание того, что меня снисходительно, будто расщедрившись и сделав огромное одолжение, внесли в какой-то там список, досаждало и раздражало до зубовного скрежета; быть в ряду тех других пассий и поклонниц ЛуХана отнюдь не нравилось мне, это унижало и попирало мое чувство собственного достоинства, но одновременно с этим во мне расплывалось, торжествуя, безумное, тщеславное, приятно щекочущее нервы удовлетворение оттого, что пальма первенства подана именно мне и именно ЛуХаном, девичье самолюбие мое было всласть польщено. Но как бы сильно ни коробили меня и смущали, вгоняя в краску, эти неправильные, беспутные мысли, я не торопилась выбросить их из головы – ведь, несмотря ни на что, с раздумьями о Хане, любыми раздумьями о нем, и даже в таком его присутствии, бестелесном, созданном моей фантазией, я чувствовала себя как-то надежнее.
Но настоящий ЛуХан из плоти и крови в этот вечер еще дал о себе знать самым неожиданным и нахальным образом. Уже готовясь ко сну, разложив постель, я услышала звучную трель ожившего телефона и, поначалу меня прошиб холодный пот, но первый испуг прошел, как только я вспомнила, что Ифань не мог мне звонить, и, гадая, кто мог названивать в такой час, отыскала разрывающийся, неумолкающий телефон под раскрытым учебником по римскому праву, чтобы с безмерным изумлением, открыв рот, ошеломленно обнаружить на экране фотографию раскованно улыбающегося ЛуХана и его китайское имя, красующееся над номером телефона. Вслед за удивлением ко мне быстро подбиралось и ожесточенное недовольство.
- Какого черта? – горячась, прошипела я и, не раздумывая более ни секунды, рассерженно подняла трубку.
- Что за шуточки? Ты совсем обнаглел! – выпалила я, заведясь с пол-оборота.
- Вижу, ты снова огрызаешься, значит, чувствуешь себя прекрасно и рада меня слышать, Сю Ли, - растягивая слова, отозвался ЛуХан мурлыкающим насмешливым голосом.
В глазах резко потемнело, и неистовая, взорвавшаяся с грохотом, словно бомба, ярость закипела у меня в крови. Этот форменный наглец просто взял и скрутил в своих железных тисках всю мою жизнь, беззастенчиво назначил себя ее полновластным и законным хозяином и, очевидно, своей царской волей, если сочтет нужным, собирался давать мне позволение на каждый вдох. Недопустимая, вопиющая несправедливость и беспардонность! Уже одно это приводило меня в неописуемое бешенство, а его ленивый, барский тон и дежурные колкости поддали еще больше жару и распалили меня до предела; и я, не пытаясь ухватиться за последние крупицы самообладания, возмущенная и разозленная, больше не могла и не хотела сдерживаться.
- Кто тебе разрешал брать чужой телефон? Ты уже переходишь все границы!
- Продолжай, Сю Ли, - спокойно, едва ли не пренебрежительно порекомендовал он.
- Ты просто бесстыжий нахал, каких мало! И еще извращенец к тому же, раз любишь по чужим вещам лазить! – подхлестнутая его нагло-снисходительным предложением, полыхая праведным гневом, свирепо распиналась я, не стесняясь в выражениях.
- Ты вообще в курсе, что существует такое понятие, как частная жизнь?
- Какая речь, Сю Ли! И что же дальше?
- Да ты…, - я осеклась на полуслове, отчетливо осознав вдруг, что он лишь подначивает меня и, выслушивая гневные упреки и обвинения, откровенно забавляется, искренне смеется надо мной. Ну уж нет, я лучше умру, но ни за что не доставлю ему такой радости! С силой сжав свободную руку в кулак, будто так хотела задушить в себе злобу, я несколько раз глубоко вздохнула и выдохнула, призывая на помощь всю свою выдержку, и постаралась с видом презрительного высокомерия произнести:
- Когда ты только успел? – как он исхитрился выкроить время для этой выходки, если целый день мы были не разлей вода.
- Когда ты была слегка занята без меня, - беззаботно ответил ЛуХан, очевидно, весьма довольный собой, и в этот момент – в чем я была уверена, как в себе - на его губах непременно заиграла его коронная ухмылка, вызывающая и лукавая. Теперь я со всей отчетливостью начинала понимать, почему он так легко отпустил меня поговорить с ДжуХён и БоХён. И этот подозрительный жест со стороны ЛуХана отчего-то ничуть не насторожил меня, не пробудил и тени сомнений, хотя я несомненно, слишком хорошо знала, что он никогда ничего не делает просто так. За то недолгое время, что я была занята беседой с девчонками, он изловчился тайком, незаметно для всех прибрать к рукам мой телефон, вбить туда свой номер, поставить фотографию и так же неприметно вернуть его обратно. Дикое негодование снова забурлило во мне только при мысли о том, что этот нахал вволю, от души похозяйствовал в моем телефоне и, скорее всего, не отказал себе в удовольствии зайти дальше списка контактов.
- Ну что, ты достаточно высказалась? Или мне подождать еще? – развеселившись, издевательски подшучивал надо мной ЛуХан.
- Не стоит! – озлобленно рявкнула я. - Я вообще с тобой разговаривать больше не собираюсь! И телефон твой удалю! – в безумной ярости пригрозила я.
- Удалишь или посмеешь мне не ответить, я лично к тебе приеду. Прямо сейчас. И обратно уже не стану возвращаться. Ты же этого не хочешь? – голос его не утратил прежней веселости и лукавства, но засквозившие в нем хорошо знакомые мне, властные, холодно-предостерегающие нотки ясно давали почувствовать, что ЛуХан нимало не шутит: стоит мне сделать один неверный шаг, как он тут же без малейших колебаний приведет в исполнение свой план. Я стояла, оглушенная, окаменев и на миг потеряв дар речи, будто язык проглотила, и щеки у меня лихорадочно запылали только при осознании, что я бы вновь могла провести ночь с ЛуХаном. Омо! Внутри у меня что-то отзывчиво, со сладкой болью трепыхнулось.
