~23~
Я пала, пала без борьбы, вся отдалась во власть этого сладостного тумана, что так тепло и нежно обволакивал меня. Почва ушла у меня из-под ног, и только ЛуХан был моей неуязвимой, твердой опорой и моим единственным спасением в этом бушующем водовороте головокружительных ощущений. Я слегка пошевелилась, подаваясь к ЛуХану еще ближе, предельно близко, всеми силами торопя свое полное и окончательное падение. Но, к моему величайшему огорчению, диковинное, волнующее ощущение, когда ЛуХан обнимал меня, вдруг оставило меня, просочилось куда-то в небытие, как вода сквозь пальцы. Стремительно отступив назад, будто обжегшись, ЛуХан так резко и мощно освободил меня от своих объятий, что я, чудом устояв на подгибающихся ногах, едва успела вскинуть руки и удержать на груди спешащее упасть полотенце. ЛуХан поспешно отвернулся от меня, но это не помешало мне увидеть, как от плотно сжатых челюстей желваки бешено загуляли у него под кожей, и лицо его словно окаменело. В неловком смятении и недоумении я не знала, что теперь говорить и что делать. Но ЛуХан избавил меня от этих мук, быстро шагнув обратно в комнату. Будто привязанная, я невольно отправилась следом за ним.
- Одежда на кровати. Уж какая есть, не обессудь. Одевайся и спускайся вниз, - перед тем как скоро покинуть комнату, отрывисто бросил ЛуХан хрипловатым голосом, не одарив меня более даже беглым взглядом. Он обсмотрел все предметы в этой комнате, все, кроме меня. В приглушенном, уютном свете двух светильников, разгоняющих полумрак со своих пьедесталов на прикроватных тумбочках, мне казалось, что скулы его слегка порозовели, но, скорее всего, это было лишь игрой света и моего взбаламученного воображения. Некоторое время я тупо таращилась на дверь, закрывшуюся за ЛуХаном, со всей живостью чувствуя, к вящему своему удивлению, как пусто, холодно и одиноко мне вдруг стало. Без него. Я испустила долгий тяжелый вздох, без сил плюхнувшись на постель. Стук сердца гулкими ударами отдавался в ушах. Лицо, пышущее нестерпимым жаром, странно болело. Омо! Если бы ЛуХан решил поцеловать меня, я была готова уступить и отнюдь не подумала бы дать ему отпор. Я не стала бы сопротивляться, даже если бы он пошел дальше, намного дальше, до самого конца… И что хуже, чувство, которое нахлынуло на меня, когда ЛуХан отпустил меня, называлось разочарованием. Самым настоящим разочарованием. Что же со мной происходит? – металась я, а в душе у меня что-то переворачивалось, горело, ныло, надрывалось. Неужели и правда ЛуХан хотел поцеловать меня? Вместе с этой мыслью где-то глубоко во мне затаился тихий, глухой трепет, и я замерла на мгновение, напряженно прислушиваясь его завораживающей поступи, но новая мысль, ужасная мысль, отравленным жалом пронзившая мне сердце, легко задушила и его тоже. С чего это я взяла, что ЛуХан поцеловал бы меня? Он всего-навсего проявил отрешенно-внимательное участие, не больше, а я, как сентиментальная дурочка, вешалась ему на шею, унесенная в заоблачные дали своими нелепыми, смешными фантазиями. Достаточно было вспомнить его лицо, когда он отшатнулся от меня, чтобы больше не терзаться сомнениями: ему было просто неприятно, что я так висла на нем. Дура! – с пеной у рта ругала я себя, сгорая от стыда. Какая же я невозможная дура! И мне некого было винить, кроме себя самой. Я угрюмо, сквозь слезы, что наполнили мне глаза, усмехнулась, осознавая, что вполне могу понять ЛуХана. Мое заплаканное, опухшее лицо было, бесспорно, зрелищем отталкивающим и малопривлекательным. Да и я сама со всеми своими синяками и ссадинами мало чем походила на роковую соблазнительницу, от которой млеют все парни, и, очевидно, вызывала одно-единственное желание: отделаться от меня, сбежать и побыстрее. Конечно, он только и думал о том, чтобы как можно скорее выбраться из моих назойливых объятий, что было закономерно и ни крохи не удивительно. Пытаясь оправиться и прийти в себя, я утерла слезы, сделала пару глубоких вдохов и решительно поднялась с постели. И только потом взгляд мой упал на стопку аккуратно сложенных вещей в изножье кровати. Я осторожно развернула простую белую рубашку из мягкой, но плотной ткани, под ней оказались джинсовые шорты – одежда ЛуХана, безукоризненно чистая, выстиранная и выглаженная. Но пока я, превозмогая стыд и неловкость, облачалась в нее, застегивала пуговицы на рубашке, натягивала на себя шорты, меня преследовало навязчивое, неотступное ощущение, что от нее веет легким, чуть уловимым ароматом ЛуХана, то ли навсегда, несмотря на порошок и воду, поселившимся в складках его одежды, то ли прочно угнездившимся в моей голове, настолько глубоко проникнувшим в мое сознание, что теперь я слышу его повсюду. Чересчур длинная рубашка висела на мне как на вешалке, и я, стараясь поправить положение, как могла запихнула подол под пояс шорт, которые почти сваливались с меня. Рубашка изломами топорщилась во все стороны, делая меня похожей на раздувшийся шар, а шорты, из которых я едва не вылетела при первых же шагах, приходилось придерживать руками за штрипки. В таком несуразном виде я не стала даже искать зеркало, не испытывая ни малейшего желания лишний раз убеждаться в том, что одежда сидит на мне как на корове седло и выгляжу я не более чем смехотворно. Я наскоро кое-как скрутила мокрые волосы в узел, который никак не хотел держаться и сползал куда-то вбок. В конце концов махнув на него рукой, я успокоила себя тем, что, даже сотвори я у себя на голове верх парикмахерского искусства, лучше смотреться не стану, а значит, и впустую стараться незачем. Как раз когда я закончила нескладно прихорашиваться, в дверь постучались, и я в надежде, что ЛуХан вернулся, торопливо выкрикнула: «Да!», но из-за двери выглянул СеХун, и вновь меня ужалило нечто сродни разочарованию.
- СунХи-нуна, я тут принес тебе…О! – СеХун широко раскрыл глаза, на лице у него было написано по-детски наивное удивление. – Ты уже оделась?
- Да, - ворчливо пробурчала я, чувствуя себя мучительно, ужасно неудобно. Оставаться на месте внезапно стало для меня невыносимо, ведь мне казалось, что я вновь вот-вот утону в сумасшедшем смешении боли, отчаяния, смущения и еще каких-то жестоких чувств, которых было так много, что я уже и не ведала, как они называются; и я сорвалась, как ошпаренная подскочила к СеХуну, почти вытолкнула его в коридор и сама вылетела следом. Я не рассчитала сил и так громко захлопнула за собой дверью, что испуганно вздрогнула, будто услышав не шум закрывшейся двери, а грохот ядерного взрыва. Выронив из-за меня свои вещи, СеХун присел на корточки, собрал одежду, не забывая при этом настороженно и чуточку опасливо поглядывать на меня, поднялся, и мне пришло в голову, что, вероятно, сейчас у меня совершенно безумный вид. Я изо всех сил постаралась придать лицу насколько возможно спокойное выражение.
- А…эм… а где ЛуХан? – ляпнула я. Мне хотелось хоть немного разрядить обстановку и сказать что-то, чтобы снять возникшее напряжение, но я вовсе не понимала, почему из всех возможных вопросов я выбрала именно этот.
- Наверно, говорит с отцом в кабинете. Хён должен был сегодня представлять свой проект на конференции, но он не поехал. Отец, наверно, в ярости, - сокрушенно качнув головой, поведал мне СеХун с некоторой долей благоговейного ужаса в голосе.
- Это из-за меня, - встревожилась я, лихорадочно затеребив пуговицу на рубашке и чуть не оторвав ее. Сварливая совесть, оживившись, словно стая стервятников, учуявших смерть, с укоризной оскалила на меня клыки. Мучительное чувство, что я сама навязалась ЛуХану, что я – тяжкая обуза, которую он взвалил на свои плечи и теперь должен расплачиваться за это, не покидало меня, и так скверно, тошно и тяжело у меня на душе еще не было. Мне хотелось придушить себя на месте.
- О нет, СунХи-нуна! – с горячностью принялся разубеждать меня СеХун. – Большой бизнес в любом случае подождет. А вот с тобой… случилось что-то серьезное?
Мы уже спускались по лестнице, и я, прикинувшись, будто внимательно слежу за тем, чтобы не споткнуться, уклончиво ответила лишь невнятным мычанием. Слезы белым ключом закипели у меня в груди, но выпустить их наружу я не могла, даже если бы захотела. Словно какая-то невидимая преграда внутри охраняла меня от этого.
- СунХи-нуна, могу я тебе чем-то помочь? – сочувственно, как все понимающий друг, спросил меня СеХун, но я не нашла в себе сил должным образом откликнуться на его сердечную отзывчивость.
- Спасибо, но…, - заикнулась я и, лишившись на мгновение дара речи, не сумев подыскать нужных слов, только обессиленно мотнула головой. В столовой, куда привел меня СеХун, уже томился в ожидании богато сервированный стол, от вида которого у меня – редчайший случай - начисто пропал аппетит. Я уже твердо знала, что не смогу проглотить ни крошки, кусок мне в горло не пойдет.
- СеХун, я не буду есть, - жалостливо выдавила я из себя. - Спасибо, но не буду.
- СунХи-нуна, тебе бы хоть немного поесть, - увещевал меня СеХун, но я, насупившись и упорно не желая соглашаться, упрямая, осталась невосприимчива ко всем его уговорам. И когда я снова, напористо возражая, тряхнула головой, он решительно заявил:
- Тогда я тоже не буду.
- Нет, ты ешь! – я усердно замахала руками, стараясь не допустить, чтобы по моей вине страдал еще и СеХун. - Просто не обращай на меня внимания.
Я примостилась у другого конца стола, нежели СеХун, не имея сил даже просто смотреть на еду. Я сидела, полуобернувшись к двери в столовую, ломая руки, нервно ерзала на стуле, как больная чесоткой, гомозилась, изнывая от безутешной тоски, беспокойства, неспособная унять бешеное сердцебиение и спокойно сидеть на месте. И когда в комнату быстро вошел ЛуХан, я наконец уяснила, что не давало мне покоя и чего мне так не хватало – убаюкивающего, вселяющего бодрость, притягательно-сильного присутствия ЛуХана. Преисполнившись утешительным его ощущением, душа моя как-то сразу утихомирилась, как теплым пледом, укутанная чувством полной надежности, что окружало меня со всех сторон, когда ЛуХан был рядом. Он переоделся в простую футболку и джинсы, а блестящие волосы его были влажными и вьющимися как после душа. Перешагнув порог, он, будто отлитый из стали, такой невозмутимый, не подверженный сомнениям, не привыкший колебаться или отступать, со своим железным несгибаемым самообладанием, уверенно и очень естественно заполнил собой все пространство без остатка, вытесняя все и вся, с ним не связанное. Его лицо выражало непоколебимое спокойствие, и ничего не напоминало о том пылающем, сводящем с ума жаре, каким сияло оно, пока ЛуХан держал меня в объятиях. Я начинала сомневаться, уж не привиделось ли мне все это. Взгляд его мгновенно обратился ко мне, и после того как мы встретились глазами, мне показалось, что я уловила в его чертах еле заметную перемену: они чуть смягчились, а взор его потеплел. Но это видение истаяло, миновало, безмолвно испарилось, как вода, и я отнюдь не взялась бы утверждать, что видела его истинные эмоции, а не то, что мне в своей детской доверчивости просто хотелось видеть. Повернувшись к СеХуну, ЛуХан, грозно сдвинув брови, проткнул брата уничтожающим взглядом.
- В чем дело, младший братец? Ты забыл, что я тебе сказал?
Я видела, что СеХуна передернуло от этого обидного, упрекающего тона, но, по обыкновению не теряя дружелюбия и присутствие духа, он и не собирался огрызаться или вступать в обмен грубостями со старшим братом.
- Хён, я просто не…, - примирительно начал он, но ЛуХан нетерпеливо, как отрубил, оборвал его на полуслове:
- Я сказал тебе накормить Сю Ли. Но я смотрю, ешь тут только ты. Тебе вообще можно доверить хоть какое-то дело? – он разошелся и задал брату форменную взбучку, но вкрадчивый голос его не повышался до крика, и от того звучал еще более угрожающе и зловеще, чем все громы и молнии, которые мог метать ЛуХан, будь он вспыльчивее и безудержнее. СеХун безответно молчал, пока старший брат распекал и отчитывал его без всяких на то причин.
- Где же твое хваленое гостеприимство? Или оно только на словах?
- ЛуХан, - не выдержала я и жалобно позвала его. Голос мой подрагивал, я срывающимся шепотом с трудом, словно воду из камня, выжимала из себя слова. Но мне было так больно смотреть на СеХуна, что я не могла безучастно молчать и сидеть сложа руки. – Не надо. Пожалуйста. СеХун ни в чем не виноват. Это я просто не хочу есть. Не могу.
ЛуХан вновь метнул на брата чрезмерно раздраженный взгляд, и в какой-то миг я была абсолютно уверена, что несмотря ни на что, он не остановится и вопреки всему завершит начатое, но я ошиблась, и, к счастью, продолжения выволочки не последовало. Вместо этого он энергично взял две нетронутые тарелки, доверху наполненные, с сердитым стуком поставил их передо мной, пододвинул ко мне приборы и красноречивым, властным кивком всемогущего правителя указал мне на них.
