~20~
- Смотрю, тебя так и тянет в мою спальню, Сю Ли, - коварно промурлыкал ЛуХан, сияя вызывающе-озорной улыбкой. Я напряглась, покраснев до корней волос и сгорая от стыда: этот пикантный, скользкий намек был до неприличия прозрачен. Силясь принять совершенно непринужденный вид, я хохотнула, будто услышала милую безобидную шутку, но смех вышел нервным и искусственным.
- Не льсти себе, - я всей душой надеялась, что держусь в достаточной степени беззаботно и чуточку отчужденно. - Ты мне не интересен.
- Я заметил, - его голос напоминал мне плавное довольнейшее урчание избалованного, разжиревшего кота, которому преподнесли очередное лакомство.
- Особенно когда ты так и раздевала меня глазами.
Беспорядочно и судорожно заметавшись взглядом, я зарделась пуще прежнего, объятая трепетом, готовая сей же час провалиться сквозь землю: укол был мастерски сделан точно в самое чувствительное место. ЛуХан, как и всегда, прекрасно знал, куда бить. А я, как и всегда, не могла придумать стоящий ответ. Чем я могла парировать нещадную правду, лихо подмеченную ЛуХаном?
- Я…я…э-э-э…я только, - в полном смятении мямлила я, пытаясь нащупать почву под ногами.
– Я просто недоумевала…э-э-э…как…и…И вообще, - завиляла я, стремясь переложить всю ответственность на ЛуХана и тем самым отвести от себя любые поползновения, потому как все мои ничтожные, блеклые оправдания не выдержали бы никакой критики, раздавленные убийственными доводами ЛуХана.
– Это было лишнее. Ты и так был раздет. Вот ты-то зачем это сделал? Думал, я голову потеряю, так что ли? – я притворно ехидно фыркнула.
- Ты была близка к этому, - ощерил зубы в широкой ухмылке разоблачитель.
- Ну хватит! – подорвалась я, вспылив оттого, что уличена, поймана за руку на месте преступления. – Я не желаю выслушивать весь этот бред! Ты что, мнишь себя настолько неотразимым, что стоит тебе снять рубашку и я тут же упаду в твои объятия? Что я забуду все, что ты сделал мне и Кевину? Так вот, не будет этого никогда!
- Ты бросаешь мне вызов, Сю Ли? – его голос понизился до пронзительного ироничного шепота. –Хочешь – докажу тебе обратное.
На миг я онемела и, чувствуя, как у меня предательски слабеют ноги, воткнула ногти в мягкую кожу сумки, словно она могла стать мне надежной опорой.
- Не стоит попросту тратить время, - подражая его манере, постаралась я произнести небрежным тоном, собрав всю волю в кулак. – Если до тебя туго доходит, я повторю: ты мне не интересен.
Молясь, чтобы трясущиеся ноги не подкосились, я стремительно приблизилась с откровенным, недвусмысленным намерением уйти, но ЛуХан, ухватившись рукой за косяк, лишил меня возможности без помех покинуть его комнату. С моим ростом я могла бы легко преодолеть эту живую преграду, чуть наклонившись и юркнув под нее, но я опасалась, что в таком положении окажусь еще более уязвимой и беззащитной перед ЛуХаном.
- Дай пройти, - сдержанно-неприязненно процедила я.
Нагло пропустив мои слова мимо ушей, ЛуХан и не подумал изменить позу или перестать прожигать меня своим гипнотизирующим взглядом. В его потемневших глазах мне виделось что-то хищное.
- Странная у тебя тактика. Для той, что пришла сюда за другим, ты ведешь себя не слишком правильно.
- За чем, другим? – я не могла взять в толк, что он замыслил.
- Мне лучше спросить об этом тебя. Но я вижу, ты действительно готова на все ради своего разлюбезного Кевина, - презрительно улыбнулся ЛуХан.
Я едва не подпрыгнула на месте, как ошпаренная, когда сообразила, что имел ввиду ЛуХан. Неужели он посчитал меня безмозглой дурой, продажной девкой, которая явилась сюда, чтобы лечь под него ради Кевина и подкупить его самым низким, гадким способом?!Я, еле переводя дыхание, глотала мучительные слезы оскорбления, грубого оскорбления, пусть и не слишком явно, но брошенного мне в лицо. Я со злорадным удовольствием была не прочь расцарапать в кровь его нахально ухмыляющуюся физиономию.
- Я никогда не пойду на такое! Тем более с тобой! Никогда! – завизжала я во всю мощь своих легких, дрожа с головы до ног от гнева и мерзкого унижения.
- А если я пообещаю, что после твой Кевин получит амнистию? Что ты на это скажешь? – с первого взгляда ЛуХан казался серьезно настроенным и поглощенным интересом к собственному вопросу, но я уловила надменно-пренебрежительную усмешку в уголках его рта.
