~22~
Заходясь в неудержимом отчаянном крике, я чувствовала, как сильные руки неумолимо, словно стальные тиски, сжимают меня все туже и туже, несгибаемо заключая в горячий, тесный плен, из которого у меня не было ни единого шанса выбраться. Из последних сил, которые стремительно покидали меня, я с пронзительным воем извивалась, брыкалась, оборонялась, как могла, буйно молотя кулаками того, кто хотел убить меня. Глаза мои, заслепленные слезами, будто сгорали. Давящие медвежьи объятья, в которые я была захвачена, сграбастана, крепчали, лишая меня всякой возможности двигаться, а потом я сквозь звонкое гудение в ушах услышала свое имя, беспрестанно повторяемое. Свое китайское имя, звучание которого отрезвило меня, подействовав как ушат холодной воды. Обомлев, я несколько раз моргнула, доверяясь своему возвратившему зрению, чтобы ощутить, как мир вокруг меня приобретает четкие очертания, и различить в чертах державшего меня парня черты лица… ЛуХана. Я обмерла, как громом пораженная, не веря собственным глазам и ушам.
- Сю Ли! Сю Ли! Приди в себя!– он обхватил мое лицо своими теплыми ладонями, взволнованно ловя мой взгляд.
- ЛуХан…, - облегченно выдохнула я. Никогда еще в жизни не радовалась я так ни одному человеку. Я разжала кулаки на мгновение, чтобы тут же вцепиться скрюченными пальцами в рукава его куртки. Отставшие было страхи прытко нагоняли меня, кромсая мою радость, и я бешено заозиралась по сторонам, ища преследующего меня Ифаня, но натыкалась взглядом лишь на свет фар, несуразное скопление машин и людей и все больше убеждалась, что выскочила прямо на трассу и едва не попала под колеса какого-то автомобиля. Его хозяин, мужчина средних лет, одной рукой придерживая дверцу своего внушительного железного монстра, а бурно жестикулируя, с багровым лицом о чем-то гневно распинался. Не распознав ни слова из его осуждающей тирады, я снова до боли в шее завертела головой, свято веря, что Ифань затаился где-то поблизости и только ждет подходящего момента, чтобы напасть на меня.
- ЛуХан… он…нужно…бежать…, - хныча, сбивчиво и бессвязно бормотала я путаную неразбериху. Я хваталась за ЛуХана как умирающая.
- Сю Ли, успокойся, - мягко и в то же время твердо произнес он, вновь касаясь меня и с властной уверенностью поворачивая мое лицо к себе. – Что он тебе сделал?
- Он… он…, - горло мое болезненно сжималось, а язык словно прилип к гортани, стоило мне вернуться мыслями к озверевшему Ифаню, и я, залившись слезами, почти захлебываясь в этой влажной соли, не смогла ничего вымолвить.
- Может, вы наконец уйдете с дороги, молодые люди? – сквозь рыдания услышала я раздраженный голос, вероятно, принадлежащий тому вспыльчивому водителю.
- Спасатель, уведи свою девушку!
- Простите, ачжосси, - ЛуХан бесстрастно, по-военному лаконично склонил голову, а затем, обняв меня, помог перейти на тротуар и подвел к черной, как уголь, машине, знакомой мне по поездке из того злополучного бара.
- Посиди пока здесь, - ЛуХан открыл дверцу и плавно подтолкнул меня с вполне определенным неуклончивым намерением усадить внутрь. В его словах мне почудились одновременно и рассудительный расчет, и такая полыхающая, воинственная, роковая решимость, близкая к безумству, что я, не уступив, взбудораженная мыслями о его пугающих замыслах, в испуганном замешательстве судорожно схватила его за руку.
- А ты куда?
ЛуХан посмотрел на наши переплетенные пальцы, перевел на меня пристальный взгляд и заговорил призрачно спокойным тоном, за которым сурово вздымалась огненная, неугасаемая ярость и угроза:
- Разберусь с этой сволочью, куда же еще?
