Хёнликсовый Ад

Тишина в тренировочном зале была оглушительной. Феликс сидел на холодном каменном полу, прислонившись спиной к стене, испещренной следами магических битв. Воздух все еще пах озоном и гарью от их последней схватки, но теперь этот запах казался ему чужим, бутафорским. Он смотрел на свои руки — руки, которые могли извергать пламя, способное испепелить все живое. Руки, которые, как он теперь знал, были всего лишь чернильным наброском в чьем-то блокноте.

Сорок шесть миров. Сорок шесть версий его самого. Сорок шесть пар этих рук, творящих разное насилие во имя чужого развлечения. Какая из них была настоящей? Никакая. Все они были куклами. И он — всего лишь одна из них.

Он сжал пальцы в кулаки, чувствуя, как знакомая ярость закипает в груди, но на этот раз она была бесполезной, бесхребетной. На кого злиться? На автора? На невидимую девочку, которая дергала за ниточки? Это было все равно что злиться на дождь или на ветер.

Дверь заскрипела. Феликс не повернулся. Он узнал это присутствие — холодное, острое, как зимний ветер, и теперь такое же знакомое, как его собственное дыхание.

Хёнджин остановился в нескольких шагах от него. Он не говорил ничего. Просто стоял и смотрел. Его молчание было тяжелее любых слов.

— Зачем? — наконец выдохнул Феликс, не поднимая головы. Его голос прозвучал хрипло, сорвавшись. — