~19~
На доли секунды, показавшиеся мне столетием, у меня возникло странное и стойкое ощущение, что все вокруг замерло, не дыша, а потом и вовсе исчезло. Время и пространство вдруг перестали существовать. И в этом молчаливом небытие я видела лишь потемневшее от ярости лицо ЛуХана, и душа моя, дрожащая и ослабшая, терзалась под властным гнетом его свинцово-тяжелого, немигающего взора.
- Ты так ничего и не поняла? – грозное рычание ЛуХана возвратило меня в распростертые объятия реальности. Содрогнувшись, я шумным глотком вобрала воздух в легкие. И это простое, жизненно необходимое движение далось мне с таким непосильным трудом, будто я выполняла самую изнурительную работу в мире. Я всеми фибрами души чувствовала колющее напряжение от испуга, туго связавшее меня по рукам и ногам горячими, шипастыми путами. И чем яростнее сопротивляешься, тем сильнее они затягиваются, доставляя еще большую боль. Комок в горле мешал мне говорить. Я нервно сминала, терла свои пальцы, призывая на помощь все свое самообладание, которое уверенно изменяло мне всякий раз, стоило ЛуХану появиться в поле моего зрения. Не прикасаясь ко мне, ЛуХан одним своим испепеляющим взглядом сжигал дотла мою уравновешенность, пробивался в мою душу, беспощадно обнажая ее, с легкостью истреблял все мои внутренние защитные барьеры.
- Это был ребенок твоего обожаемого Кевина! – процедил он сквозь зубы. И невероятная исступленная злость, которой было напоено каждое слово, больше чем сами слова, напугала меня и поразила в самое сердце. От удивления и боязни я на миг лишилась дара речи, а когда вновь обрела способность говорить, голос мой был похож беспомощное лопотанье тщедушного, измученного продолжительной болезнью, человека:
- Не…не может этого быть, - я, как заведенная, качала головой из стороны в сторону, упрямо отрицая смысл сказанного, который уже дошел до меня и который принять на веру я не могла. – Нет!
- Я устал слушать твои «нет»! – ЛуХан резко поднялся на ноги, и я, не в силах справиться с нахлынувшими чувствами, неуклюже съежилась, обхватила себя немеющими холодными руками. – Если и дальше собираешься выступать защитницей Бога*, то лучше побереги свое красноречие для кого-нибудь другого.
- Я не…
Он взмахнул рукой, рассек воздух, деспотично отклоняя все мои возражения.
- Зачем ты пришла? – ЛуХан без тени улыбки сверлил меня пронзительным, требовательным взглядом. - Тебе ведь не нужна правда, тебе достаточно лишь твоей слепой веры.
- Что было дальше? – не желая уступать, я притворилась, что его неприятные слова ничуть не царапнули меня.
- Вечер открытых сердец закончен, - строго отбрил ЛуХан. – Я слишком ценю свое время, чтобы просто так разбрасываться словами, - он рывком схватил папку, таким сильным и небрежным движением, что она раскрылась, и несколько листков выпали и, кружась, быстро осели на пол. Один из них, плотный и глянцевый, приземлился у моих ног. Я нагнулась и, подняв его, перевернула. И почти сразу же задохнулась от неизъяснимого ужаса. Что-то оторвалось у меня в груди. Увиденное вошло в мою душу, сотрясло ее, достигая самых затаенных глубин, толчками выплескивая звенящие импульсы, от которых болезненно дребезжала каждая струна моей души. Неизгладимый след в моем сердце оставил снимок с места преступления, где была запечатлена страшная и жуткая картина: бледная как смерть женщина в пугающе неестественной позе, будто брошенная изломанная кукла, залитая бурой, темной кровью – я никогда не видела столько крови, от ужасающего вида которой у меня закружилась голова. Рот убитой был раскрыт в немом крике. Но больше всего держали меня ее глаза, широко распахнутые, с застывшей печатью такого нестерпимого, живого отчаяния, так разворошившего мне душу, что казалось, я переживаю, испытываю его вместе с ней. Это были глаза человека, который в самый последний момент обрел необоримую жажду жить… Это были глаза матери, которая понимала, что не сберегла своего ребенка…
- Омо…мне так жаль…, - сдавленный голос мой сорвался.