- Нет! Не ходи к нему! – торопливо вскрикнула я, сильнее стиснув его руку.- Не оставляй меня! Увези меня отсюда! Пожалуйста, ЛуХан! – умоляюще затараторила я, клацая зубами от озноба, который резким холодом пробирал меня до костей. ЛуХан сдержанно кивнул и аккуратно высвободил свою ладонь из моей болезненно-одержимой хватки.
- Да ты вся дрожишь, - он быстрым движением стянул с себя куртку и накинул мне на плечи, укрыв меня и ненадолго задержав на них свои руки. Я стояла как истукан в каком-то туманистом, отнимающем волю оцепенении и неподвижно глядела на него во все глаза. А после совершенно послушно, без пререканий позволила ЛуХану посадить себя в машину. Хлопком дверцы оградив меня от всего враждебного мира, вдруг ополчившегося на меня, он быстро обошел корпус автомобиля и занял место водителя. Рывком повернув ключи зажигания и оживив мотор, ЛуХан гладко вырулил на дорогу, объехал грузовик и, пристроившись в средний ряд, разогнался в полную силу. Прислушиваясь к мягкому движению машины, уносившей меня от моего тяжелого, наполненного жизнью и оттого более мучительного, кошмара, я наконец смогла перевести дух, начиная осознавать, что оставила Ифаня позади, стала для него недосягаемой. Но эта мысль не принесла моей вымотанной, иссушенной и всполошенной душе успокоение. Что-то с треском ломалось во мне, но что именно, постичь я не сумела. Как во сне я сидела, согбенная своим душевным недугом, уставившись в одну точку рассеянным взглядом, не зная, как сладить с хаотичным сумбуром мыслей и чувств. Они спутывались, переплетались, сталкивались, звучали бессмысленной разноголосицей. И было их так много, что мне казалось, я сама, задавленная ими, попросту исчезла, упав в пустоту.
- Что случилось, Сю Ли? – слова ЛуХана вернули меня к действительности, и в зеркале я перехватила его вопросительный, пышущий огнем, взгляд.
- Не… не спрашивай меня, пожалуйста, - неразборчиво, очень тихо пролопотала я, утирая с лица испарину и жидкие соли слез, боясь, что, если скажу хоть слово о пережитом ужасе, не удержу в и без того некрепкой узде рвущиеся наружу рыдания. Да и что я могла сказать? Что человек, которого я любила, пытался убить меня? Что он, за одну секунду перевоплотившись из ангела в демона, обратил мою жизнь в сущий ад? Съежившись, я низко опустила голову, почти уткнувшись носом в колени, и прижала обе ладони ко рту, заглушая надрывные стенания и пытаясь мысленно сжечь, раскрошить, искоренить то чудовищное, перевернувшее в моем сознании все.
- Хорошо. Скажи только, он не навредил тебе, Сю Ли? – неспокойный голос ЛуХана доносился до меня будто издалека.