- Я не голодна, - вновь заартачилась я, но без намека на былое удальство. Этот номер мог пройти с СеХуном, но только не с его старшим братом. Если предупредительный СеХун не стал настаивать в силу природной тактичности и порядочности, то ЛуХан, совсем на него не похожий, с легкостью отринув все манеры и приличия, непременно добьется своего, сколько бы я не упиралась и не отнекивалась.
- Я тебя не спрашиваю, голодна ты или нет. Просто ешь и все.
- Я не…
ЛуХан жестом руки с легкостью отклонил все мои возражения.
- Ты что, хочешь, чтобы я кормил тебя с ложечки, как маленькую? – он подтрунивал надо мной, и глаза его поблескивали, искрились смехом. Сглотнув, я шумно выдохнула и загорелась стыдом от этой фразы, слишком интимной, слишком заманчивой, слишком непосредственной. Она будто бы тонко и изысканно намекала: мы с ЛуХаном были настолько давно вместе, настолько влюблены друг в друга, что это было в порядке вещей и не существовало между нами никаких запретов.
- Нет, - квело покачала я головой, смиренно, но без всякой охоты беря в руки вилку.
- Тебе нужны силы. Ешь, Сю Ли, будь умницей, - безапелляционно велел ЛуХан, без усилий изничтожив все мое кислое сопротивление. Покорившись воле ЛуХана, я, утомленно ссутулившись, с каким-то болезненным отчаянием загарпунила вилкой ломтик то ли отварного, то ли печеного картофеля. ЛуХан восседал напротив, как суровый страж, пристально наблюдая за тем, как я поглощаю пищу, и проверяя, не вознамерюсь ли я отлынивать. Непреклонное выражение лица ЛуХана не позволило бы мне не бросить вилку до тех пор, пока тарелка не станет чистой, и я прилежно поедала ее содержимое, но от бессилия, усталости и опустошенности внутри, что заслоняли собой все вокруг, не представляла даже, не ощущала, каким оно было. Ужин проходил в ничем не нарушаемом, гробовом молчании: разговор не клеился, ЛуХан был занят надзором за мной и отнюдь не тяготился возникшей тишиной, я же вовсе не горела желанием вступать в какую бы то ни было беседу, и даже СеХун оставил старания хоть немного сгладить накаленную, будто прошитую электричеством, атмосферу. Вяло, механично пережевывая кусок за куском, пресные и безвкусные как трава, я старалась целиком и полностью сосредоточиться на этом незамысловатом занятии, но непрошеные мысли уже вползали в мое сознание, заполоняли его, они, словно необъятный рой диких пчел, жужжали, гудели и вонзали в него отравленные жала. На краткое мгновение гнетущие, въедливые воспоминания перенесли меня в небольшое пекинское кафе, пестрое, яркое, залитое ослепительным светом послеполуденного солнца с разносившимся по всему помещению приятным острым запахом готовящейся еды. Я, заливисто смеясь, отбивалась от Ифаня, что, расставив передо мной на столе целую прорву самых разнообразных блюд, в шутку заставлял меня одну съесть все до последней крошки. Он, демонстративно медленно поедая ароматно пахнущие цзяоцзы*, утопающие в соевом соусе, посыпанные мелко нарезанным чесноком, дразнил меня и игриво пристращал тем, что скоро мне ничего не достанется. Я весело хохотала и, запустив палочки в миску с аппетитным даньданьмянь**, отвечала, будто он и так уже разъелся, что скоро лопнет… Слезы больно защекотали мне глаза. Перед глазами все расплывалось. Тогда эта незатейливая еда казалась мне самой вкусной и утонченной на свете. Но только потому что со мной был Ифань. Все, до чего он дотрагивался, о чем говорил, куда бы ни направлялся, чтобы ни делал, - все становилось для меня священным, словно он одним своим прикосновением даровал им божественное благословение. Даже если бы он принес мне труху опилок на блюде, я бы, не замешкавшись, съела бы их в несокрушимой уверенности, что в жизни не ела ничего вкуснее. Но образ обольстительно улыбающегося Ифаня вдруг пошел трещинами, распух, разлезся перед моим мысленным взором, исказился, принимая совершенно другое обличие: бездушного, кровожадного монстра, напавшего на меня, желавшего моей смерти… Руки мои затряслись, вилка выпала у меня из пальцев, звеняще стукнувшись о тарелку, и этот лязгающий звук привел меня в чувство, распылив страшный облик, как свет утра полудремотную завесу ночного кошмара. Но я знала, что это ненадолго, знала, совершенно точно знала, что мой ночной кошмар обязательно вернется ко мне, ведь он перестал быть таковым, он просто перешел черту, что разделяла сон и явь, и, неумолимо расползаясь, как плесень, захватывая все на своем пути, стал полновластным хозяином моей реальности. И я не могла теперь скрыться от него нигде. Лавина едких слез нестерпимо распирала меня изнутри, бушевала, грозилась с гулом выплеснуться наружу. С каждой секундой держать их в себе становилось все труднее, и я, развив рекордную скорость, почти не жуя, заглатывала вместе со слезами большие, неудобоваримые куски оставшейся еды, стремясь скорее расправиться с ней, чтобы больше ничто не смогло оберегать меня от позорного побега. Шаткое спокойствие, что я напустила на себя, трещало по швам, истончалось и в любую минуту готово было распасться, раскрошиться, как яичная скорлупа.