- Ты же врешь, - пробормотала я, словно облитая холодной водой. Десятки сбивчивых, разношерстных мыслей проносились у меня в голове, но отдаться во власть беспокойных раздумий мне не позволил ЛуХан.
- Разумеется, - черство отчеканил он, а после вновь стал колючим как еж: – Стоило бы, наверно, посмотреть, как далеко ты зайдешь. Но это слишком мелко. И да, радуйся, что ты меня не волнуешь, а иначе сама знаешь, чем бы все закончилось.
Он разговаривал со мной в таком оскорбительном тоне, будто и за человека-то меня не считал! Он был абсолютно уверен, что я согласилась бы на все его грязные условия, сломалась на первой же минуте, если бы он слегка усилил натиск. Но, как девушка, я не представляла для него интереса, и он не преминул мне об этом едко напомнить. А потом он наивысшим унижением низвел меня до самого дна, не желая марать руки о такую, как я, всем своим выспренным видом демонстрируя, что это ниже его достоинства. Дикая ярость, раздуваемая растоптанной женской гордостью и больно уеденным самолюбием, запылала во мне неистово бушующим огнем, иссушая спасительные потоки обдуманных решений. Остатки благоразумия умоляюще воззвали к моей невозмутимости, но я осталась глуха к увещевающему голосу разума. И, плывя по течению своей злости, я с размаху что есть силы ударила ЛуХана по лицу, вкладывая в этот удар все, что накипело в моей душе. Хлесткий звук пощечины, распоровший тишину комнаты, отрезвил меня, и все мое исступление резко затухло, сошло на нет, рассеялось как дым. А на смену ему пришел ледяной озноб тревоги и страха оттого, что на лице ЛуХана вместе с красным пятном, украсившим его щеку, проступало выражение необузданной ярости, которое свело к нулю закравшееся в душу удовлетворение от моего быстро вымещенного гнева. Чудовищность последствий всего того, что я только что натворила, вдруг во всей своей наготе открылась моему взору, и бешеный испуг, ею вызванный, чудесным образом придал мне сил и какой-то безысходной решимости. Краем глаза я заметила, что ЛуХан от моего удара почти не шелохнулся, но руку, как бы то ни было, отнял от косяка, освобождая мне путь на волю. Спешно изготовившись к стремительному забегу, я сорвалась с места и пулей полетела к выходу. То ли меня выручил эффект неожиданности, то ли просто удача соизволила улыбнуться мне сегодня, но я совершенно беспрепятственно прошмыгнула мимо ЛуХана, чуть толкнув его плечом, вынырнула в коридор, как угорелая подбежала к лестнице, переворачиваясь через голову, скатилась по гладким ступеням, едва не поскользнувшись, и внизу свалилась прямо в руки СеХуну. Он без колебаний, будто давно к этому готовился, удержал меня, помогая устоять на ногах и не потерять равновесие.
- СунХи-ши, с вами все в порядке? – СеХун озабоченно вглядывался в мое лицо. Запыхавшись от бега и еще больше от овладевшего мной трепета, я обернулась и вся разом озябла, будто очутилась на улице без одежды в самый холодный день года: ЛуХан с грозным лицом, с которого еще не сошла алая отметина, пугающе медленно спускался по лестнице, неотвратимо надвигаясь на меня. Я застыла, в оцепенении осознавая, что опасность не только не миновала, но лишь близится, и чувствуя себя слабой, беспомощной, загнанной в угол. И когда я потеряла всякую надежду, на помощь мне пришел СеХун.
- Хён, - уравновешенно провозгласил он, - отец уже два раза спрашивал тебя.
- Для начала я поговорю с Сю Ли, - ЛуХан впивался в меня разящим, взбешенным взглядом, от которого все внутри у меня натужно сжималось. Внезапно объявилась напуганная горничная и сходу, едва успев остановиться, начала говорить дребезжащим, ломаным голосом:
- Господин ЛуХан, ваш отец…
- Иду! – нетерпеливо отрубил он, а потом обратился ко мне со злобной, язвительно-шутливой почтительностью:
- Извини, Сю Ли, закончим в следующий раз. Сердце мое застучало еще сильнее, и его раскатистые удары, оглушая, отдавались какой-то странной болью во всем моем теле. Я растерянно смотрела на удаляющуюся спину ЛуХана, не в силах даже вздохнуть от облегчения и порадоваться, что я, опрометчиво сунув голову в петлю, сумела выкрутиться и избежать неслыханной, великой беды в лице О ЛуХана. Пока. Я вовсе не строила иллюзий на сей счет и была уверена, как в сегодняшнем дне: гром непременно грянет в самое ближайшее время, и я, вне зависимости от своих желаний, окажусь в самом его эпицентре. Я знала, что не сносить мне головы, за эту пощечину ЛуХан дорого отплатит мне. Мне хотелось как можно быстрее унести ноги из этого проклятого дома, чтобы ненароком вновь не повстречаться с ЛуХаном, и я, не говоря ни слова, шагнула в сторону выхода. СеХун первым нарушил молчание, вызвавшись меня проводить, на что я, по-прежнему не раскрывая рта, сдержанно кивнула.