- Нет… кажется, нет, - режущая боль отдавалась во всем моем теле, особенно сильно ныли колени и правая рука, словно их расцарапали длинными острыми когтями, мне казалось, будто в грудь будто воткнулись сотни тупых иголок, а в горло забились клочки плотной, колючей шерсти. Голова, налитая муторной тяжестью, раскалывалась. Но вся эта физическая боль была булавочным уколом по сравнению с тем, что испытывала моя душа, любая царапина на теле ничуть не соизмерялась с той глубокой, кровоточащей раной на сердце, которая не заживет уже никогда. Моя жизнь никогда не станет прежней. Только не после того, как мои небеса, единственное, что могло дать мне ощущение несокрушимости этого мира, загорелись и невозвратимо рухнули. И я, сорвавшись, падала в черную, как безлунная ночь, беспроглядную пропасть и, с леденящим душу, ужасом понимала, что никогда не приземлюсь, потому что пропасть не имеет дна. До самой смерти я буду помнить изменившееся до неузнаваемости лицо Ифаня, его темную фигуру, непримиримо надвигавшуюся на меня, я буду помнить, как велик смертельный страх, такой страх, какого я прежде не ведала, и страшные, живые муки при осмыслении всей огромной нещадности, внезапно захватившей всю мою жизнь: Ифань, которого я считала своим самым близким человеком на этой планете, кому я безоговорочно верила и доверялась сама, стал тем, кого я не понимала и до смерти боялась… Я остро ощущала, что замерзла и вся продрогла, будто на морозе. Кулаками придерживая полы просторной куртки, я запахнулась в нее и, втянув голову в плечи, зябко куталась в эту мягкую кожу, впитывая приятное тепло ЛуХана, которое она до сих пор хранила. Я всей душой жалела, что нельзя свернуться калачиком, забраться в нее полностью, раствориться, ничего не знать и не чувствовать. В голове моей мелькнула тревожная мысль, и я едва не задохнулась от внутренней дрожи и чувства липкого, холодящего кровь испуга: кто знает, что бы со мной сталось, если бы не ЛуХан, исключительно вовремя подоспевший…
- А ты… как ты оказался здесь? – неуемно брякнула я, не успев толком обдумать зарождавшиеся сомнения. После недолгого молчания, в течение которого ЛуХан безотрывно следил за дорогой, он нехотя, несколько суховато признался:
- Я приглядывал за тобой. И как вижу, не зря.
- Ты знал, что так случится? - охнула я от осенившей меня разгадки.
- Догадывался, - по-деловому коротко бросил ЛуХан. - Я знал, что не стоило отпускать тебя одну к нему, - заключил он строгим, не терпящим возражений тоном с замкнутым выражением лица, пресекая любые попытки к дальнейшим расспросам. Смущенной душой я чуяла какое-то тяжкое, хмурое сожаление или даже вину, что незримой тенью легло на его чело, чуяла, что ЛуХан говорил недомолвками и о чем-то старательно умалчивал. Но я была и без того сбита с толку, слишком обессилена, угнетена и измучена душевно, чтобы вдаваться в подробности и думать еще и об этом. Снова я решилась нарушить молчание лишь в самом конце нашего путешествия, когда увидела, куда именно ЛуХан привез меня. Почти ползком, еле волоча ноги, я выбралась из машины и подавленно всматривалась теперь в благородный массив дома, белеющий чуть в отдалении и надменно возносившийся вверх своими неприступными, как у крепости, стенами.
- Не нужно было привозить меня сюда, - удрученно потупила я взгляд при приближении ЛуХана.
- А куда же? Вряд ли ты сейчас хочешь вернуться в общежитие. Там небезопасно, - авторитетно изрек он, как и всегда, точно зная, что говорить. Его способность здраво оценивать ситуацию не изменила ему и в этот раз. Равно как и другое, поразительное хваткое умение видеть меня насквозь. Он будто считывал все мои безгласные мысли до единой, как текст открытой книги, еще до того, как я сама успевала уяснить их значение. Я только сейчас начала всерьез задумываться, а куда бы я подалась, не будь рядом со мной ЛуХана, ведь путь в общежитие мне заказан.
- Но… в твоем доме…, - я проглотила все слова от растерянности и застенчивости, когда поймала на себе его властный, жалящий взор.
- И чем плох мой дом? – холодно осведомился ЛуХан. Этого оказалось достаточно, чтобы мгновенно приструнить меня. Вспыхнув от жаркого смущения, я поджала губы, неловко отмалчиваясь и не находя нужных слов. - Не упрямься, Сю Ли. Я уже все решил, - оповестил он меня невозмутимо, с исполненным достоинства осознанием собственной власти, сопротивляться которой было бесполезно и глупо, и против которой любой мой бунт оборачивался сокрушительным разгромом и разбивался вдребезги, как маленькая лодочка о высокие прибрежные скалы. Чувствуя себя слабой и изможденной для напрасных препирательств с ЛуХаном, я покорно признала свое поражение и, подходя вместе с ним к дому, ощущала лишь благостное облегчение, к которому не примешивалось ни одной капли недовольного раздражения, скорби или расстройства. И я хорошо понимала, что, а вернее кто, был тому причиной. ЛуХан. Пока он находился рядом, меня обволакивало, касаясь тонко и нежно, словно любимое теплое одеяло, волшебное чувство безопасности и защищенности: я поверила, что могу опереться на его сильное, мужское плечо, надежно спрятаться за его спину и, ничего не боясь, переждать самую страшную грозу на свете.