- Спасибо, было очень вкусно, - когда тарелки опустели, бесцветно, чуть слышно пробубнила я, едва ворочая языком. – Я… я бы хотела отдохнуть, - второпях выдала я пустую, слабую отговорку и просяще, едва ли не с мольбой воззрилась на ЛуХана, не смея встать без его на то одобрения. ЛуХан, по-прежнему храня молчание, сидел передо мной с непринужденным, небрежным видом, но я всем нутром чувствовала, что он напряженно и зорко наблюдал за мной, как хищник, замерший перед решающим прыжком. Приняв его безмолвие за согласие, я, воспользовавшись моментом, выскочила из столовой и бросилась в комнату, любезно выделенную мне на эту ночь в роскошном доме братьев О. Оставшись в одиночестве за глухо закрытой дверью, я, спотыкаясь, добежала до кровати, и, скуля, повалилась на нее как на сноп. Слезы уже брызнули в три ручья, и вся спальня с размазанными очертаниями заколыхалась, завертелась перед глазами. Голова у меня закружилась, и я, ослабев, торопливо уткнулась лицом в мягкую ласковую ткань покрывала и зажмурилась, в нетерпении ожидая, когда спасительная, дарующая избавление тьма беспамятства поглотит меня, отнесет в царство покоя и заберет на время все мои мысли и чувства.
Казалось, протекла вечность, пока я неподвижно лежала ничком на кровати, карауля своенравное, прихотливое забытье, что незримо реяло где-то надо мной, совсем рядом, но не желало снизойти, взять меня за руку и повести к невыносимо прекрасной немой пустоте, где не жили ни радость, ни скорбь. Убитая горем, я плашмя распростерлась на постели, уткнувшись носом в насквозь промокший от слез клочок ткани, комкая в кулаках одеяло, а визжащие мысли мои нескладно вихрились, крутились, росли, громоздко наслаивалась друг на друга, вскармливая, подпитывая боль в душе. В отчаянии я не хотела ни о чем думать, это было выше моих сил, но и заставить себя не думать я не могла. Что я буду делать завтра, когда выйду за ворота этого дома, этого укрытия? Что, что, что? – монотонно бухало у меня в голове это слово, вытягивая всю мою душу. А мрачная пучина, куда ушла моя жизнь, пучина будущего, в которую я с испугом вглядывалась, молчаливо стыла и, если и хранила в своих недрах желанные ответы, то была слишком безгласна, холодна и величава, чтобы раскрывать их.
Обжигающее льдом чувство одиночества, тоски и полнейшей растерянности душило меня в своих мертвых объятиях, по крупицам высасывая, выцеживая дыхание из всех мгновений моей жизни, когда я была счастлива. Сердце мое еще раз тревожно заныло, стеснилось в груди и, догорев, безжизненно погасло, обратившись в камень. И этот невыносимо тяжелый, сухой валун бился теперь во мне, бился ровно, размеренно, словно бесчувственная, равнодушная ко всему машина. Я почти слышала скрежет моей заскорузлой души, слышала, как она засыхает, огрубевает, отвердевает, неподатливая больше ни для каких светлых чувств. Я никогда более не смогу испытать ни радости, ни счастья, ни любви. И я безжизненно лежала в этой странной пустоте, где ничего не было и ничего уже не появится, в теплой, мягкой мгле, глядя куда-то в одну точку глазами за сжатыми веками, слушая собственное хриплое дыхание, перемежающегося с судорожными всхлипываниями, лежала и во мне все больше крепла вера, что ничего меня уже не ждет, я пролежу вот так, в потемках и бездонной, точно стеклянной тишине, не шелохнувшись, веки вечные. Яркий, золотистый свет, хлынув из ниоткуда, проник сквозь закрытые веки и ударил по глазам. С изумлением открыв глаза, я приподняла голову, точно свинцом налитую, обернулась к источнику света, и это простое движение заставило меня поморщиться от боли. В проеме распахнутой настежь двери я увидела темный силуэт СеХуна, подсвеченный сзади светом из коридора.