Оставив за спиной стены этого элегантного, горделивого дома, я немного успокоилась. И даже изловчилась подавить в себе пугливый порыв припустить бегом, чтобы не обгонять СеХуна; он шел неторопливо, не прибавляя шагу, словно намеренно оттягивал время или обдумывал, как начать непростой разговор, на который он упорно, со скрипом настраивал сам себя. Я тоже медлила, не спеша вступать в беседу. Мы, будто прогуливаясь, брели по широкой подъездной дороге к воротам, освещаемой расплывчато-мягким, желтым светом фонарей. Легкий ветерок, шурша листьями в кронах деревьев, приносил освежающую прохладу и нежно обдувал мое пылающее лицо. Воздух, быстро остывающий с наступлением ночи, был пропитан сладким, дурманящим запахом вишневых деревьев. В душе моей не утихала буря, а все вокруг выглядело таким безмятежным, таким умиротворенным, что это несоответствие казалось мне чудаковатым и до боли несправедливым.
- Я прошу прощения, что вам пришлось все это перенести, - СеХун заговорил так неожиданно и с таким отчаянным напором, что я, волей-неволей отдалившись от своих душевных волнений, запрокинула голову, чтобы видеть его лицо. Глаза его, ярко горящие в этом полумраке, смотрели на меня с неимоверной, кипучей смесью сожаления и отваги. Я только диву давалась, насколько двое братьев были друг на друга непохожи. Я знала СеХуна без году неделя, но почему-то я резво прониклась к нему дружеской симпатией в непонятно как укоренившейся, безусловной уверенности, что он честен и открыто следует лишь велениям своей души. Мне казалось, он чувствовал себя ответственным за поступки брата, которые он худо-бедно пытался исправить, он взял на себя обязанности старшего брата, хотя это противоречило всем нормам, негласным законам нашего общества. Именно старший брат должен быть в ответе за младшего, опекать и заботиться, а не наоборот.
- Ты здесь не при чем. Я сама на это пошла, - признала я, с досадой вспоминая, кто именно вынудил его позвать меня на этот распроклятый ужин. – Не извиняйся.
- Я понимаю, вы не самого высокого мнения о ЛуХан-хёне, но на самом деле он не такой, - с жаром стал горой за своего брата СеХун. – Он гораздо лучше, чем кажется.
- Вряд ли, - хмуро проронила я.
Я читала в глазах СеХуна подлинную, прочную, немеркнущую веру в собственные слова, но заразиться этой верой я была неспособна. Не остыл еще след от последнего унижения, которое я вытерпела по милости ЛуХана. А стоило мне воссоздать в памяти все те горькие пилюли, которыми он не уставал щедро угощать меня, то я приходила к единственно здравому убеждению: ЛуХан был законченным негодяем, каких мало, и его не исправит в этой жизни ничто.
- А почему ты так его защищаешь? – недоумевала я. – Он ведь так к тебе относится.
- Он – мой брат, СунХи-ши. Старший брат, - просто ответил СеХун, и лицо его озарилось не по годам мудрой, светлой улыбкой, улыбкой человека, который смиренно и благодарно принимает все, что выпадает на его долю.
- Отец и ЛуХан-хён – единственные близкие мне люди. Разве можно не любить собственную семью?
Эти слова все глубже и глубже проникали в мою душу, запечатлеваясь в ней навечно и неся с собой и восхищение, и понимание, и мутную, ноющую боль от некого, неотразимо прекрасного, чуда беззаветной, чистой, без малейшего пятнышка, любви к родным. А убивалась во мне и проливала горькие слезы маленькая девочка, не получившая за всю жизнь ни крохи материнского тепла и любви. Которая никогда не знала, каково это, когда тебя любят просто за то, что ты – чья-то дочь или сестра. Зато теперь я своими глазами видела, как искренне, всем сердцем СеХун был привязан к брату, настолько, что эту безоговорочную преданность, ничуть не оцененную ЛуХаном, не могло поколебать даже свинское, отвратительное обращение, которое старший брат с высоты своего величия швырял ему. С трудом я унимала всплеск негодования: ЛуХан ничем не заслужил такого брата.
- ЛуХан-хёну пришлось многое пережить. Я никогда не смогу представить все, что… Я не вправе осуждать или винить его, - выражение лица СеХуна было сосредоточенно, но вместе с тем черты его пламенели каким-то непостижимым внутренним жаром. – СунХи-ши…
- Послушай, СеХун, давай без этого «СунХи-ши»? – брякнула я, поддавшись вдруг возникшему запалу. -Тебе сколько лет?
- Девятнадцать, - слегка обескураженно, словно на автомате ответил СеХун.