- СунХи, на тебе лица нет!– сошедший со ступенек в холле СеХун в недоумении и испуге уставился на меня. - Омо, что произошло?
- Тебе необязательно знать, братец, - сказал, как отрезал ЛуХан, в резкой и нелюбезной манере отметая все добрые намерения брата, и потянул меня наверх. Но немедленно пойти за ним мне помешало лицо уязвленного СеХуна, явно тяжело переживавшего такое грубо-пренебрежительное отношение. Я остановилась и постаралась выдавить из себя благодарную улыбку, чтобы ободрить и успокоить его. Мне хотелось сказать что-нибудь утешительное, но ЛуХан, не колеблясь, уже уверенно тащил меня на второй этаж. Уступчиво следуя за ним по пятам, я могла лишь недоумевать, почему он так жесток со своим младшим братом.
В конце широкого, пустынного коридора, уходившего от верхней площадки лестницы, ЛуХан распахнул передо мной дверь в комнату. Это была элегантная спальня в мягких бежевых и лимонно-желтых тонах, чистая, богато убранная, но безликая и необжитая, как офис – очевидно, одна из гостевых комнат.
- Располагайся, - повелительно произнес ЛуХан, делая умеренный приглашающий жест. - Ванная там. Сейчас принесу тебе чистую одежду, - и он, тихо затворив за собой дверь, оставил меня одну в центре огромной спальни. Огромное окно во всю стену открывало вид на сад с пушистыми кронами деревьев, окутанный мраком. Я задержалась у кровати с четырьмя столбиками по краям и нагромождением кружевных подушек всех форм и размеров. На покрывале, застеленном с безукоризненной опрятностью, не виднелось даже намека на складки или морщинки. Разглядывая его в странном, тупом одеревенении, я молча внимала чувствам беспросветной потерянности и одиночества, вновь неслышно подступившим ко мне. Тщетно приложив все силы, чтобы не сдаться, перебороть эти сердечные терзания, я медленно и устало проковыляла в ванную, с трудом переставляя ноги. Из зеркала над раковиной на меня боязливо глянула забитая, пришибленная девушка. Ее зареванное лицо, все в пятнах размазанной косметики и подсохшей грязи, будто отекшее, ярко-красное стало совсем некрасивым. Нос раздулся, губы растрескались, веки угрожающе припухли, превращая воспаленные глаза в маленькие, почти незаметные щелочки. Волосы, словно никогда не знавшие расчески, были всклокочены и растрепаны, припудренные толстым слоем все той же грязи. Мне почти не верилось, что это я. Хлюпая носом, я отвернулась от этого неприглядного зрелища и принялась заторможенно, как сонная муха, нерасторопно раздеваться. Если юбка, хоть и изрядно испачканная и помятая, имела весьма сносный вид, то блузка была безнадежно испорчена: на самом видном месте рассеченную ткань безобразной бахромой украшали порванные нитки, и теперь годилась она лишь на тряпки. Впрочем, я сама выглядела не лучше: разбитые колени, темные пятна на плечах, многочисленные кровоподтеки. Пальцы у меня сводило судорогой, и все тело ломило от какой-то глухой, неотчетливой боли, то ли нарастающей, то ли затихающей. Настырно доказывая себе, что горячий душ непременно поможет мне, я ступила в уголок душевой кабины, сомкнула за собой легко скользящие дверцы и включила воду. Бойко хлестнув, теплые упругие струи приятно закололи мою кожу, и я, словно раскиснув от их напора, вновь дала волю громким слезам, от которых с неимоверной натугой едва удерживалась в машине ЛуХана. Разом ослабев, чувствуя, как подгибаются ноги, я привалилась к полупрозрачной стене кабины. Я оплакивала свое легковерие и наивность, свою разрушенную жизнь и свое исколотое болью, окровавленное сердце, натужное, пульсирующее биение которого не несло мне ничего, кроме страданий. Единственный человек, с которым я мечтала разделить свою