- Тебе жаль, что твой Кевин сотворил с ней такое? – рявкнул ЛуХан, и вдруг я услышала в его холодно-гневном тоне неизлечимую дикую боль, усердно спрятанную, сдерживаемую неимоверными усилиями, и осознание этого как ножом полоснуло меня по сердцу. Мне почудилось, что на мгновение ЛуХан раскрыл передо мной свою душу, и достаточно было лишь протянуть руку, чтобы коснуться всего, что мучило его, хранимое в сокровенных тайниках его души, тщательно укрываемое и недоступное чужому глазу. Я не могла бы не то что охватить и познать, а даже представить всей силы его страданий. Почему я никогда не задумывалась, сколько боли причинила ему насильственная смерть близкого для него человека? Я вскинула глаза, уже наполненные жгучими слезами:
- ЛуХан…
- Не пытайся разжалобить меня слезами, Сю Ли, - высокомерно-презрительно кинул он. - Не поможет.
Я дернулась как от удара, душа в себе обманчивые чувства и освобождаясь от лживых видений. Я мысленно обругала себя последними словами за то, что вновь и вновь поддавалась на уловки своего игривого сумасшедшего воображения. Единственная правда, неоднократная подтвержденная, существующая в объективной реальности, состояла в том, что О ЛуХан – бесчувственный, черствый чурбан без души, знающий о нормальных человеческих чувствах только понаслышке из десятых уст. Сейчас я была даже рада, что ЛуХан не дал мне договорить. Ибо пробудившимся сочувствием к нему – и, страшно представить, откровенным обнаружением оного – я наказала бы сама себя еще одним – предельным уже – унижением. ЛуХану и стараться бы не пришлось.
- Я не стану опускаться до такого перед таким как ты, - с надутым видом я поспешила выместить свою досаду на ЛуХане. Я встала и аккуратно вложила фотографию обратно в папку, боясь, что еще при одном взгляде на изображение убитой не выдержу и заплачу навзрыд.
- Таким, как я? Ну конечно, я же в подметки не гожусь твоему распрекрасному принцу, - театрально нарочито выговаривая каждое слово, издевательски произнес ЛуХан.
Во мне начинало закипать бешенство при мысли о том, что этот грубый, наглый тип снова устраивал все так, чтобы свести разговор к унизительным шуточкам надо мной, но и я в долгу оставаться была не намерена.
- Ты и вправду умеешь реально смотреть на вещи, - передразнивая, я со злоречивым торжеством вернула ему его же самонадеянную фразу, употребив ее как оружие.
- Тебе бы следовало быть со мной поласковее, Сю Ли, а не выпускать свои шипы. Или что, ты уже не хочешь услышать продолжение?
- Ты же не собирался мне ничего больше рассказывать, - почти обиженно буркнула я.
- Я могу изменить свое решение. Если ты постараешься, - выгнув одну бровь, он многообещающе поигрывал бархатными нотками своего голоса. Не подав и виду, что разглядела в его словах другой, скрытый смысл – а может, мне и вовсе привиделось – я попыталась ехидно отшутиться:
- Мне на колени перед тобой встать?
- К чему такие сложности? – лицо его выражало какое-то скупое снисходительное высокомерие. - Всего-то и надо проявить чуточку своего участия.
Я лихорадочно закусила губу, насупившись, пока во мне боролись два абсолютно противоположных желания. С одной стороны, я совсем не понимала, как у меня хватило ума просить в таком деле помощи у ЛуХана. Он же мой злейший враг, тот, кто собирался мстить и уничтожать Кевина. Моего любимого Кевина. Я не должна была не то что заговаривать с ним, а и попросту находиться поблизости. Глухая злость на себя, оскорбленное самолюбие и еще более обиженное чувство заботы о Кевине слились воедино и в один голос кричали о необходимости немедленно швырнуть ЛуХану все его уничижительные подачки и с высоко поднятой головой удалиться из этого дома с тем, чтобы никогда больше не переступать его порог. Но в то же время нечто шевельнулось на дне моей души, нечто начинало протискиваться сквозь неудержимую гордыню и нагромождение здравых рассуждений. Мне вдруг пришла в голову ясная, четкая и неоспоримая мысль, что, выслушав историю ЛуХана, я, как бы странно это ни звучало, начну двигаться в правильном направлении, нащупаю ту самую, единственно верную ниточку и по ней, как Тесей из лабиринта Минотавра, выйду на свет к истине. И я неловко потянулась вслед за порывистым велением своего сердца. Но и непомерную раздувшуюся гордость подавить я не могла.