- А мне двадцать один. Не такая уж и большая разница. А то чувствую себя аджуммой, - отделалась я легкой шуткой.
- Хорошо…СунХи, - СеХун произнес мое имя, не отягощенное уважительными суффиксами, нерешительно, бережно, с расстановкой, будто делал первые в жизни шаги.
- Ну вот! – я воодушевленно заулыбалась. – По крайней мере, можешь называть меня нуной, - смягчилась я в порыве великодушия, полностью сраженная его скромным, естественным, по-домашнему теплым обаянием. Я уже раскаивалась всем своим существом, что совсем недавно вела себя с ним чересчур грубо, хотя вся его вина была лишь в том, что он пытался поведать мне правду и сберечь благополучие старшего брата. Переходом на неформальное общение мне хотелось немного загладить свою ошибку перед СеХуном и показать, что моя нелюбовь к ЛуХану отнюдь не переносится и на него тоже. После того, как я выпалила слово «нуна», ко мне принеслись небрежно кинутые слова ЛуХана: именно он первым назвал меня нуной для СеХуна. Когда он узнает, что это стало правдой, он, верно, продолжит с особым рвением упражняться в остроумии и изойдет своими изощренными издевками. Это, надо думать, поймает его за живое, и я ощутила в душе тлеющую искорку тихого злорадства, но тут же устыдилась собственных подлых мыслей, ведь я поступала некрасиво и нечестно в отношении СеХуна. Распрощавшись со своим новоприобретенным тонсэном, я бодрым шагом отправилась к автобусной остановке, мысленно наказывая себе по приезду в общежитие сесть за домашние задания. Но все мои планы спутали настырные, цепкие мысли о ЛуХане, спасения от которых мне не было ни вечером, ни ночью, ни утром.
Сидя в кровати, глядя, как светлеет за окном небо и загорается новый день, я не спешила собираться в университет и неугомонно раздумывала, а не прогулять ли мне денек-другой. Отсидеться в своей норе, обуздать лишающие разума страхи и волнения, вернуть присутствие духа и самообладание. Но это было трусливое желание жертвы, недостойное, которое могло лишь усугубить создавшееся положение. Что толку прятаться? ЛуХану хорошо известно, где я живу, и ему не составит труда найти меня. Не взирая ни на что, он доберется до меня рано или поздно, и зная его, я могла с уверенностью утверждать, что произойдет это в скором будущем. ЛуХан спустить мне с рук нанесенного телесного увечья не соизволит, он неукоснительно, жестоко расправится со мной, бессердечно вытрясет из меня душу. С замиранием сердца, чувствуя, как липкий пот струится по телу, гадала я, что ждет меня впереди. Но сколько бы я ни страшилась, скрываться вечно я не смогу, а значит, единственный выход – пойти сегодня в университет и постараться выдержать это испытание с честью. К тому же, ни под каким видом нельзя было допустить, чтобы ЛуХан заподозрил, что и впрямь может обратить меня в настоящее бегство. Я и так навлекла на себя достаточный позор вчера, когда струсила и пугливо выбежала из его комнаты, вместо того чтобы с подобающей гордостью и холодным расчетом встретить его нападки, ибо пощечина, как бы то ни было, была заслуженной. С зубовным скрежетом я выбралась из постели и начала спустя рукава снаряжаться на занятия, попутно уверяя себя, что мне нужно пережить только первый день, самый тяжелый, а дальше все пойдет как по маслу.
Но тут новая мысль заставила меня замереть на месте: кто сказал, что ЛуХан вообще появится сегодня в университете? Обычный срок его прогула еще не вышел, и я могла не без повода тешить себя надеждой на его законное отсутствие, а раз так, то все мои пустые, зряшные страхи и гроша не стоят. И я засобиралась по-военному быстро, вознося небесам горячие молитвы, чтобы так оно и было.