судьбу, которого любила, обожала, боготворила, все это время лишь пускал мне пыль в глаза, умело скрывал в себе кровожадного монстра, которого он сегодня выпустил наружу, чтобы так жестоко обойтись со мной. Чтобы убить меня, как и несчастную Лун Сяо Цинь. Что же он за чудовище, раз мог хладнокровно предать смерти беременную женщину и своего ребенка? А я… я посмела влюбиться в него. И не просто влюбиться, а полюбить без памяти такой всепоглощающей, самозабвенной любовью, что не дозволяла мне видеть ничего, кроме его красоты и божественного ореола, и эта безрассудная страсть побуждала меня без колебаний всегда идти напролом и защищать его. Но этими благими намерениями я собственноручно вымостила себе дорогу в ад: я спасла убийцу. Гулким эхом раздавались у меня в голове слова ЧонИна, ставшие вдруг пугающе правдивым пророчеством: «Пусть на твоей совести, СунХи, остается то, что ты помогла настоящему виновнику избежать наказания». Для меня эти слова, приобретя еще более ужасный смысл, звучали горьким упреком за мою кошмарную, непоправимую ошибку, от невыносимого осознания которой мне хотелось бежать куда глаза глядят. Негодование, отчаяние и чувство обездоленности точили мою душу, когтя ее, словно стая хищных зверей. Но гнетущие мысли и не собирались исчезать. Подумать только, ради этого человека я позорно унижалась перед адвокатом Кан и согласилась пойти на ненавистную сделку! Ради него я каждый день принуждала себя учиться делу, к которому у меня не лежала душа. Ради него я отказалась от всего. Ради него я готова была пожертвовать еще большим и бороться с ЛуХаном и со всем миром до самого конца. Омо! Со дня нашей встречи я купалась в твердой уверенности, что иллюзии кончились и я больше не живу не своей жизнью. Если бы я только знала, как безжалостно и ужасно я ошибалась! На самом же деле я всю свою сознательную жизнь бегала по кругу, а в случае с Ифанем просто поменяла одну иллюзию на другую. И теперь, когда пришел час расплаты за мою слепоту, у меня не осталось ничего, кроме сырого праха от моих уничтоженных мечтаний. Пришло запоздалое прозрение, и я старалась освоиться с внезапной мыслью, такой ясной и неоспоримой, свыкнуться с причиной, благодаря которой я упорно сопротивлялась и никак не желала открывать глаза на шокирующую правду. Это был страх. Самый настоящий страх столкнуться лицом к лицу с истиной и признать, что ничего ровным счетом не изменилось, и я все еще витаю в облаках, все еще питаю бесплодные иллюзии. А по пятам за этим тяжким пониманием подкралось и презрение за силы, растраченные понапрасну на ничтожный фантом. Расшатанные нервы мои дрожали, готовые с минуты на минуту полопаться, как туго натянутая тетива, и я заплакала навзрыд, еще горше, по своей жалкой, дырявой жизни. Все мое существование крутилось вокруг Кевина, было отдано и полностью принадлежало ему на веки вечные. Каждая моя частица, все, что я делала, за что сражалась и чего добивалась - все принадлежало ему. А теперь, когда не стало фальшивого солнца моего мира, я, бездыханная, почти погибшая, потерявшаяся в его тусклых, мертвых обломках, совершенно не знала, что мне делать, как жить дальше. Корчась от раздиравшей меня боли, я, путаясь в собственных ощущениях, дошла до жуткой мысли, что я, должно быть, все это заслужила. Заслужила праведную кару за свои согрешения. Несмотря на всю свою внешнюю благопристойность, я вовсе не была совершенством или воплощением всех добродетелей. Меня вряд ли можно было назвать даже просто хорошей. Я, бесчестная обманщица и лгунишка, только и делала, что притворялась и исходила злобой: в открытую недолюбливала ДжуХён, общаясь с ней с редкостным пренебрежением и сознанием