- Я хочу знать правду, - не сумев дважды пересилить своеволие эгоизма, слишком кичливо, словно мне даром не нужны были его откровения, провозгласила я. ЛуХан смотрел на меня взглядом, в котором ярким огнем светилось недоверие. Ему не составило труда чутко и безошибочно вычислить подвох с моей стороны.
- Нет, не хочешь. Ты не готова ее принять, - с видом беспристрастного судьи резюмировал ЛуХан. И слова эти отчего-то глубоко врезались в мое сердце, и меня объяло какое-то томительное, тягостное, удушливое чувство, название которого я не знала. Зато его совершенно точно знал ЛуХан, я видела, или скорее чувствовала под наитием невнятных дум и смутных ощущений, сама едва осознавая, это в выражении его лица, в его взгляде, даже в том, как он стоял. В дверь скромно и тихо поскреблись, заставляя ненадолго позабыть о душевных переживаниях. После отрывистого «Войдите» от ЛуХана на пороге появилась горничная и, склонив голову, прогнусавила:
- Ужин готов, господин ЛуХан.
- О нашей гостье, надеюсь, позаботились? – сухим, командирским тоном осведомился ЛуХан, за секунду перевоплотившись в хозяина, привыкшего держать в почтительном трепете весь дом и отдавать приказы, которые должны были исполняться незамедлительно и безропотно.
- Конечно.
Коротким барственным кивком он позволил горничной уйти. А потом повернулся ко мне с равнодушно-суровым выражением лица:
- Идем, Сю Ли. А то все остынет.
- Нет! – яростно воспротивилась я, не пытаясь укротить вспыхнувшее возмущение. Все во мне взбунтовалось против того, на что толкал меня ЛуХан.
– Я…я не буду…я просто уйду, - я не могла даже на секунду вообразить, каково это разделять трапезу с ЛуХаном. На его территории. В его доме. В доме неприятеля, который желает зла Кевину. И вдобавок всячески третирует меня. Это ненормальное, противоестественное и немыслимое действо исключается, я должна была сделать все что угодно, вплоть до невозможного, но не допустить этого вопиющего безобразия ни в коем случае.
- Уйдешь? Не думаю, - он излучал несокрушимую, и оттого несколько ленивую уверенность, словно в любом случае, чтобы я ни сделала и ни сказала, все будет так, как захочет он. Я уже полностью отдавала себе отчет в том, что просчиталась, допустила большую ошибку, выразив свое несогласие открыто и бесхитростно. Для ЛуХана это прозвучало как призыв к действию: он желал во что бы то ни стало снова подчинить меня своей воле, связать меня моим же ухищрением, заставить остаться и вытерпеть все, на что я сама же и подвизалась. Я никогда не смогу всерьез обхитрить его.
- Я не голодна, - упрямилась я, но чересчур вяло, находясь на грани капитуляции.
- Что такое, Сю Ли? Боишься, что отравлю? – его глаза смеялись надо мной.
- Скорее, что я испорчу тебе аппетит, - нашлась я и подпустила шпильку в жалком усилии спрятать захватившее меня смятение.
- Да ну что ты? Скорее, наоборот, - загадочно протянул ЛуХан. Я невольно подалась назад, раздираемая страхом и подозрениями. Я не хотела даже, вернее, строго-настрого, без затей запрещала себе вдумываться в значение сказанного, ибо моя склонность ко всякого рода беспочвенным выдумкам до добра не доведет.
– И к тому же, не будешь же ты настолько невежлива, чтобы отклонить приглашение?
- При чем тут вежливость? – взъерошилась я. - К чему вообще этот спектакль? Я не считаю нужным ломать перед тобой комедию.
- А перед СеХуном? Он до смерти перепугается, если ты уйдешь. Подумает, что ты разозлилась. А ты так о нем заботилась. Как настоящая нуна, - ядовито-сердитая усмешка искривила его губы.