Но все мои бесплодные упования рухнули, когда ЛуХан смело, искрясь брызжущей через край надменностью, перешагнул порог аудитории, высоко неся свою темноволосую голову, обряженный во все черное, словно ангел смерти. Я едва не потеряла сознание, несмотря на то, что даже не встала со стула. Холодящая дрожь так и пробирала меня. Я болезненно ощущала рваные, частые толчки моего изнывающего сердца, к которому подкатила тошнотворная горечь беспросветной обреченности. Западня, устроенная ЛуХаном, уже ждала меня. Я сжала ручку до хруста в заледеневших пальцах и приложила безмерные усилия, чтобы дышать как можно ровнее. Надрываясь, чтобы казаться ушедшей с головой в работу, чуть утомленной и скучающей, но никак не расстроенной и испуганной, я уткнулась в тетрадку и сделала вид, что не заметила его появления, но боковым зрением я неусыпно следила за ним и видела, как ЛуХан примостился на предпоследней парте в четвертом ряду. Я заклинала высшие силы во имя всего святого – пусть скорее придет преподаватель и начнет лекцию, прежде чем ЛуХан успеет подойти ко мне. На занятии, тему которого я даже не потрудилась записать, сидя как на иголках и лихорадочно ища в мыслях пути спасения, я приняла решение использовать тактику полного игнорирования, и первую половину учебного дня мне удавалось весьма благополучно держаться на известном расстоянии от ЛуХана. Я старалась не оставить ЛуХану ни единого шанса остаться со мной наедине, то всю перемену пробегав по коридорам, то укрывшись в деканате, то деланно заинтересованно беседуя с преподавателем. Я притворялась, что загружена делами без счета и целиком увлечена всем, что делается вокруг меня, а на ЛуХана моего внимания будто бы не хватает. Я постоянно ловила на себе его беззастенчивый, хищный взгляд и понимала, что когда-нибудь ему надоест забавляться наблюдением за моей беготней, и он нещадно настигнет меня, где бы я ни была, чтобы неумолимо взыскать с меня за вчерашнее, подвергнуть меня суровому и жестокому наказанию. И я даже воображать не хотела, что он может со мной сделать. Я угодила в его лапы в самый неожиданный момент, когда разрешила себе слегка расслабиться – в столовой, среди неисчислимого количества студентов, за разговором с ДжуХён и БоХён. ЛуХан коршуном налетел на меня и, никого не спрашивая, беспардонно положил обе руки на мои плечи, подбородком касаясь моей макушки. Его мужественный, свежий запах ударил мне в ноздри, путая мои и без того сумбурные мысли.
- Позвольте я украду у вас свое сокровище, леди? – высокопарно осведомился ЛуХан. Подруги понимающе заулыбались: ДжуХён более сдержанно, а БоХён с хитрецой. А я молчала, закипая от бессильной ярости, перемешанной со страхом. Девчонки слишком плохо его знают, что прочесть его истинные мысли, но я отчетливо слышала в его цветисто-любезном голосе досаждающие нотки превосходства и насмешливый хохот.
- Пойдем, Сю Ли.
- Я не…, - гневный ответ бы у меня уже наготове, но я вовремя прикусила язык, когда ЛуХан, навязывая мне свою волю, ощутимо сдавил мои плечи и жарким дыханием защекотал кожу на шее, добираясь до чувствительного места за ухом. Волнительные мурашки пробежали по всему моему телу. Мне казалось, у меня резко подскочила температура, от мощного пламени, окружавшего меня со всех сторон, лизавшего мою кожу, спалившего мое подчеркнутое спокойствие, я почти не могла дышать.
- Тебе напомнить, что я не повторяю дважды? – угроза была облечена в самую томную и соблазнительную форму. Я нервно облизала пересохшие губы. Со стороны, если верить лицам подружек, которые ухмылялись и временами хихикали, мы смотрелись влюбленной воркующей парочкой. Но никто не догадывался, что крылось за этим безобидным, романтичным фасадом. ЛуХан не договорил, издеваясь и иронично-куртуазно позволяя мне самой завершить: «Или ты хочешь, чтобы я вытащил тебя силой на глазах у всех?» Меня едва не передернуло, но делать было нечего: на людях я не осмелилась бы рискнуть и устроить скандал, что ЛуХан едва ли оставит безнаказанным. Я и без того обеспечила себе уйму неприятностей. ЛуХан притащил меня в аудиторию, где сейчас никого не было. Я чересчур поспешно сняла с плеча его руку и стала перед ним лицом к лицу. Кожа моя в тех местах, где он касался меня, исступленно пылала, нарывая, будто я обварила ее в кипятке.
- Что такое, Сю Ли? – спросил он приглушенным, вкрадчивым голосом. – Тебе неприятно, когда я трогаю тебя? Но разве так не будет честнее, ведь ты спокойно позволяешь себе трогать меня.
Под его веселым, откровенно ехидным взглядом я стушевалась, не зная, куда деть глаза, но все же дала ему слабый отпор:
- Ты заслужил это.
- Ладно, допустим, я перегнул палку, - прозаичным тоном протянул он, не трудясь даже изобразить хотя бы подобие раскаяния за свои согрешения. – Ты поэтому избегаешь меня, Сю Ли?
Я постаралась придать лицу выражение невообразимой напыщенной скуки, будто в жизни не слыхала большей глупости.
- Ты слишком много о себе думаешь. И вообще, разве нам есть о чем говорить?
ЛуХан небрежно присел на парту, предварительно с неотъемлемой своей бесстыдной наглостью отодвинув в сторону чужие вещи.
- Еще вчера ты просила меня буквально не закрывать рта, - словно вскользь напомнил он, лениво растягивая слова.
- Это было вчера, - с постной миной отрезала я.
- Что случилось, Сю Ли? Ты перегорела и больше не хочешь знать правду?