- Или все-таки хочешь, Сю Ли? – томно и игриво нашептывал он мне на ушко, и от его чувственного, медоточивого, чуть хрипловатого голоса меня всю охватила горячая, томительная дрожь. По-прежнему не размыкая уст, я вдруг явственно, против воли представила, как ЛуХан в мгновение ока оказывается сейчас рядом со мной и соблазнительно повторяет эти провокационные слова, заключив меня в страстные объятия, обжигая своим дыханием мою шею, медленно, дразняще проводя губами рядом с кожей, но искушая, намеренно касаясь ее едва-едва, легко и невесомо… Запретные ощущения были настолько живыми, красочными и жаркими, что на доли секунды заслонили собой все сущее, стали для меня гораздо реальнее и осязаемее, чем сама действительность. Новая волна будоражащего трепета хлынула от макушки вниз по всему моему телу, в груди жгло и кололо иголками, и казалось, все легкие были объяты пламенем, ноги у меня подогнулись, и я обессиленно упала безвольной тряпичной куклой на стул. Стало нестерпимо душно, и как бы часто-часто я ни дышала, мне не хватало воздуха. Полный ехидства, задиристый смешок ЛуХана, донесшийся из динамика, привел меня в чувство, и я, образумившись, всеми силами попыталась сбросить с себя этот елейный, душистый, подчиняющий волю дурман наваждения.
- Н-нет, не надо, - с трудом взяв себя в руки, запинаясь, глухо пробормотала я голосом, в котором не было и намека на решимость, и от того раскраснелась еще больше. Приложив руку к груди, я старалась унять безудержное биение сердца в груди.
- В твоем голосе отчетливо слышится неуверенность и кое-что еще, - подтрунивая надо мной, хитро заметил этот нахал.
- Я же сказала, не нужно приезжать! – вспыхнув, с остервенелым напором затрещала я, демонстративно пропустив его слова мимо ушей. Я чуть не лопалась от злости на ЛуХана за то, что он вновь без особых усилий обезоружил меня всего парой фраз, вновь ловко поймал меня с поличным на месте преступления, но куда как сильнее я бесилась и дулась на саму себя, на свое безволие и мягкотелость, по милости которых я раз за разом, снова и снова попадалась в ловушки ЛуХану.
– Я, так и быть, не стану удалять твой номер, - кинула я с надменным фальшивым равнодушием, старательно пряча за ним раздраженное недовольство проигравшей, но делать было нечего.
- Так-то лучше, - сдержанно-самодовольно откликнулся он.
- Ну раз ты теперь удовлетворен, – нарочито утомленно фыркнула я, желая побыстрее покончить с этим фривольным разговором, - я устала и хочу спать…
- Ну что ты, Сю Ли, - перебил он меня смеющимся, развеселым голосом, - это слишком мало для удовлетворения всех моих запросов.
В его словах выразительно проступал слишком распущенный, слишком щекотливый, слишком прозрачный намек, что ладони у меня мгновенно взмокли, руки судорожно затряслись, и я едва не выронила из негнущихся, скользких пальцев телефон.
- А я-то тут при чем? – изо всех сил норовя перебороть свои неуправляемые чувства, я не жалела сил, чтобы во всей красе изобразить всю надменность и презрение, на которые была способна.
- Ничем не могу помочь.
- Занятно, Сю Ли.
- Что? – озадаченно спросила я.
- Я позвонил тебе лишь затем, чтобы пожелать спокойной ночи, но теперь вижу, что ты меня просто так не отпустишь, - миндальничал ЛуХан с задорной ехидцей, которую он даже не пытался скрыть.
- Я? – взвизгнула я, задыхаясь от резко полыхнувшего во мне возмущения. Омо, что, что у него за невыносимый талант переворачивать любую ситуацию вверх тормашками, причем всегда в свою пользу? Его послушать, так это я кругом виновата, он, а не я – здесь безгрешная, оскорбленная жертва с чистыми намерениями, и я лишь посягаю самым нечестным и бессовестным образом на ангельскую невинность, которую он, издеваясь, преувеличенно театрально и жеманно разыгрывал из себя.
– Это я-то тебя не отпущу?! Черта с два! Я жду не дождусь, когда ты наконец перестанешь донимать меня своими мерзкими намеками! И да, вот еще что - завтра тебя тоже никто не ждет!
- А, кстати, насчет завтра, я надеюсь, ты помнишь, что я хочу, чтобы ты ждала меня в общежитии, а не бежала сломя голову одна в университет? – нагло проигнорировав всю мою обвинительную тираду, лениво протянул он.
- Да мало ли чего ты хочешь! – набычилась я. Все во мне горячо восставало и требовало открыто противоречить и неуклонно не соглашаться с ним во всем.
- Ты что-то против имеешь? – осведомился он холодно и чрезвычайно невозмутимо, будто все мои протесты были не более чем писком комара.
- Ну разумеется! – злобно подтвердила я.
- Сколько угодно, Сю Ли. Так или иначе, но мы же оба знаем: в итоге все будет, как скажу я. К чему все усложнять? – произнес он покровительственно, почти скучающе, с таким спокойным, досаждающим превосходством, что я взбесилась пуще прежнего.
- Да кем ты себя мнишь, черт побери?! Думаешь, все всегда будут плясать под твою дудку?
- Что-то вроде того, - небрежно бросил он.
- Ты опять заблуждаешься, - язвительно отбрила я.
- А ты опять бросаешь мне вызов, Сю Ли, - молниеносно и уверенно дал ответ ЛуХан, ничуть не смущенный. - Не боишься, что однажды я приму его?
- Не понимаю, о чем ты, - сглотнув ком в горле, спесиво, с притворной чопорностью сказала я, из последних сил сражаясь с дрожью во всем теле, в которую меня вогнали последние каверзные слова ЛуХана.