своего превосходства, не сочла нужным выкроить даже минутки своего времени, чтобы уделить ее БоХён и помочь ей разобраться с проблемами, я нарочно очернила ЧонИна, заботясь лишь о своем благополучии, я лгала, изворачивалась, поступала подло и мерзко, хуже некуда, дошла до крайности, встав между ДжуХён и Ифанем, и даже строила мстительные козни в отношении ЛуХана. Эти стыдливые воспоминания обступали меня со всех сторон, гадко хихикали и глумились надо мной, подливая кипящее масло в адово пламя моих мучений. И я впервые в жизни в полной мере поняла тех людей, которые отчаянно молят о забвении. Если бы только я могла с корнями вырвать из себя память, а вместе с ней и это всепожирающее, тошнотворное, темное ощущение, сковавшее и отравляющее мою душу! Кое-как вынудив себя опомниться и заняться делом, я, продолжая умываться слезами, взяла в руки какое-то мыло и попыталась отчиститься от грязи и пыли. Намылившись с ловкостью медведя, я чувствовала, как воздушная пена легонько пощипывала ранки на коленях. Безутешные рыдания мои начали исподволь стихать. Но, когда скользкий, намокший брусочек выпал у меня из рук, с булькающим звуком шмякнувшись на керамический пол кабины, и у меня не получилось с первого раза ухватить его мокрыми пальцами, я, отдаваясь новому приступу истерики, заревела ревмя от собственной неуклюжести и полнейшей неприспособленности. Было крайне глупо и неразумно расстраиваться из-за такой чепухи, но заставить себя перестать причитать я не могла, рыдая в голос еще и от отчаяния на свою несусветную глупость и безволие. Раздавшийся вдруг жесткий, отрывистый скрежет побудил меня замолкнуть. Поток воды из душа резко иссяк, и откуда-то потянуло прохладным воздухом, который своим бесцеремонным касанием заставил меня знобко поежиться. Я вздрогнула и обернулась было, но чувство прохлады исчезло так стремительно, словно его и не было, а я как-то неожиданно обнаружила себя укутанной в большое махровое полотенце, в горячих, крепких руках ЛуХана.
- Как ты…? – обескуражено промямлила я, начиная со всей ясностью осознавать, что он только что видел меня совершенно голой. Я живо чувствовала, что лицо мое раскраснелось еще больше от палящего смущения, под пыткой которого я не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой. В отличие от меня ЛуХан держал себя независимо и абсолютно невозмутимо, не тронутый даже малым уколом смятения или неловкости, которые снедали меня всю целиком. Мне оставалось лишь позавидовать такому редкостному хладнокровию. Он был холодно внимателен ко мне, сдержанно и слегка отчужденно, так, словно мы сидели в разных углах большой комнаты, пили чай и вели пустой, светский разговор о погоде. С лицом безмятежнее и невиннее, чем у спящего младенца, он бережно, заботливо и исправно, будто делал это каждый день, вытирал меня как маленького ребенка, промокая влагу на моих плечах и руках свободным концом огромного полотенца, а я застыла как соляной столб, будучи в его руках безвольной, размякшей массой, из которой он мог вылепить все, что заблагорассудится.
- Ты не заперла дверь, - уравновешенно объяснил мне ЛуХан, отзываясь на мой незавершенный вопрос. Я содрогнулась, и твердый комок, стоявший у меня в горле, в сотый раз за этот день разорвался и уступил место слезам. Можно ли быть настолько слабоумной, чтобы забыть сделать элементарное? Вновь ударившись в слезы, я чувствовала себя до невозможности паршиво, полной дурой, настоящей мягкотелой плаксой, которую довести до слез – раз плюнуть. Меня не смогло остановить даже присутствие ЛуХана, я была до того несчастна, что мне уже было безразлично – он увидит все мои слабости и унижения, ну и пусть.