- СунХи-нуна, я стучался, но ты не открывала, - обеспокоенно начал он.
- Я подумал…
- СеХун, прошу, я хочу побыть одна, - затравленно прошептала я, опустив голову, чтобы он не заметил моего некрасивого, отекшего, со следами слез лица.
- Хорошо. Спокойной ночи, - СеХун закрыл дверь, отрезав меня от всего мира, и комната погрузилась в привычный для меня дремотно-сонный, меланхоличный полумрак. Медленно и устало, как старуха, я на одеревеневших ногах поднялась с кровати, потушила лампы, плотно задернула шторы и на ощупь доковыляла обратно до кровати. Дрожащими руками я стащила с себя шорты и в одной рубашке улеглась в постель. Мягкие простыни неприятно холодили мне кожу, и я, всей душой желая скорее согреться, повозилась немного, наглухо заворачиваясь в одеяло и натягивая его на нос. Сдвинувшись к самому краешку кровати, я лежала без сна, лежала на боку, согнувшись и поджав колени к груди, широко открытыми, еще мокрыми от слез, выплаканными глазами вперившись в непроглядную, густую темноту, что воцарилась в спальне. Было так тихо, что я волей-неволей затаила дыхание и напрягла слух, когда эту задумчивую, ясную тишину разрушил протяжный скрип за спиной. Кто-то вошел в комнату, и я чутко улавливала каждый шаг, пока их обладатель не пересек спальню и не приблизился к кровати, остановившись с другой ее стороны. Стараясь выровнять дыхание, я усиленно делала вид, что мирно сплю, и даже крепко сожмурила глаза, хотя незваный гость не мог видеть моего лица. Я уже сердцем чуяла, кто был этот ночной гость, и, когда он заговорил, нимало не пришла в удивление.
- Не притворяйся, Сю Ли, - чуть приглушенный голос ЛуХана звучал расслабленно, спокойно, мягко. - Я знаю, что ты не спишь.
Не став отмалчиваться и дальше, - ведь это теряло всякий смысл, ибо ЛуХан со своим волшебным хитрым умением предсказывать наперед каждый мой ход уже раскусил меня, да и выдворить его так же просто, как СеХуна, мне не удастся – я безнадежно прошепелявила, не высовывая носа из-под одеяла:
- Я хочу побыть одна.
- Тебе не станет легче, если будешь страдать в одиночестве, - благодушно-назидательно без дежурных насмешек заметил ЛуХан.
- Мне никогда уже не станет легче, - похоронным тоном страдальчески провозгласила я.
- Станет, Сю Ли, станет. Поверь мне, - убежденно, со знанием дела, будто по этой части собаку съел, с трепетной ласковой ноткой, что смягчало его твердую решимость, объявил он.
- Да ты-то откуда знаешь?! Почему я должна тебе верить? Ты же меня ненавидишь! – шепотом, рассерженно рявкнула я. Всполошившись, я взметнулась, выпростав руки из-под одеяла, и рывком села в кровати, рыская в сумраке комнате злющим взглядом. Его слова взбесили меня. Как все легко и просто у него было! Он направо и налево мог давать обещания, которые никогда не сбудутся. Послушать его, так мои никчемные мучения и яйца выеденного не стоят! Ну, конечно, мой злейший враг, что выпил из меня всю кровь, сейчас празднует победу, получает несомненное удовольствие от моих терзаний, он достиг своей цели: я сломлена, повержена, раздавлена!
- Ты, верно, рад, что все так случилось! Так радуйся, что же ты стоишь? Нечего меня жалеть! – разбушевавшись, свирепо и истерично голосила я, ослепленная кипучим, неизъяснимым гневом. Умом я понимала, что ЛуХан прав, а я опрометчиво говорила что-то не то, обидное и несправедливое, но, запылав от ярости, я, как одержимая, и не хотела быть справедливой, не попыталась заставить себя прекратить изливать желчь и срывать нерастраченную злобу на том, кто подвернулся мне под горячую руку. – И ты понятия не имеешь, что я пережила!