- Ах, конечно, извини, я неверно выразился, - вежливо рассыпался в изысканных, ненатуральных извинениях ЛуХан. - Судя по твоим стараниям, ты не боишься, а жаждешь этого, - изрек он вкрадчивым, пронзительным полушепотом. Я быстро зажала рот рукой, боясь издать какой-то нечеловеческий вопль, рвущийся из груди. Смешавшись, я не сразу нашлась, что сказать, но непостижимым усилием воли совладав с собой, отняла руку от губ и ответила, не таясь, выпуская наружу всю свою ядовитую желчь:
- Ни черта подобного! Мой тебе совет, ЛуХан: не считай, что мир вертится вокруг тебя, спустись на землю. А то как бы падать больно не пришлось.
- Как мило, Сю Ли, что ты так беспокоишься за меня, - слащаво проворковал он. Я едва не завыла в голос и не затопала ногами от бессильной ярости – на все-то у него найдется ответ! И как всегда он умело исказил до неузнаваемости, обратил все мной сказанное мне же во вред, но самое невероятное и абсурдное, что и мне теперь стойко казалось, что неоспоримая, безупречная правда по заведенному обычаю вновь была на его стороне.
- Ты вроде говорил, что собирался пожелать мне спокойной ночи – жестко окрысилась я. -Так вот, ЛуХан, спокойной ночи, - сухим, неприязненным тоном отрубила я, давая понять, что разговор окончен.
- Тебе тоже, Сю Ли. Спи, не думай слишком много обо мне, - потешаясь, озорно посоветовал он. И только я хотела яростно выкрикнуть: «Кто тебе сказал, что я буду о тебе думать, наглец?», но в трубке уже раздались глумливые, короткие гудки. Снова последнее слово осталось за ним. Я от души выругалась себе под нос и сердито отшвырнула на стол ни в чем не повинный телефон.
Выключая свет и ложась в постель, я упорно, с нервным запалом твердила себе, что ни за что не подпущу к себе ни одной мысли, даже тени мысли о ЛуХане. Но ЛуХан, в сотый раз склонив чашу весов в свою сторону, сумел вновь заставить меня делать все, как он хотел, и я, к вящему своему негодованию и раздражению, засыпала, не в силах выкинуть из головы мысли о нем, и просыпалась, точно так же не в состоянии избавиться от его образа, переливчато мревшего перед моими глазами, затмевающего собой все вокруг. И сколько бы я все утро ни убеждала себя, что буду счастлива, если он вообще никогда не приедет, но все нагромождения благоразумных, рассудительных доводов, что я старательно и крайне сосредоточенно воздвигала вокруг себя, рухнули в тот же миг, когда я осторожно выглянула в холл и увидела ЛуХана, по обыкновению облаченного во все темное, обвешанного тускло блестящими цепями, вальяжно крутящего в руке ключи от машины. Упрямое, непослушное сердце мое, живущее будто отдельной жизнью, с которым я ничего не могла поделать, подпрыгнуло от радости.
- А, это ты, - приблизившись, притворно вяло, будто бы нехотя кинула я.
- Можешь не скрывать, что рада видеть меня, - раскрепощенно ухмыльнулся он во весь рот, неторопливо отлипнув от стены. В чуть прищуренных глазах его плясали насмешливые искорки.
- Еще чего! – не вытерпев и мигом скинув с себя легкий, тонкий налет безучастия, вспыльчиво вскинулась я. В душе моей шумно воевали одновременно злость и смущение оттого, что ЛуХан всякий раз видит меня насквозь. – Ты просто…
-… снова принимаю желаемое за действительное? – безошибочно верно вторя всем моим мыслям, с деланно живейшим интересом на лице закончил он.
– Это ты хотела мне сказать, Сю Ли?
По спине у меня пробежал обжигающий холодок, а внутри растекался пульсирующий жар смятения, просачиваясь в мою кровь, все шире расходясь по всему моему телу. ЛуХан вновь и вновь с раздражающей легкостью, стремительно пробирался в самые дальние тайники моей души, вновь и вновь доказывал, что не собирается сдавать позиции единственного, самого проницательного и прозорливого знатока всех моих сокровенных секретов. Но неужели же все мысли и чувства написаны у меня на лбу яснее ясного, так, что для него нет ничего проще, чем четко разгадать и истолковать каждую из них? – не находила я себе места от этой безысходности. Впрочем, если раньше у меня хотя бы был призрачный шанс скрыть от него малейшую часть собственных чувств, то теперь ему не составит никакого труда сокрушить любую мою оборону, даже если я вздумаю вести подготовку всю жизнь, теперь, когда я сама вручила ему ключи от всех дверей - по своей безудержной слабости позволила ему знать обо мне все. Абсолютно все.
- Не угадал, - досадливо буркнула я, уткнувшись взглядом в пол. Чувство неловкости связало мне язык, и все едкие слова, что я напряженно готовилась добавить в придачу, застряли у меня в горле. ЛуХан жизнерадостно хохотнул, не поверив ни на грош ни одному моему слову, и к моему стыду, был совершенно справедлив в своей правоте. Сходя по ступенькам, я оглядывалась вокруг, щурясь от яркого утреннего солнца, искала глазами дорогущую, всем свои видом кричащую о благосостоянии своего хозяина, сизо-черную машину ЛуХана, которую трудно упустить из виду, но сейчас ничего похожего я не замечала.
- А где же твоя машина? – полюбопытствовала я, в душе обрадовавшись удачно подвернувшемуся поводу уйти с кривой дорожки, которая могла завести нас в опасные, окутанные мраком порока дали.
- Уже припаркована. Так что, если опять хочешь сбежать от меня, придется тебе придумать что-то новенькое, - подколол он меня, но в его тоне, искрящемся мягкой, непринужденной иронией и некоей беспечностью, крылось грозное предупреждение и напоминание о том, что он куда сильнее и опаснее. Я только горделиво вздернула нос, всем своим напыщенным видом демонстрируя, что это ниже моего достоинства. ЛуХан весело хмыкнул, от всей души развлекаясь наблюдением за моей реакцией. Задрав голову, я манерно отвернулась и, уставившись взглядом в одну точку, излишне бодрым, чеканным шагом направилась к университету. ЛуХан шел со мной бок о бок, не обгоняя, но и не отставая.
- Дай мне руку, Сю Ли, - деловито распорядился он, когда впереди, в просветах между деревьями на аллее мелькнул металлический блеск непрерывно хлопающих парадных дверей университетского здания.