- Тебя так раздражает, когда кто-то о ком-то заботится? Это потому что о тебе не заботились? – неожиданно для себя ляпнула я мысль, нашедшую выражение в словах быстрее, чем в моей голове. Я сердцем чуяла, что истина, горькая и непреложная, глаголет моими устами. Словно в подтверждение, лицо ЛуХана на мгновение озарилось мимолетной вспышкой потаенной душевной боли, которая потухла так же быстро, как и зажглась, и лицо его приняло обыденное, непроницаемо-безучастное выражение – будто он нацепил свою привычную маску и с холодной сдержанностью распорядился:
- Оставь свои душещипательные вопросы. Идем ужинать.
Я протестующе мотнула головой.
- Ты снова перечишь мне, Сю Ли? – в негромком голосе его полыхала могучая непререкаемая сила, что запросто сокрушала, ломала мою волю и выдержку. ЛуХан ни за что не потерпит отказа. Кого я обманываю? С его удивительным дарованием вгонять меня в дрожь и трепет одним лишь пристальным взглядом – и оружие это до сих пор не знало осечки – ему ничего не стоит разгромить всю мою скрупулезно подготовленную оборону. А если он начнет применять настоящую силу, как тогда, в пустой аудитории, где он насильно поцеловал меня и… Я с трудом вынырнула из бурлящего водоворота воспоминаний. Сердце мое, стуча, как оголтелое, неистово рвалось из груди. У меня нет ни единого шанса выйти из этого сражения победительницей. И я, проклиная себя за малодушие, сдалась на милость триумфатора.
СеХун уже ждал нас в столовой. Это была еще одна роскошная комната, полностью соответствующая общему стилю этого великолепного дома. И бесспорным, главным ее украшением был массивный резной стол посередине, за которым свободно могло поместиться человек двенадцать. Стол был накрыт всего на три персоны, судя по количеству тарелок, перед каждой из которых лежало столько серебряных приборов, что хватило бы на прорву людей. И ничего, что и близко напоминало бы пиалы и чоккарак**. Я занервничала в страхе, что буду выглядеть нелепо, пытаясь управиться с обилием европейских приборов. СеХун встретил меня легкой благодарной улыбкой, и я, не сдержавшись, искренне улыбнулась ему в ответ. Устраиваясь на удобном стуле с мягким сиденьем и высокой спинкой, я следила глазами, как юная горничная разливает по тарелкам густой, аппетитно пахнущий суп-пюре. Одновременно с этим она втихомолку бросала на ЛуХана влюбленные взгляды, пунцовела и застенчиво улыбалась. Я не скрепилась и тоже взглянула на ЛуХана, чтобы тут же вздрогнуть и почувствовать, как сбилось у меня дыхание: он, не стесняясь, смотрел прямо на меня. Радуясь, что тарелки уже наполнены, а значит пора приступать к ужину, и особенно радуясь, что это в свою очередь послужило прекрасным и весьма уместным поводом прекратить роковой обмен взглядами с ЛуХаном, я схватила ложку и погрузила ее в тягучую субстанцию. Пахло так вкусно, что у меня против воли потекли слюнки, а зверский голод, вмиг разыгравшись не на шутку, требовал немедленного утоления. Я вспомнила, что последние два дня не удосуживалась даже нормально позавтракать. Прежде чем отведать суп, я обвела беглым взглядом столовую, в десятый раз поражаясь этому диковинному и несуразному стечению обстоятельств. Могла ли я еще пару дней назад предположить, что меня угораздит очутиться на европейском ужине в богатом доме с врагом и его братом, который умолял меня ему помочь? Абсурдная ситуация, которой нет и не может быть равных. Все шло к тому, что у меня должен был бы начисто пропасть аппетит, но, проглотив первую ложку ароматного, нежного, очень вкусного супа, я едва не застонала в голос от блаженства. Желудок мой довольно заурчал, алчно жаждущий добавки и побольше. А я, поневоле получая почти низменное удовольствие от насыщения, которого я втайне стыдилась, чувствовала себя какой-то испорченной и неправильной.
- Вам нравится, СунХи-ши? – СеХун, не чета своему брату, был воплощением учтивой обходительности и радушия.