- Можешь считать меня кем угодно, но я не вижу поводов для радости. И да, ты права. Действительно, откуда такому как мне знать, что такое страдания? – с подчеркнутой серьезностью произнес ЛуХан деланно бесстрастным тоном, еще ярче оттенявшим ледяной гнев, что невидимо исходил от него жаркими вспышками и ощущался так же живо, как загустевший, разреженный, накачанный озоном, воздух перед грозой. Все мое возмущение растаяло, сменившись тревожным смятением, сплетенным с презрением к самой себе. Я содрогнулась, пристыженная мучительным осознанием, что позволила беспричинному неистовству взять надо мной вверх, но еще больше, что моя гордыня сыграла со мной злую шутку. Упиваясь жалостью к себе, я с некой извращенной хвастливостью возвысила себя до небес, ибо считала, что страданиям моим нет равных в этом мире. И я позабыла все, кроме своего «я». Я позабыла, что я – не единственная такая. Не единственная, кого гложут и не оставляют в покое нестерпимые душевные муки. Не единственная с разбитым сердцем на этой планете. Не единственная на свете, кто проливает самые горькие слезы.
- Прости, я… я не подумала, - захныкала я и вновь упала на постель лицом вниз. Мне было стыдно, стыдно за свою минутную непростительную слабость, за то, что я напрасно накричала на ЛуХана, после всего, что он для меня сегодня сделал, я отплатила ему такой черной неблагодарностью. И мне хотелось верить, что моими устами говорила неразумная злоба на весь мир униженной, ощетинившейся души, что побуждала не принимать ни утешения, ни сочувствия, а только нападать и обнажать клыки, а не я сама.
- Не стоит так терзать себя, Сю Ли, - матрас рядом со мной прогнулся, голос ЛуХана прозвучал совсем близко, успокаивающий, нежный, уже наполненный не яростью, а мягкой чуткостью, который вдруг чудным образом осушил все мои слезы; и я приподнялась на локтях, развернулась, силясь найти взглядом ЛуХана в этой кромешной тьме, но единственное, что я могла разобрать, были скупые линии его тела, будто обведенные простым карандашом.
– И вытри слезы, - в руки мне упала пухлая коробочка с бумажными платками.
Я вытащила один, промокнула мокрые от слез щеки, вдохнула полной грудью и почему-то почувствовала, что мне стало легче.
- Немного успокоилась, Сю Ли? А теперь давай поговорим о главном. Что все-таки произошло?
- ЛуХан, мне было так страшно! – слова вылетали так быстро и проворно, словно сами собой. Возвратившись мыслями к тем жутким событиям, и я задрожала как осиновый лист от холодного, липкого чувства панического ужаса. ЛуХан осторожно и как-то по-особенному ласково накрыл мою ладонь своей, которую я так сильно сжала в ответ, что впилась ногтями ему в кожу. А потом с напором затрещала, уже ничего не таясь и не скрывая. Я чувствовала, что он – один на всем белом свете, кто был способен мне помочь.
- Мне никогда в жизни не было так страшно! Ифань… он так изменился, просто взбесился, когда я сказала, что все знаю. Я никогда не видела его в таком состоянии. А потом он набросился на меня, и тряс, что мне казалось, я задохнусь, а потом он сбросил меня с лестницы…Омо, мне кажется, он хотел меня убить…
- Тварь! – ожесточенно зарычал ЛуХан, замолчал на мгновение, а после уже сдержанно продолжал, говоря веско, убедительно, неоспоримо: – Все позади, Сю Ли, больше ничего не бойся, с тобой эта история не повторится. Я этого не допущу.
Боль моя притупилась, взъерошенные чувства слегка улеглись, и душа моя благостно затихла, размякшая от чудесного, вызывающего душистую, уютную истому, ощущения безопасности, которая, как щит, с выписанными на нем обнадеживающими словами ЛуХана, укрыла меня от всего, что пугало и истязало. Пока я держалась за крепкие руки ЛуХана, любая беда была не так страшна.
- Это ведь не все? Не хочешь мне рассказать?
Подкупающее тепло его рук, нежные звуки его мягкого, текучего голоса, располагающая к откровениям темнота, за которой не стояло ничего, будто опьянив, сделали свое дело: развязали мне язык, смыли все грани дозволенного, стерли в порошок мою сдержанность, с которой я рассталась без сожаления. Лихое сумасбродство, помноженное на огромное желание выговориться и отвести душу, ударило мне в голову, и я не вытерпела:
- Я… я так его любила, и мне так больно сейчас, словно кто-то сжирает меня изнутри, - я лепетала суматошно, очень быстро, сумбурно, порой совершенно невразумительно, а наболевшее, освободившись, пробив плотину выдержки и уравновешенности, лилось из меня рекой. - Я же все для него делала, все! И я просто не знаю, что мне делать дальше, как я буду жить.