- Зачем? – я широко открыла глаза в изумлении, едва не споткнувшись на ровном месте.
- Мы же теперь официально без ума друг от друга, забыла? – саркастически подсказал ЛуХан. Я рассеянно поджала губы, в замешательстве разглядывая его раскрытую, красивую ладонь, а затем очень медленно, несмело и робко протянула ему руку, и он, прочно сжав ее в своей, повел меня в университет под градом заинтересованных взглядов неспешно стекающихся ко входу студентов. И пока мы пересекали просторные коридоры, поднимались по лестнице, входили в аудиторию, я из кожи вон лезла и усердно старалась разобраться в своих беспорядочных, сумасшедших ощущениях, которые неизменно будил во мне парень, что крепко и решительно держал не только мою руку, но и всю мою жизнь. Как может один человек вызывать настолько путаные, двойственные эмоции? Вчера я рвала и метала и мне хотелось попросту удушить его за все его неслыханные выходки, еще минуту назад я почти сходила с ума от нового кипучего негодования, к которому добавлялось еще дотошное чувство стеснения, а теперь, стоило ЛуХану только взять меня за руку, злость моя заглохла, утихла, испарилась, как утренний туман в солнечных лучах, и я почувствовала себя спокойнее и увереннее от его близости. Я не выносила тот властный произвол, что он учинял каждый раз надо мной, и одновременно испытывала острую благодарность за его грубоватую, навязчивую, неустанную, но столь необходимую мне сейчас заботу. Он действовал мне на нервы, усиленно изводил меня с первого же дня знакомства, донельзя раздражал своими непристойными шуточками и унизительными колкостями и в то же время бередил мне душу, раззадоривал мое воображение, заставляя предаваться совершенно безнравственным, неприличным, бесстыдным и вместе с тем – в чем я никому и никогда, даже под страхом смерти, не признаюсь – волнующим, приятным до дрожи в коленях и очень сладостным фантазиям… Никогда еще в жизни ни к одному человеку не испытывала я такое безумное, кипучее смешение самых, казалось бы, противоположных и несовместимых чувств, справляться с которыми я совершенно не умела. На перемене после второй пары, переселяясь вместе с одногруппниками в новую аудиторию, мы с ЛуХаном отделились от всех, оказавшись в самом хвосте: мне претили все любопытные, надоедливые взгляды в нашу сторону и оживленные, увлеченные шушуканья за спиной – и почти сразу же столкнулись лицом к лицу с Ву Ифанем. Он шел нам навстречу вместе с двумя другими парнями из своей группы. Я, не удержавшись, испуганно подняла на него взгляд и встретилась с его горящими, наполненными страстной мольбой глазами. Мучительная гримаса вдруг исказила его лицо, и мне почудилось, как в его чертах проступают и боль, и страдание, и удивление, и радость, и смущение, и раскаяние, и сожаление. На какой-то неуловимый момент в груди моей что-то неподатливо зашевелилось, и мне показалось, что Ифань действительно вынашивал в себе горькое чувство вины, что он всем сердцем раскаивался за содеянное. Но миг пролетел, как дуновение ветра, и едва взгляд Ифаня устремился к ЛуХану, обратившись во взгляд кровожадного убийцы, и испепеляющая, лютая, звериная ненависть искривила его губы, и я тут же поняла, как безжалостно ошибалась. Он вновь показал свое настоящее лицо. Лицо убийцы. В памяти, всколыхнувшись будто от удара, ясно воскресали те ужасающие мгновения, и сердце мое падало в ледяную, темную пустоту от страха, и жуткий, пронизывающий холод разливался по моим жилам. Я едва сдерживала слезы и неловко, но как можно крепче, жалась боком к ЛуХану, безотчетно ища у него поддержки, защиты, тепла. Которые я тут же получила в избытке. ЛуХан по-хозяйски приобнял меня за плечи, прижав к себе еще теснее. Горячая сила, пышущая от его руки, проникала под кожу, огнем струилась по венам, пропитывала меня изнутри, давя, рассеивая, каленым железом выжигая из меня озноб и холод. Неспособная сопротивляться, я повернула голову и торопливо взглянула на ЛуХана. Он нежно, поразительно нежно улыбался мне, и от этой пленительной, прекрасной улыбки пламя во мне разгорелось еще жарче, мгновенно истребив те мысли и чувства, в которых не было ЛуХана. И опомниться я смогла лишь, когда мы начали спускаться по лестнице, и он убрал руку, а вслед за этим и жар во мне начал быстро остывать. Зардевшись от смущения, я низко опустила голову и не отрываясь смотрела только себе под ноги, боясь теперь, когда Ифань остался далеко позади, и короткий спектакль окончен, наткнуться на насмешливо-отчужденный, прозорливый взгляд ЛуХана и во всей красе обнаружить перед ним и свое смятение, и испуг, и безумие, и вдруг вспыхнувшее, безрассудное, неугасимое желание вновь увидеть на его лице ту ласковую, теплую улыбку, предназначавшуюся исключительно мне… Я чуть не схватилась за голову. Омо! О чем я только думала?!
На лекции ЛуХана и еще нескольких парней забрали по высочайшему повелению зам декана якобы, что бы помогать перетаскивать куда-то какие-то коробки; и я даже была рада - это означало, что я неожиданно получила возможность в его отсутствие хоть немного угомонить и привести в порядок свои всклокоченные чувства, что осуществить, пока он находился рядом, у меня не было бы никакой надежды. Зная, что времени мало для того, чтобы успеть отдышаться и встретить его с безмятежным видом, будто бы ничего и не случилось, я всеми силами уговаривала себя успокоиться, тщилась трезво мыслить и беспрестанно, рьяно убеждала себя в том, что все эти странные побуждения, всплывающие в моем воспаленном сознании, связанные исключительно с Лу Ханем, не более чем больные прихоти моей развинченной, немощной, взбудораженной души, что была удручена недугом обманутого доверия, и я просто чересчур серьезно воспринимаю навязанную мне роль влюбленной девушки.