- Очень вкусно! – с энтузиазмом закивала я.
- Что, братец, подмазываешься к Сю Ли? – дерзко вступил в разговор ЛуХан со свойственной ему язвительностью. - Что еще ты велел приготовить, чтобы произвести на нее впечатление?
- Я всего лишь стараюсь быть гостеприимным, - мирно ответил СеХун, с необычайным достоинством снося издевки в свой адрес. Не удовольствовавшись таким ответом, который лишь распалил его неуемную страсть к подколкам, ЛуХан хитро и ежисто осклабился.
- Учти, братец, ее сердце занято.
Ложка чуть не выпала у меня из рук. Смешавшись, я бросила все силы, чтобы взять себя в руки и ничем не обнаружить своего расстройства. Я видела, как СеХун весь подобрался и взволнованно сжал губы. ЛуХан только ухмылялся, не испытывая, похоже, никаких угрызений совести. Скатиться в бездну скандала нам не позволила пауза, возникшая, когда горничная внесла поднос с тарелками пестрого салата. Когда все захрустели свежими овощами, я поспешила тактично переменить тему, обращаясь к СеХуну:
- А ваши родители разве не будут ужинать?
- Отец на работе. Он редко приходит к ужину, - СеХун вдруг замялся, глубоко вздохнул, а потом продолжал совершенно ровным, обманчиво спокойным голосом, ибо остекленевший взгляд его, печальный и горестный, выдавал тяжелую страшную муку, истязавшую его не первый год. – А моя мама умерла девять лет назад.
- Прости, - вырвалось у меня.
Сердце мое екнуло от жалости, мне страстно захотелось сказать что-то еще, утешить СеХуна, облегчить его горе.
- Вам незачем извиняться, СунХи-ши, - глаза его ожили, и он тепло улыбнулся мне.
И затем как-то очень незаметно и плавно втянул меня СеХун в беседу, на удивление легкую и приятную. Он немного рассказал о работе отца, и я узнала, что тот – президент «OBCH Group» – небезызвестного чеболя***, поставляющего на внутренний и внешний рынок электронику и разнообразную химическую продукцию. Он не входил в пятерку самых крупных и известных на весь мир отечественных корпораций, но определенно занимал свою престижную нишу и обещал скоро туда ворваться, принося весьма солидную прибыль, судя по фешенебельному дому в самом дорогом и элитном районе города. Господин О, безусловно, был завсегдатаем в различных рейтингах влиятельнейших магнатов экономического мира.
- Ты что, братец, сватаешься так? – не утихомиривался разгулявшийся ЛуХан, без передышки сеющий насмешки. - Влюбился по уши и решил все-таки остаться в семейном деле?
- Хён не верит, - СеХун натянуто улыбнулся и попытался свести все к шутке, - что я не испытываю тяги к большому бизнесу.
- Давай говори, сказочник. Только не при мне. Я слушать твои сентиментальные истории не желаю.
- Хён…
- Не начинай, я сказал! – грубовато велел ЛуХан. СеХун обреченно уткнулся взглядом в тарелку. Держась на последнем издыхании, почти лопаясь от распиравшего меня негодования, я смотрела на ЛуХана, подстрекаемая сумасбродным непреодолимым желанием хоть немного сбить с него спесь.
- Может, ты что-то хочешь сказать, Сю Ли? – прохладно-заносчиво осведомился ЛуХан с таким хамским пренебрежением, словно давал понять, что, конечно, и не ждет от меня достойного ответа.
- Только то, что мне безумно приятно ужинать в таком интеллигентном обществе, - самым кротким и вежливым тоном поддела я его. Я потянулась было к хлебнице, но ЛуХан, опередив меня, отодвинул ее от меня и вытащил ломтик тонко нарезанного хлеба.
- Ты же находишься в приличном обществе, Сю Ли. Тебе стоило всего лишь попросить. Искренне, - с легким нажимом сказал он. И почему-то я была уверена, что говорит он сейчас не только о хлебе. Даже держал он его так, будто бы и не стремился отдавать мне его, но в то же время и сам есть не спешил. ЛуХан самонадеянно-снисходительно дожидался действий с моей стороны. Я колебалась, волнуясь и краснея, мне казалось, что, беря из его рук хлеб, я совершаю гораздо более весомый и значимый поступок. Но целиком познать его тайный смысл я была не в силах.