Нарочито удрученный выговор и преувеличенно вежливая улыбка, тронувшая его губы, слишком преувеличенно вежливая, словно он глубоко презирал все и вся, унижали еще хуже, чем неприкрытая ярость и самые громкие крики. Это придало мне мужества, которое граничило со безрассудным бешенством, и я, позабыв свое притворство и испуг, резко и жестко выкликнула:
- От тебя уж точно нет!
- А от твоего обожаемого Кевина?
- На что ты намекаешь? – я подозрительно сдвинула брови, искоса глядя на ЛуХана – его словам нельзя верить ни на грош.
- Я решил пойти тебе навстречу, - он говорил пафосно и заносчиво, проявляя по-королевски великодушное снисхождение, будто делал самое огромное и значительное в мире одолжение. - Я дам тебе шанс узнать правду из первых рук. Воспользоваться им или нет - уже твое дело.
- Что ты имеешь ввиду? – не понимала я, снова с неприятием чувствуя себя глупенькой дурочкой.
- Сегодня, Сю Ли, ты сможешь полностью удовлетворить свою страсть к подслушиванию и подглядыванию.
- Я не подслушивала ни тогда, ни вчера! – возмущенно вскричала я, изо всех сил выражая обиженную невинность.
- И вчера тоже? – он бросил на меня лукавый взгляд. Я вздрогнула и залилась краской от смущения, осознав, что проболталась и безнадежно сдала саму себя со всеми потрохами. Я могла только сокрушаться и горевать оттого, что не научилась и никогда уже, очевидно, не научусь держать рот на замке.
- Мне остается надеяться, что я не разгласил все свои тайны.
Гнев, охотно объединившись с чувством стыда и унижения, утроенными силами жег меня изнутри, с глухим рокотом и мерзким скрипом шевелясь в моей груди. Я стремительно развернулась, намереваясь немедленно удалиться и сохранить хотя бы нечто похожее на собственное достоинство, но ЛуХан еще не закончил, моментально прибив меня к месту одним лишь звуком своего холодно-властного голоса:
- Сегодня в половине пятого будь на третьем этаже у перехода в другое здание. И не выходи в коридор.
- Что это, свидание? – не оборачиваясь, сыронизировала я, на что ЛуХан по-деловому сухо ответил:
- Твой сарказм здесь не уместен. Все свои соображения оставь при себе. Но один совет: хочешь продолжать жить иллюзией – лучше не приходи.
Когда я ступила в коридор, подчеркнуто нарочно не сподобив его согласием или отказом, меня пронзила, с силой ударила оглушительная мысль: ЛуХан не мог случайно назначить встречу именно у надземной галереи, где совсем рядом находился еще один вход в спортзал, у которого в последний раз я была в тот самый день, когда, потеряв стыд, подглядывала за ЛуХаном, в одиночестве умело забрасывающим мяч в корзину. До боли расширив глаза, я взволнованно задышала и прижала взмокшие ладони к разгоряченным щекам, умирая от этой страшной неловкости. Неужели он знал, что я видела его? Я чуть не завыла волком от безысходности и убивающей невозможности все поправить. Если бы можно сию же минуту было провалиться сквозь землю, я бы так и сделала.
Моя взбудораженная душа не нашла успокоения и на двух последних лекциях, а после окончания учебного дня я в растерзанных чувствах поплелась в деканат без всякого на то желания выполнять работу, которую добровольно взвалила на себя. Пока я сортировала аттестационные листки, проверяла их, складывала их затем аккуратными стопками, я рьяно и вспыльчиво внушала себе, что как бы не так: пусть ЛуХан хоть треснет, но я не пойду туда ни за какие блага мира. Я не буду во всем его слушаться и не стану впутываться в эту авантюру и уж тем более потворствовать любым его прихотям. Но на деле все мои страстные уверения остались лишь наглым самообманом, и ноги уже сами несли меня к месту встречи. ЛуХан выбрал самое удачное время и место – маловероятно, что там попадется еще хоть одна живая душа. Я стояла в надземной галерее за уступом, так что, если кто-то будет прохаживаться по коридору, увидеть меня у него не выйдет. Стоя и покорно не двигаясь с места, словно меня мертвой хваткой держала крепкая рука ЛуХана, я на взводе порицала, громила и обвиняла себя за свою бесхарактерность, за бездумное следование желаниям ЛуХана и за бурно разгоревшееся любопытство, которое стало одной из главных причин, пригнавших меня сюда. Может, уйти, пока не поздно? – маялась я сомнениями, тревожно теребя пуговицу на своей рубашке, вечно вылетавшую из петельки. Сердце мое, странно отяжелевшее и будто взбухшее, теснясь в груди, колотилось, как ошалелое, отнимая у меня все силы, и с каждым его грузным толчком дышать становилось все труднее.