Но едва я, беспомощная заставить себя не думать о Лу Хане, попыталась отвлечься от его, неотступно и цепко стоящего перед моим взором образа, как тут же ко мне возвратились, слетевшись, как стая птиц-стервятников, мысли об Ифане, что заново выматывали всю мою и без того потрепанную душу. Я снова будто воочию видела его зловещее лицо в тусклом свете лестничной площадки, снова была брошена на растерзание паническому, опустошающему страху, что, тихо закравшись в мое разрывавшееся сердце, гремуче въедался в него, кромсал острыми холодными сосульками, и снова я, растерянная, испуганная и беззащитная, не имела ни малейшего представления, как бороться и победить в этой неравной схватке.
После очередного тягостного дня ЛуХан без всяких разговоров опять препроводил меня в общежитие, держась как ни в чем не бывало, со свойственной ему, чуть высокомерной непосредственностью, лучась сияющей, самодовольной улыбкой, сея вокруг себя сочные насмешки, а я, отмалчиваясь, с проснувшейся, тупой болью в сердце все больше и больше понимала, что в отличие от меня для него ничего не значил тот фарс, разыгранный перед Ифанем. Весь путь до моей комнаты я старалась терпеть изо всех сил и ничем не выдать своих чувств, но, оставшись одна в четырех стенах, тяжело повалилась на постель, без меры подавленная, угнетенная и расстроенная, жмурясь, чуть не плача и с трудом переводя дыхание, беспощадно раздираемая на две части, как и вчера. В который раз я пробегала по замкнутому кругу непонимания и запутанных, разлаженных ощущений, будто в погоне за собственным хвостом. В мыслях моих по-прежнему жили только они: ЛуХан и Ифань, Ифань и ЛуХан, не отпускающие меня ни на секунду. Через «не могу» вынудив себя собраться с силами, я, сцепив зубы, в попытке оторваться от убивающих, высасывающих силы самоистязаний, с напускной энергией, выцеженной отчаянием, села за учебники. Но упования мои не оправдались, и только пробежав глазами по параграфу в методичке по римскому праву, я вдруг уразумела, до чего мне опротивела сама идея быть юристом. Мне становилось тошно и муторно только от одного воспоминания о том, что ради Ифаня я работала до седьмого пота, с превеликим усердием вкалывала, как проклятая, в жалком усилии освоить не дающуюся мне в руки университетскую программу. Я обескураженно, будто оказалась тут впервые, обводила блуждающим взглядом свою комнату в полнейшем неразумении - что я здесь делаю, зачем мне все это? В прошлом, давным-давно это казалось мне жизненно важным, но теперь, когда окончательно и бесповоротно утратила всякую цену причина, толкнувшая меня указать пальцем на юридический факультет, позволявшая закрывать глаза на многое, причина по имени Ву Ифань, теперь я честно могла признаться себе, что все это никогда не было мне нужно. Чувство ужасной, непоправимой ошибки, совершенной по доверчивой, невыносимой слепоте, овладело всем моим существом; в груди все тревожно стеснилось, болезненно защемило, заныло, и я только потерянно металась, маялась, не зная покоя и не зная волшебного средства, которое вернуло бы мою жизнь, что, развалившись, в один миг пошла кувырком.
Мрачные мысли мои внезапно прервал твердый и настойчивый стук в окно. Я встрепенулась, всем корпусом развернувшись в сторону окна и ощущая, как внутри все замирает и холодеет от страха. Оглушительная тишина в комнате давила на уши, и я, стараясь урезонить свои бессвязные мысли и дикий испуг, сводящий с ума, в подступающей панике, но настоятельно уверяла себя, что мне лишь померещилось. Воображение просто играло со мной. Да и кто мог стучать в окно со второго этажа? Я, выждав еще несколько секунд для успокоения, придвинулась ближе к столу и перелистнула страницу учебника, но снова услышала этот гремящий стук. Нет, это не было плодом моего нездорового воображения! Я вскочила на ноги так резко, что голова у меня закружилась, и я едва удержала равновесие. Не дав себе время на передышку, я на деревянных, неслушающихся ногах ринулась к окну, по пути больно ударившись бедром о край стола, но предпочтя не обратить на такую мелочь никакого внимания. Спрятавшись у стены, я затихла, набрала в грудь побольше воздуха и, аккуратно, очень осторожно взявшись пальцами за кайму шторы, слегка отодвинула ее в сторону, открывая обзор на внутренний дворик кампуса, освещенный желтым, ярким сиянием многочисленных фонарей. И этот искусственный свет высвечивал высокий силуэт стоящего под моими окнами человека в темных одеждах и в накинутом на голову объемном капюшоне, что скрывал большую часть его лица. И еще до того, как он приподнял голову и лучи света, рассеивая тьму, упали на его лицо, я преисполнилась непоколебимой уверенности в том, кем был этот незваный гость. Ифань. Душа моя ушла в пятки, и я шарахнулась в сторону, умирая от страха. Но немедленно сбежать и уползти под одеяло мне помешал раздавшийся в моих затуманенных ужасом мыслях громоподобный голос рассудка, которому я покорно внимала, оставшись оцепенело стоять на месте, как прикованная. Несмотря на то, что это был только второй этаж, здесь слишком высоко, Ифань ни за что не сможет до меня добраться. А, следовательно, бояться его глупо и нелепо. Резонные, здравые аргументы усмирили страх внутри меня и вернули некое подобие хладнокровного самообладания. Высота и моя недосягаемость для Ифаня придали мне сил и уверенности, и я, собрав всю волю в кулак, решительно распахнула окно, в тот самый момент, когда Ифань снова выбрал его своей мишенью, взвесив что-то на ладони и замахнувшись рукой назад.
- Прекрати разбивать мне окно! – воскликнула я и сама удивилась, сколько холодной и исступленной злости прозвучало в моем голосе.
- СунХи, прости, - Ифань запрокинул голову, посылая мне уже знакомый, умоляющий взгляд, - но я не видел другого способа достучаться до тебя. Звонки ты мои сбрасываешь, в университете к тебе не подойти, и теперь еще в общежитие меня не пускают. Этот О постарался, ведь так? – угрюмо хмыкнул он. Я на мгновение задумалась, пока в памяти, подгоняемые признанием Ифаня, всплывал таинственный разговор ЛуХана с охранником на посту, которому я была сторонней наблюдательницей. Так вот, значит, что за тему они обсуждали!