- Ну что такое, Сю Ли? – его мягкий, тягучий голос звучал в моих ушах ровно и чуточку нежно, и не было в нем никакой его обыденной издевки. – Скажи мне, ты ведь ничего не хотела с собой сделать?
Я с беспомощным пылом замотала головой из стороны в сторону, отрицая его предположения. На что он одобрительно кивнул, внимательно глядя на меня своими темными глазами. ЛуХан был такой уверенный в себе, такой спокойный, излучающий удивительную, бодрящую силу человека, на которого можно положиться в любой ситуации, что я возле него непроизвольно почувствовала себя неприкосновенной. Его руки утешающе покоились на моей спине, прикрытой полотенцем, а легкая улыбка в уголках его рта дарила мне надежду на скорейшее умиротворение и утоление всех моих печалей. Все остальное вдруг стало мне нипочем, и в страстном порыве получить еще больше я всем телом прижалась к ЛуХану, как к единственному, кто мог спасти меня в этом сошедшем с ума, опрокинувшемся мире, едва ли помня, что меня отделяет от него лишь ворсистое полотно банного полотенца, эта хилая препона, которая держалась на мне так непрочно. Я сминала в кулаках ткань его рубашки, тихо изливая ему на плечо свое неистощимое горе, мои душевные потрясения, сердечные муки, мыслимые и немыслимые метания. ЛуХан без лишних слов невесомо поглаживал меня по спине, терпеливо и деликатно позволяя наплакаться вволю, и я принимала его безмолвные утешения с такой же молчаливой благодарностью. Сколько мы простояли в этой уютной, ласковой тишине, в теплых парах от горячей воды, клубившихся в ванной комнате, в объятиях друг друга, я не знала. Как и не знала, когда и как началось что-то неисповедимое. Убаюканная и обогретая, я присмирела и от мягкого тепла, идущего от ЛуХана, совсем разомлела. Дух горестей и холода рассеялся перед исходившей от него жаркой жизненной силой. На сердце у меня полегчало, словно ЛуХан был способен навсегда снять с него мрачную, свинцовую тяжесть. Я очнулась еще и от того, что его руки, доселе прикасающиеся ко мне так целомудренно, стиснули меня сильнее, крепче, живее, и я начисто перестала понимать, кто и кого из нас прижимал к себе: я – его, или же он – меня. Оторвав голову от его плеча, я, собираясь с мыслями, чтобы что-то сказать, вскинула на ЛуХана глаза, но слова не шли у меня с языка. Его лицо преобразилось и светилось таким исступленным внутренним огнем, что у меня перехватило дыхание, а сердце мое, пропустив один удар, забилось с безумной мятежностью. Горящий, сиявший как жар, взгляд ЛуХана лишил меня воли, изгнал все мысли из моей головы, кроме одной, что не отпускала меня, не разрешала забыть о том, кто именно находился сейчас рядом со мной. Я всем своим существом чувствовала, как напряжены его мышцы, как участилось, отяжелело его дыхание. Чувствовала, как словно бы в ответ меня захлестывает прилив немой слабости и бессилия, и от этого еще острее ощущала, что руки ЛуХана были так сильны и успокаивающе надежны. Покрываясь густым жгучим румянцем, я не могла отвести от него глаз, приоткрыв рот, смутно понимая, что наши губы вот-вот соприкоснутся. Разволновавшись, я даже не предприняла ни единой попытки отвернуться, пока раскаленный вихрь неведомых, странно томительных, вновь разбуженных чувств закручивался во мне все плотнее, стирая бледные границы реальности, затуманивая все мои мысли, поглощая всю мою суть. И в этом нагретом, хмельном, одурманивающем полусне резким лучом вспыхивала, кажется, единственная отчетливая и непреложная мысль: только бы ЛуХан никогда не отпускал меня!