По коридору прокатился звук приближающихся шагов. Я окаменела и притихла, задержав дыхание, словно взаправду собралась подслушивать. Вытянув шею, я с величайшими предосторожностями, стараясь не наделать шума, выглянула из-за угла. И вместо ЛуХана увидела Кевина. Я уже хотела было выйти из своего укрытия, но выражение бешеной нетерпеливости и недовольства на его лице только подлило масла в огонь моего любопытства, щекотавшего нервы и отчаянно требовавшего оставаться на месте и следить за развитием событий. Через считанные секунды снова послышались чьи-то уверенные шаги, и Кевин раздраженно обратился к подошедшему, не попавшему пока в поле моего зрения:
- Что тебе нужно, ЛуХан?
- Поговорим, Ву Ифань? – ЛуХан так же дружелюбием не отличался. - Или как тебя лучше называть, может, Кевин?
- Откуда ты узнал это имя?
- Если скажу, что от Чон СунХи, поверишь мне? – он издевательски хмыкнул, но Кевин на провокацию не поддался.
- Вряд ли. СунХи не могла тебе этого сказать. Ты по поводу нее пригласил меня поговорить?
- Скорее ради нее, - я инстинктивно отпрянула в сторону, прочно схоронившись в своем надежном, непроглядном укрытии. Но это было излишним, ибо ЛуХан, даже не повернувшись ко мне лицом, в точности знал, каким-то непостижимым образом удостоверился, что я здесь. И реплика его, как ящик с двойным дном, таила в себе иной, сокрытый смысл, понятный лишь нам двоим, и я шестым чувством ведала, что его ответ предназначался в большей степени мне, чем Кевину. Я затаилась, плотно прижавшись к стене.
- Давай напрямую, ЛуХан? – в самой резкой форме предложил, а вернее непререкаемо потребовал Ифань. - Это сэкономит нам массу времени. Я знаю, что ты за ней волочишься. Но ты зря стараешься. И если ты думал, что я стану тебе помогать, то ты ошибался. Она сама мне говорила, что ты ей отвратителен.
Что? Не уверенная, что смогу подавить готовый вырваться наружу вопль, я зажала рот рукой в тягостном, постылом изумлении: Ифань лгал как по писанному, не краснея. Вихрь негодования поднимался во мне, круша все нас воем пути.
-…она слишком хороша для тебя, - донеслись до меня обрывки монолога Кевина.
- Даже так? – голос ЛуХана был настолько холоден, что покройся весь коридор в одночасье толстой морозной коркой, я бы ничуть не удивилась. - Зато для тебя в самый раз?
- СунХи – моя подруга, - скупо отвечал Кевин.
- Оно и видно. Интересно, что она скажет, узнав, что ты уже практически стал отцом?
Повисло гробовое молчание, нестерпимое, грозовое, точно свинцом налитое. Злая, звенящая тишина давила на уши. Мне вдруг представилось, что из здания выкачали весь воздух. Что-то мешало мне сделать один спасительный вдох. Ломая руки, я молила Кевина сейчас же опровергнуть его слова, уличить во лжи и рассмеяться ему в лицо. Но мои мольбы не были услышаны, и Кевин не спешил произносить оправдательные речи.
- Что молчишь, Ву Ифань? – не дождавшись ответа, ЛуХан вновь подал голос, наполненный ледяной яростью. – Уже забыл?
Я невольно навострила уши. «Давай же, Кевин, скажи ему!»
- Ты что…знал Сяо Цинь? – пораженно выдохнул он.
Омо! Почему, почему он ничего не отрицает? Мне безумно хотелось обмануться, тешить себя иллюзией, что все, что я слышала, не могло происходить наяву, что все это только ночной кошмар, который при пробуждении растает без остатка, как утренний туман. Но я не спала и никаких снов тоже не видела. И убежать от реальности было мне не по силам. Я почти рыдала и загибалась от собственного бессилия, растерянности и неприятно щемящего смятения. Я с трудом вынудила себя остаться на месте, а не помчаться в коридор и не начать трясти Кевина, упрашивая его сказать хоть слово в свою защиту. Бездействие изнуряло меня, потихоньку вытягивая жилы и высасывая все соки. Мне захотелось закричать, совершить что-нибудь, но не слушать молча, не сидеть сложа руки, и лишнего шагу не смея сделать.
- Знал, - бойко ворвался в мои безрадостные мысли ЛуХан. - И знаю, кто ее убил.
Ифань вставил что-то на китайском, но ЛуХан круто оборвал его на полуслове:
- Говори по–корейски. Я не желаю общаться с тобой на том же языке, что и с Сяо Цинь.
- Так ты, значит, тот самый Хань? – злая усмешка взрывалась в каждом его слове. Кевин преобразился в считанные секунды, от тревожного его удивления не осталось и следа.
- То-то мне твое имя казалось странным. А Сяо Цинь мне про тебя все уши прожужжала. Она тебя просто обожала.