- Зачем ты пришел? – подчеркнуто оставив без внимания вопрос Ифаня, сухо и нелюбезно задала свой я.
- СунХи, прошу, выйди, нам нужно поговорить, - спокойно объяснил он, но под этим спокойствием угадывалось рвущееся из узды нетерпение, что внушало смутный страх, и я покрепче ухватилась обеими руками за подоконник, ожидая, что вот-вот трясущиеся ноги подведут меня и я обессиленно свалюсь на пол.
- Выйти? И не рассчитывай! Совсем меня за дуру принимаешь? – огрызнулась я, от боязни перестав сдерживать себя. Ифань быстро помотал головой и с жаром выпалил:
- СунХи, ты не права! Я просто хочу…
- Уходи, Ифань! – не дослушав, черство отрезала я. - Я не желаю тебя ни видеть, ни знать!
Ифань отшатнулся, будто я дала ему пощечину, и лицо его перекосилось: неприятное удивление и обида были написаны на нем черным по белому. Еще одна его фальшивая маска, выглядевшая так натурально и естественно, с горечью подумала я.
- СунХи, неужели ты это всерьез? – едва шевеля губами, неверяще охнул Ифань, а потом сменил тон на убежденный и вместе с тем отчаянно-упрашивающий:
- Ты же не такая, ты должна дать мне шанс все исправить! Позволь мне все объяснить!
- Ничего я тебе не должна! – процедила я сквозь зубы, ужаленная в самое сердце колючей досадой, что раздули во мне слова Ифаня. Они напоминали мне о том, какой дурой я была в своем несуразном стремлении спасти его от всех бед, и как жестоко поплатилась за это. И вместе со страхом во мне рождалось и презрение к самой себе, и горькое разочарование, и глухая ненависть к Ифаню, что истуканом стоял сейчас под моими окнами, как живое свидетельство всех моих мучений. Это чудовище, убившее безвинную Лун Сяо Цинь и ее нерожденного ребенка, он пришел сюда, чтобы преподнести мне никчемные дары своих лживых объяснений и оправданий? Новым, бешеным всплеском взорвалась во мне черная злоба, и она, эта бушующая стихия, оказалась сильнее страха и вытеснила из моей души все, кроме самых недобрых чувств.
- СунХи, что мне сделать, чтобы ты выслушала меня? – тихим голосом продолжать увещевать меня Ифань, чем рассердил меня пуще прежнего.
- Ты и так уже довольно сделал! – гаркнула я свирепым, но вместе с тем дрожащим от боли голосом. В нем отчетливо звенели слезы, слезы утраты, обиды и разочарований, и это только сильнее подогревало мою злость.
- Я не отступлюсь, СунХи, - со всей серьезностью заявил Ифань. – Мы должны поговорить.
- Если ты от меня не отстанешь, то я завтра же пойду в полицию и заявлю о покушении. Мой отчим надолго тебя упрячет, уж будь уверен, - козыряя своим выдуманным, надутым превосходством, прибегла я к запугиванию, как к последней уловке. Конечно, это был блеф чистой воды: адвокат Кан палец о палец не ударит ради меня, но Ифань, к счастью, был не слишком посвящен в подробности моих взаимоотношений с отчимом.
– Или если тебя это не пугает, тогда я скажу ЛуХану, что ты меня преследуешь, и он пришлет к тебе своих друзей, - слова подбирались будто сами собой, без моего участия, и я сама не верила, что говорю так уверенно, жестко, непреклонно, спокойно-угрожающе.
- Помнишь, кто они такие? Они-то с тобой церемониться точно не станут, - кинула я с самым уничижительным презрением, которое только сумела вложить в свой голос. Я сознательно как можно круче надавила на больную мозоль в надежде, что неприкрытая угроза возымеет-таки действие. Ифань побелел как полотно и, застыв, безотрывно взирал на меня снизу вверх округлившимися глазами. Какое-то время он просто безмолвно, не проронив ни звука, стоял, будто лом проглотил и воды в рот набрал.
- СунХи, я не верю, что это говоришь ты, - когда он наконец прервал молчание, его голос звучал слабо, приглушенно, будто доносился издалека. - Неужели ты так изменилась? – а потом мрачно усмехнулся и легонько кивнул, словно отыскал единственно верную разгадку.
- Ну конечно, это все поганое влияние этого оленя. Это он сделал тебя такой.
- Не ищи виноватых там, где их нет, - грубо отрубила я.
- Неужели ты и правда… с ним? – недоверчиво сдвинул брови Ифань.
- Ты сам все слышал, - пожала я плечами, делая вид, что этот разговор донельзя утомил меня.
- Он тебе не пара, - твердо сказал Ифань. – Неужели ты сама не видишь? Этот скользкий гад за всю свою жизнь не заслужит такого ангела, как ты, СунХи! И я все равно не верю, что вы вместе, - в полнейшей убежденности добавил Ифань.