- Спасибо, - выдавила я из себя, вздрогнув, когда наши пальцы соприкоснулись. И это невинное касание резво воскресило, к вящей моей досаде, воспоминание о том, как его ласковая рука легонько откидывала мои волосы с лица, гладила мою щеку, пока я пребывала на грани реальности и забытья в том мрачном прокуренном баре. Переполошившись, я попыталась одернуть себя, сбросить оковы этого сладкого дурмана. И самое главное, заглушить внутри себя загорающийся огонек какого-то странного, запретного довольства. Нет! – взбеленилась я. ЛуХан не должен, не может, не имеет права вызывать во мне ничего, даже отдаленно похожего, на это чувство. Что, что со мной происходит? – хотелось мне закричать на весь мир. Я же не выношу его, терпеть не могу, а порой ненавижу самой лютой ненавистью. Еще секунду назад я была готова на месте придушить этого нахального, ужасного типа, а теперь растроганно вспоминаю, как он дарил мне свои прикосновения. Я с видом оскорбленного достоинства отказывалась понимать себя. Тем временем ужин продолжался, и за салатом последовало куриное филе, приправленное пряной зеленью и поданное с печеным картофелем и спаржей. Стараясь направить все усилия на еду и этим избавиться от назойливых безрассудных мыслей, я прожевала первый кусочек курицы, душистой, таявшей на языке. Я уже и не помнила, когда в последний раз так вкусно и сытно ужинала. Но ЛуХан, изливая потоки своей отравленной желчи, вновь не дал мне насладиться пищей.
- Ну что же ты замолчал, братец? Развлекай гостью, - посоветовал ЛуХан с кислым раздражением, словно уже устал возиться с нерадивым и глупым малышом-братом. СеХун мучительно поморщился, тень заботы омрачила его лицо.
- Хён…
- Что «хён»? Раз решили разыгрывать званый ужин, продолжайте. Мне становится скучно.
Курица встала поперек горла, и я едва не подавилась. Затемнив рассудок, свирепая ярость разгорелась в глубине моей души, забила ключом, запылала, подогретая мыслью о том, что ЛуХан, должно быть, от всей души забавляется, испытывая извращенное удовлетворение от своих возмутительных нападок, которым он подвергал и меня, и брата.
- Развлекай себя сам! – не вытерпев, разгневанно прошипела я. ЛуХан вальяжно наклонился ко мне и с нежно-насмешливой ноткой в слегка охрипшем голосе, проникновенно, будто лаская, выдохнул мне в ухо:
- Зачем, когда есть ты?
Прилив буйной удали, пылкого желания раскричаться, разнести в пух и прах все, что попадется под руку, вырваться из тирании бесконечного угнетения и принижения горячей волной накатил на меня. Неспособная и дальше строить из себя воспитанную, невозмутимую барышню, умевшую с нерушимым спокойствием и стоицизмом принимать любые удары судьбы, я сердито, вложив весь свой пламенеющий праведный гнев в этот жест, отшвырнула вилку с ножом на стол, которые оглушительно звякнули, ударившись о тарелку, и поднялась, не желая больше ни минуты прогибаться под ЛуХана и выносить этот унизительный фарс.
- Ну это уж ни в…, - слова застряли у меня в горле, когда я увидела, кто вошел в столовую.
- Уже уходишь, Чон СунХи? – обратился ко мне господин О с безупречной, величаво-отрешенной внимательностью. – Мои сыновья чем-то обидели тебя?
Прежде чем ответить я по привычке, взращенной во мне с рождения нахлобучками матери и требованиями общества, отдала подобающий поклон, и ЛуХан с СеХуном также приветствовали отца, склонив головы. Но если СеХун, как мне казалось, выказывал отцу искреннее уважение, то ЛуХан лишь исполнял давно заученную роль и делал это нехотя, почти презрительно.
- Ну что вы, господин О? СеХун был очень любезен, - медовым голоском прощебетала я, вежливо улыбаясь. Я намеренно не упомянула ЛуХана, делая вид, что его здесь нет. Это была моя маленькая глупая месть.