На этот раз ЛуХан не издал ни звука, а Кевин, выдержав эффектную паузу, продолжал с особой, злонравной выразительностью:
- Хочешь, расскажу, почему она так тебя обожала? Такая трогательная история, я чуть не прослезился. Ты был точь-в-точь как мальчик из ее сна, которого она считала своим будущим сыном. Омо, я думал ты младше лет на семь минимум. Но Сяо Цинь была весьма странной особой.
- Еще раз скажешь что-то подобное о ней, я тебе собственноручно кишки выпущу, – с угрозой в голосе рыкнул ЛуХан.
- Сколько эмоций! Не трать нервные клетки, ЛуХан. Она ведь уже давно мертва, - из уст Ифаня это прозвучало с таким спокойным, бесстрастным презрением, что я замерла от ужаса, чувствуя, как вся кровь застывает у меня в жилах. Внутренний холод разливался по спине, меня будто обдало морозом с головы до ног. – Для меня она была просто летним развлечением.
- А как же ребенок? – зашипел ЛуХан.
- Ты всерьез думаешь, что он мне был нужен? Ни он, ни его мамочка мне даром не сдались. Она, конечно, рассчитывала, что я женюсь на ней. Бывают же на свете такие глупые люди! И как только дожить до таких преклонных лет умудрилась? - я едва узнавала этот одновременно знакомый и незнакомый голос, искаженный небывалой ехидной, плещущей через край, злобой.
- Закрой рот, мразь! – взревел ЛуХан.
- Ого! Ты, видимо, бесишься, что она тебе не дала? Ну извини, молочный мальчик, с твоим детским личиком ты можешь рассчитывать только на глупых школьниц, - цинично расхохотался Ифань.
Я не разобрала, что за шум и сдавленные восклицания последовали за этим. Я крепко зажмурилась и прислонилась лбом к прохладной стене, не желая больше слышать ничего. Задыхаясь от этого невообразимого, темного ужаса, я что есть силы впивалась зубами в руку, чтобы не выпустить на волю рыдания, стиснувшие мне грудь и жестким комком подступившие к горлу. Глаза щипало от слез. Сердце мое разрывалось на части от горя. Это не мог быть Кевин! Только не Кевин, которого я знала и любила! Это говорил незнакомец, отъявленный циник, закоренелый подлец. И самое жуткое было в том, что он не испытывал никакой жалости к погибшей и ребенку. Своему ребенку. Неужели он мог быть настолько равнодушен к этой крохотной жизни? Я так сильно сжимала кулаки, вонзая ногти в ладонь, что, должно быть, изодрала кожу до крови. Но душевная боль, люто всадившая острые когти в мое сердце, как хищный зверь, густо обволакивая меня, сжирая меня без остатка, легко притупляла и заслоняла собой все остальные чувства. Утраченная иллюзия глубоко взрезала мое сердце, разбивая его на мелкие кусочки. Соленые слезы, хлынув, потекли по моим щекам. Я ощущала, как что-то безвозвратно теряется, погибает во мне, долго и томительно, корчась в смертельных судорогах. Душа моя, душа обманутая, заживо горела. Я видела, как рассыпаются вокруг меня воздушные замки, открывая мне суровую, неприглядную действительность, которая без намека на жалость низвергла меня в ад. И я летела туда, пока кругом гремел скорбный мир печали и слез, и смотрела, смотрела, не смея отвести взгляд, в уродливое лицо жизни. Вся моя тихая и размеренная жизнь вдруг пошатнулась. Кевин был тем единственным человеком, ради которого я каждый день поднималась с постели, жила и дышала. Любовь к нему ярко освещала мой путь, он был моим солнцем, моими небесами и звездами. А теперь я очутилась в кромешной тьме нескончаемой, глухой ночи. Чувство паники, отчаяния и непоправимого несчастья раздирало меня изнутри, гнуло к земле. Я узрела Кевина, который ничем не походил на идеальный образ принца, который я заботливо и любовно хранила в своем сердце. Неужели ЛуХан был прав, и слепая любовь все это время застила мне глаза, заставляя в упор не замечать темной стороны? Сейчас я уже была совсем не уверена, что когда-то знала об Ифане хоть что-то истинное. Он, не стесняясь, лгал мне в лицо, клялся и божился, что в жизни не видел Лун Сяо Цинь. А теперь оказывается, что они и в самом деле были любовниками, более того Сяо Цинь забеременела от него, а Ифань до того не желал этого ребенка, что… Если он обманул меня в этом, то легко мог солгать в чем угодно, и даже… Сомнения, уже знакомые мне, вились вокруг меня, стучались, и гул их становился нестерпимым. И в этот раз я, захлебываясь в новом приступе горьких рыданий, не стала отметать их, я впустила их всех, до единого. И мысль, зародившаяся еще ранее, но до сих пор не оформившаяся, которую я запрещала подпускать к себе, вызрела и наконец обрела смысл, зловещий и неопровержимый: «А что, если это он? Что, если Ву Ифань действительно убийца?»