- Теперь ты понимаешь, как опасно делать центром вселенной другого человека? – вкрадчиво без толики осуждения осведомился ЛуХан. Я кивнула и, высморкавшись в платок, не замедлила снова пуститься напропалую:
- У меня никого нет, матери я даром не сдалась, - хлюпая носом, тоскливо сетовала я. - А отцу тоже… Мать вообще о нем не говорила. А когда я спрашивала, отвечала, что он – настолько недостойный человек, что не заслуживает и малейшего упоминания. Он не удосужился появится ни разу в моей жизни. Его вообще будто не существует, - меня понесло, и я, сорвав с тайника воспоминаний ржавый замок и выдав все свои секреты, запертые так давно, так глубоко в душе, вконец раскисла.
- Родителей не выбирают, - слова ЛуХана будто перечеркивала мрачно-горькая усмешка. – Иногда даже не знаешь, что лучше: видеть мать один раз в год или не видеть вообще.
Я раскрыла рот от невероятного удивления и тут же подумала, что ослышалась. Неужели ЛуХан – так же, как и я, нелюбимый ребенок своей матери? - Впрочем, не будем об этом, - прервав мои раздумья, распорядился ЛуХан. – Сегодня ты пережила страшное разочарование, но это пройдет, как и все в этой жизни. Я знаю, что ты не из тех, кто сдается. И может не сегодня и не завтра, но однажды ты будешь знать, куда идти.
Слова его, именно те самые верные слова, в которых я так отчаянно нуждалась, которые слепо искала и мечтала услышать, успокаивали и даровали уверенность. Излив душу и получив столь необходимую мне поддержку, я почувствовала, как неимоверное облегчение со слабыми отголосками радости затопило все мое существо, облегчение от того, что ноша на моих плечах стала не такой тяжелой.
- Засыпай, Сю Ли, сегодня довольно переживаний.
Я блаженно откинулась на подушки, только сейчас начиная четко осознавать, как затекло у меня все тело, какой разбитой и уставшей я была, как у меня ноюще болело даже то, что, по моему мнению, и болеть-то не должно было. Мне хотелось скорее уснуть беспробудным сном без сновидений, но кое-что еще, мешая его долгожданному наступлению, вклинилось в мои размышления, растормошило меня, складываясь в опасный вопрос, от которого меня разобрало любопытство, и я, будучи не в состоянии совладать с ним, без раздумий ринулась в омут с головой.
- А Лун Сяо Цинь была твоей… Ты любил ее? – боязливо, но напрямик спросила я, одновременно страшась и в глубине души надеясь на ответную откровенность.
- Да, любил, - ответил ЛуХан и строго добавил: - Но совсем не так, как ты думаешь.
- А…
- Спи, Сю Ли, тебе нужно отдохнуть и набраться сил, - мягко, но настойчиво перебил меня. Увязая в ленивой, тягучей слабости, я умолкла, не желая вступать в споры. Присутствие ЛуХана влияло на меня удивительным образом: приводило в волнение, но вместе с тем умиротворяло и несло утешение в моих горестях. И это было так странно, странно непостижимо: испытывать подобные чувства именно в руках ЛуХана – этого черствого, непредсказуемого насмешника, с которым нас связывали узы взаимной неприязни, пренебрежения и издевательств. Меня начинало клонить в сон, глаза слипались, и я привалилась к ЛуХану, с тайной отрадой вбирая слабый жар его тела, положив голову ему на плечо. Заплутавшись в сладкой полудреме, засыпая, сытая и пригретая, я праздно пропускала в своем усталом, подернутом дымкой сна сознании блуждающие вразброд мысли, но ухватилась за одну, заполыхавшую вдруг ярким светом. И ничуть не воспротивившись этому безотчетному, смелому порыву, что мог стоить мне ласковых объятий ЛуХана, в которых я нежилась, я дерзнула во второй раз высказать все, что рвалось из моей души.
- ЛуХан, - сделав над собой усилие, я старалась говорить, как можно отчетливее, но упрямый, скованный сонливостью, язык меня не слушался и заплетался. – А как твое имя? Китайское.
После напряженного, хмурого молчания, с каждой секундой которого я все больше жалела, что не прикусила вовремя язык, ЛуХан наконец отозвался глухим, низким шепотом:
- Лу Хань. Хань.
«Хань», - сонно, медленно повторила я то ли про себя, то ли вслух, словно скрупулезно, с нажимом, впечатывая его, чертила иероглифы мелом на доске. Меня совсем разморило, и я, словно бы отделившись от своего изнуренного тела, воспарила высоко-высоко. И проваливаясь в надзвездную вышину, я летела в объятия желанной, темной безмятежности под напевное звучание этого красивого китайского имени.
Комментарий к Глава 23
* блюдо китайской кухни, из теста с начинкой из мяса (чаще всего — свиного фарша) и овощей (чаще всего — капусты), реже только из мяса.
** острая лапша по-сычуаньски.