- Ну что ж, хорошо. ЛуХан, доедай и ко мне в кабинет. Ты мне нужен, - уже в дверях, уходя, отдал распоряжения господин О.
- Конечно, отец, - бесцветно откликнулся ему вдогонку ЛуХан. Я, настроившись и не предполагая изменять своему умыслу, решительно двинулась к выходу, но не успела я сделать и пары шагов, как меня нагнал бархатный, сочный голос ЛуХана, окрашенный в игриво-легкомысленные, сладко ядовитые тона:
- Куда ты собралась, Сю Ли? А как же десерт? – я всем нутром чувствовала, что под десертом он явно подразумевал не торт и не мороженое. А кое-что совсем иное и, очевидно, более аппетитное для него: он вовлекал меня в помпезную кульминацию этого дикого, оскорбительного спектакля, участвовать в которой я не имела ни малейшего желания.
- Благодарю. Я сыта по горло! – на одном дыхании выпалила я и вылетела в коридор. Подгоняемая раненой гордостью и твердым решением немедля покинуть этот дом, я, не мешкая, быстрым шагом пошла куда глаза глядят. Мое слепое блуждание по коридору окончилось, когда я в буквальном смысле этого слова зашла в тупик. Пришлось поворачивать обратно. Возвращаясь назад, я пыталась воспроизвести перед мысленным взором, какими обходными путями вел меня сюда ЛуХан. Подойдя к дверям столовой, я собиралась гордо, задрав голову, прошествовать мимо – даже под страхом смертной казни я не упала бы настолько низко, чтобы вновь зайти туда и спросить у ЛуХана дорогу.
- Зачем ты это делаешь, хён? – услышала я расстроенный голос СеХуна и ненароком, сама того не желая, задержалась, приложив ухо к крохотной щелке между косяком и дверью, которую я, верно, в ярости и бешеной спешке не закрыла за собой. - СунХи-ши кажется мне хорошим человеком.
- Я разве спрашивал твое мнение о Сю Ли, братец? – сурово, с высокомерной строгостью вопрошал ЛуХан.
- Почему ты называешь ее этим именем?
Я, напрягшись и затаив дыхание, нетерпеливо ждала, что скажет ЛуХан. И через мгновение я получила ответ, изрядно сдобренный едким лукавством и каким-то пышущим, желчным ублаготворением:
- Потому что я так хочу.
И я абсолютно точно знала, что в этот момент он улыбается своей фирменной хищной улыбкой, улыбкой человека, непреклонного, безмерно уверенного в своих силах, который осознает всю полноту власти в своих руках, мастерски распространяет ее и услаждается ею. Улыбкой человека, который всегда получает все, что захочет. Я только небрежно, досадливо хмыкнула. Что еще можно было ожидать от этого донельзя надменного, неумолимого и властолюбивого тирана? Разумеется, все должно быть, как пожелает великий и ужасный господин О ЛуХан. То, что думают на этот счет остальные, его мало волнует. Но все же…почему я не возражала, когда он начал называть меня Сю Ли? Конечно, я давно уяснила для себя, что все мои протесты – занятие бесполезное и никчемное, а иной раз даже опасное, но тем не менее, это не мешало мне стойко отвечать на прочие выпады ЛуХана, а его непрестанное величание меня выдуманным китайским именем я и вовсе оставила без внимания. А потом при знакомстве с Тао и Лэем дошла до того, что как-то непроизвольно, словно так и надо было, представилась не настоящим именем, а прозвищем, повешенным на меня ЛуХаном. Неужели уже тогда я к нему настолько привыкла, срослась с ним, приняла как свое, родное? А теперь, когда я знаю, что оно значит, какая-то часть меня подспудно втихаря радовалась, что оно мое. Я недовольно скривилась, с силой отбрасывая эти недопустимые, предосудительные мысли и заставляя себя вернуться к практическим делам.