- А мне все равно, веришь ты или нет. Это твои проблемы. Просто оставь нас обоих в покое, если не хочешь для себя новых неприятностей! Поверь, я смогу их устроить! – сочиняя на ходу, со всей своей бурной, жестокой яростью выкрикнула я и тут же, не дав Ифаню времени на ответ, рывком захлопнула окно, так резко, что стекло ноюще затрещало в раме. Потом задернула шторы нервным жестом, будто хотела закрыться от всего мира разом, и с размаху, чувствуя, как ослабели коленки, бухнулась на постель. Разговор с Ифанем растравил все незажившие раны у меня на сердце. Душа моя истошно выла, и внутри что-то с надрывом ворочалось. Но гнев мой начинал улетучиваться, а мысли - проясняться. Это я говорила такие ужасные вещи! И при этом не испытывала ни намека на сожаления или угрызения совести! Лицо мое горело, и я, чувствуя, как выравнивается сердцебиение, ощущая размеренные, короткие толчки своего сердца, словно окаменевшего, покрывающегося толстой, черствой коркой, с ужасом представляла, как тоже неминуемо превращаюсь в бездушного, бесчеловечного монстра, ненавидящего весь мир вокруг себя. И такой гнетущий, мутный страх обуревал меня при одной только мысли, кем я становлюсь, но еще больше тряслась я от той неизбежности, что, сколько ни усердствуй, ничего уже не исправить. И мне хотелось бежать со всех ног куда-то очень далеко. Бежать от самой себя. Но мстительный, острый будто жало голосок внутри, оправдываясь, не вслушиваться в который я не могла, все повторял: «Ты все сделала правильно. Он заслужил. Заслужил». И уже очень скоро я пожинала плоды трудов своих: это было странно, но моя хилая угроза подействовала. Или не угроза, а постоянное присутствие рядом со мной ЛуХана, от которого я не могла позволить себе отказаться. А, может, все вместе, мои слова и действия Ханя, слившись воедино, набрали ту силу, достаточную для того, чтобы Ифань держался от нас на расстоянии: он больше не искал со мной встречи в университете, не подкарауливал где-то у общежития, не пытался вовлечь в разговор, и только раз за разом, когда мы попадались друг другу на глаза, награждал меня долгим, пристальным взглядом, значения которого я не понимала или подспудно боялась понимать. И такая исступленная, неистовая смесь чувств отражалась на его лице, что мне становилось жутко не по себе, и, теряясь в бедственной, жадной пучине своих сбивчивых, будто бы опрокинутых ощущений, я не знала, что и думать. Но было и еще кое-что, что начисто выбивало почву у меня из-под ног.
Если дотоле игра ЛуХана во влюбленного парня была вполне невинной, то вскоре она перехлестнулась через край и перестала отличаться целомудренностью, когда у всех на виду он быстрым, собственническим жестом обнял меня за талию, притиснул к себе, игриво, чуть поглаживая, переместив свою горячую ладонь мне на поясницу. От неожиданности я на мгновение лишилась дара речи. И мигом вспыхнувшие, переполняющие мою душу волнительные, бешеные чувства отнюдь не прибавляли мне выдержки.
- Что ты… ты делаешь? – с запинкой пролепетала я, дрожа с головы до ног от той мощной силы, что исходила от ЛуХана и что так терпко и пылко обволакивала меня. Волна тягучего жара окатила меня всю целиком, и нахлынула дикая беспомощность, я чувствовала, что готова сдаться, но из последних сил попыталась противостоять ЛуХану, уперевшись ладонями ему в грудь и слабо заерзав в его объятиях, которые лишь сжались сильнее.
- Тихо, любовь моя, - успокаивающе и вместе с тем соблазнительно прошептал он, склонившись к самому моему уху, и от его прерывистого, теплого дыхания раскаленные мурашки проползли у меня по спине. И снова это нежное, трогательное словечко, связывающее мою волю крепче оков. За спиной слышался задорный смех и улюлюканья, скупое мужское одобрение и громкое девчачье оханье, но меня это ничуть не взволновало, все мои помыслы в эти минуты принадлежали ЛуХану и только ему одному. А он тем временем ласково заправил мне прядку волос за ухо и требовательно прижался сухими губами к моему виску, и сердце мое тут же жарко забилось. Затаив дыхание, я вся трепетала, таяла и млела от его опьяняющих прикосновений, едва удерживаясь от неуемного желания закрыть глаза и отдаться во власть этого безумия, этого сумасшедшего вихря без остатка, окончательно покориться всем ласкам ЛуХана. Я старательно принуждала себя держать глаза широко открытыми, но легче мне не становилось: я не видела ровным счетом ничего, кроме разноцветного бесформенного марева, что колыхалось, вертелось и плыло перед моим взором. Едва не позабыв, где мы находимся и сколько народу сейчас смотрит прямо на нас, я со скрежетом собралась с духом, насильно усмиряя в себе свое знойное безрассудство, и предприняла еще одну попытку выпутаться из объятий ЛуХана, и на этот раз она увенчалась успехом, но лишь потому что он это позволил. Я поспешно отступила, не оставляя между нами и намека на близость, отступила, страшась сорваться и не совладать с собственными необузданными чувствами, вовсю стараясь напустить на себя холодную чопорность и усталую флегматичность, чтобы не выдать своего буйного волнения, чтобы потушить этот странный, стихийный пожар внутри. На лице ЛуХана сверкала колкая, насмешливо-торжествующая улыбка, быстро охладившая мой пыл, улыбка, лучше слов говорившая, что все это действо было лишь очередной демонстрацией наших поддельных отношений, а для него не более чем развлечением, и оно пришлось ему по нраву.
- Не переигрывай, ЛуХан, - вполголоса пренебрежительно и чуточку поучительно кинула я, всем своим видом стремясь показать, что все эти игры для меня крайне утомительны и неприятны. Уеденная моя гордость, негодующая, раненная осознанием того, что ЛуХан таким образом просто забавлялся, требовала не мямлить и сию же минуту в самой резкой форме высказать ЛуХану, что я не намерена, когда ему вздумается, терпеть его наглые приставания. Будь это кто-то другой, я несомненно так и сделала бы. Но ЛуХану в открытую дать от ворот поворот я не могла, я была для него как на ладони - он прекрасно осведомлен обо всех моих тайнах, и к тому же, такой самовлюбленный, вечно ставящий себя выше других, парень, как О ЛуХан едва ли смирится с прилюдным унижением, которому его подвергнет девушка, бросив на глазах у всего честного народа. Даже в том случае, если эта девушка была всего лишь фальшивкой, и расставание и вовсе ненастоящим. Это не пройдет для меня даром. Я была связана по рукам и ногам.
- Ни в коем случае, - он одарил меня искрящейся, манящей улыбкой и с особенным, пропитанным ядом, удовольствием, которое он получал, нарочно говоря и делая все, только чтоб мне досадить, громко добавил: - любовь моя.