Надобно было срочно уйти из этого дома, но без сумки я не могла этого сделать. Вспомнив, что оставила я ее, наверняка, в комнате ЛуХана, я побрела в противоположном направлении и, чудом ступив на верный путь, вышла в холл. Меня совсем не влекло и не тянуло во второй раз посещать его вылощенную комнату, но ничего не попишешь – сумка со всем ее содержимым была мне слишком дорога. И пока я шлепала к лестнице, поднималась по ступеням и заходила в его спальню, я настоятельно убеждала себя, что буду счастлива никогда в жизни больше не услышать китайского имени, которое дал мне ЛуХан лишь затем, чтобы потешиться. Не без труда отыскав выключатель, я пробежалась ищущим взглядом по громадной комнате и нашла сумку у кресла, в котором сидела, выслушивая печальную историю о Лун Сяо Цинь. В памяти ясно очертилась маска предсмертной агонии на ее лице, увиденная мной на той фотографии, и знакомое чувство отчаяния и ужаса тяжелым камнем легло мне на сердце. Я вдруг подумала о том, что у нее ведь была своя жизнь, мог ли кто-нибудь предположить, что она так внезапно и страшно оборвется? Каково это – умирать такой чудовищной смертью вместе с своим еще нерожденным ребенком? Ребенок… ЛуХан сказал, что его отцом был Кевин. Но я не верила. Не могла верить. Что-то во мне так отчаянно сопротивлялось, бунтовало, восставало против того, каким изображал его ЛуХан. Я руками и ногами отбивалась от этой гнусной лжи, которая, что бы там ни говорил ЛуХан, правдой никогда не станет. Я стремительно отвернулась от уголка с креслом, не исполненная больше сил лицезреть это живое напоминание о леденящем душу рассказе. И мой взгляд сразу же упал на широкую кровать, вид которой всколыхнул во мне недавние, совсем еще свежие воспоминания о ЛуХане без рубашки, в одних только джинсах. Да я конченая идиотка! – возмущенно вскипела я в полнейшем негодовании от своей беспокойно-ненормальной, взбалмошной, дурной натуры. Только что я мучилась тяжкими душевными страданиями, горячо сожалея о несчастной судьбе Лун Сяо Цинь, и тут же без запинки, с небывалой легкостью переключилась на мысленное любование полуголым ЛуХаном. Я медленно сходила с ума, теряя последние крохи здравого смысла. В душе я рвала и метала, злясь на себя за то, что не могла усмирить свои непослушные помыслы, которые возникали будто сами собой, без моего участия, и весело хозяйничали, доводя меня до крайности. Но одна мысль, шальная и непристойная, за которую меня нужно было сжечь на костре, горела ярче всех, пробиваясь через все мои нравственные муки и возмущение: интересно, как выглядит ЛуХан, когда просыпается… Хлопнула дверь, и я, встрепенувшись, оборотилась назад, чтобы иметь возможность увидеть хозяина этой комнаты собственной персоной. ЛуХан окинул меня всю сытым, таинственным взглядом, от которого мне стало не по себе. Внутри у меня что-то болезненно остро затрепыхалось. Уголки его губ дернулись в раздражающе саркастичной ухмылке, и я неожиданно со всей живостью осознала, что мой взгляд, прикованный к его постели, отнюдь не остался незамеченным, а все мои мысли он прочитал, словно отрытую книгу. Лицо мое вспыхнуло, стыдливый жар растапливал мое сердце, и мне до безумия хотелось только одного: бесследно исчезнуть, как можно скорее скрыться отсюда. Мне взбрело на ум, что так и было задумано ЛуХаном с самого начала – он умело, как талантливый режиссер, управляющий всем на съемочной площадке, но всегда остающийся за кадром, подвел меня к тому, что у меня не осталось другого выбора, кроме как снова прийти в эту спальню. Просто затем, чтобы продолжать измываться надо мной. А я, доверчиво заглотив наживку, попала прямо в его ловко расставленные сети.
Комментарий к Глава 19
* название одной из должностей института канонизации и беатификации католической церкви. Оппозиция «адвокату дьявола». Если функция «адвоката дьявола» заключалась в том, чтобы собрать все возможные аргументы, которые могли бы помешать канонизации или беатификации праведника, то защитник Бога выполнял противоположную функцию (то есть защиту). Здесь употреблено, конечно, в ироничном контексте.
** так в Корее называются палочки для еды.
*** южнокорейская форма финансово-промышленных групп. Конгломерат, представляющий собой группу формально самостоятельных фирм, находящихся в собственности определённых семей и под единым административным и финансовым контролем. Наиболее известные: Samsung, LG, GS Group, Hyundai.