Я скрестила руки на груди и заносчиво фыркнула в жалкой попытке хоть немного выразить свое возмущенное несогласие. Не переставая довольно ухмыляться, ЛуХан бросил короткий, цепкий взгляд куда-то за мою спину, но тут же вновь перевел глаза на меня, улыбаясь еще шире, еще загадочнее, еще обольстительнее. И от его блестящего, пронзительного взора, которым он окинул меня всю от макушки до пяток, прожигающего меня насквозь черным огнем, все внутри у меня будто в ответ загорелось, запылало, заходило ходуном. Я, занявшись этим адским пламенем, чувствовала себя раздетой догола. И тут же память услужливо подбросила мне образ ЛуХана, полуобнаженного, с бледной, влажно поблескивавшей от воды кожей, чертовски привлекательного… А я, осмелев в своих бесстыдных желаниях, воображала, как медленно провожу рукой по его торсу, наслаждаясь его восхитительной на ощупь кожей, гладкой, плотной и упругой. И видя, как его взгляд мутится и помрачается, я только ежила губы в улыбке, упиваясь своей властью над ним, и все так же неторопливо вела рукой все ниже… Омо! Безысходно взывая к разуму и с трудом силясь выкрутиться из плена своего совращенного воображения, я отчаянно краснела от собственной распущенности, кусала губы, не в силах полностью выкарабкаться из клокотавшего водоворота этих жарчайших, возникающих так резко и бурно, ощущений, что и пугали меня, и смущали, и кружили голову одновременно. Сгорая от стыда, я покидала столовую, не отваживаясь поднять взгляд в полной уверенности, что все мои разнузданные, греховные желания уже известны ЛуХану, и он знает, какая я на самом деле распутница. Отводя взгляд и истово ища что-нибудь, что угодно, чтобы можно было изобразить острейшую заинтересованность, которая оправдала бы мое преувеличенное невнимание к своему спутнику, я обернулась через плечо и, нахмурившись, разглядела в толпе студентов высокую фигуру Ифаня. Он стоял совсем неподалеку от того столика, у которого ЛуХан так неожиданно сжал меня в распаленных, властных объятиях. Стоял неподвижно, вполоборота, но так, что окажись мы снова там, то ЛуХан и Ифань находились бы друг против друга, а я между ними, спиной к Ифаню… И тот мимолетный, жесткий, враждебный взгляд, посланный ЛуХаном кому-то позади меня, наверняка, предназначался именно Ифаню… И внезапно страшная догадка проткнула мне сердце насквозь и впустила в мою душу морозную стужу, что сковала ее всю целиком, и мне казалось, что отныне уже ничто и никогда не согреет меня снова. Весь этот спектакль был устроен для одного-единственного зрителя – для Ву Ифаня! Как и все другое до этого: представление меня девушкой ЛуХана, бесконечные держания за руки, обнимания, нежные взгляды с показушной неземной любовью… Все, чтобы, по расчетам ЛуХана, побольнее задеть Ифаня! В памяти резво оживало то, что на какое-то время изгладилось из нее, то, что возвратило меня к ужасной суровой действительности: это тот самый О ЛуХан, что ворвался в мою жизнь, перевернув ее верх дном, лишь затем, чтобы отомстить Ифаню. Это и было его единственным желанием, двигателем всех его последующих решений, причиной всех его поступков. Он помог мне, только потому что усмотрел выгоду для своего жестокого дела. Конечно, горько усмехнулась я про себя, как же я могла забыть, что О ЛуХан никогда и ничего не делает просто так? Во мне поднимались горячий стыд и беспомощная, презрительная ненависть к самой себе от совсем еще свежих, но и того не менее позорных и сильнее разъедающих мое самолюбие воспоминаний: подумать только, я только что стояла тут и не без удовольствия погрязала в развратных фантазиях с участием ЛуХана, человека, который ненавидел меня и мечтал отомстить, который всячески измывался надо мной, насмехался, притеснял, тянул из меня жилы и толкал на самые гнусные поступки! Душа моя, вопящая что есть мочи, была уязвлена и смятена, захваченная неистовствующим ураганом чувств, где мешалось все: и отчаяние, и злоба, и горечь, и обида, и неловкость, и какой-то мне самой непонятный осадок разочарования, словно все мои заветные мечты разлетелись в прах. Но не мне одной было суждено познать и это немое, горестное разочарование, и эту бессильную ярость. Великий и ужасный О ЛуХан, привыкший продумывать все свои ходы наперед, холодно расчетливый, не знающий, что такое промахи и ошибки, в этот раз крупно просчитался: он не учел, что Ифань ничего ко мне не испытывает, а значит, нужного эффекта этот каратель не добьется, сколь бы ни пытался. В душу мою разожженным пламенем вкрадывались чувства злорадства и сердитого удовлетворения, но даже они не могли заглушить и унять, спалить и изничтожить в себе ту безнадежную, глубокую боль, которую раскаленной лавой вливало в меня понимание того, что я вновь стала послушной игрушкой в умелых руках изворотливого ЛуХана, обладающего магической, недюжинной способностью все обернуть в свою пользу, игрушкой, какой и была, приняв условия жестокого и беспринципного ультиматума о разлучении. Тот проклятый договор… «Если ты доведешь свой план до конца», - звучал у меня в ушах его твердый, как камень, безапелляционный голос. Вот с чего все началось! И я, ощущая, как все внутри леденеет, сжимается, обрывается, внезапно со всей явственностью осознала, что же на самом деле имел в виду ЛуХан, говоря обо мне, как о первой в своем списке. Я-то по собственной наивности уверенно приняла его слова на свой счет, и теперь всепоглощающее, гложущее изнутри чувство стыда и досады одолевало меня, но в том, как нещадно я вновь обманулась, винить мне было некого, кроме себя самой. ЛуХан не сказал и слова лжи, теша душу ехидным весельем оттого, что я была слишком слепа, доверчива и недогадлива, чтобы сразу распознать грозную, непреложную правду и принять ее. Но теперь я, поникнув и упав духом, безропотно прислушивалась к истине, что оглушительным набатом без умолку, безжалостно гремела у меня в голове: я действительно была первой в его списке. Целом списке по отмщению Ву Ифаню.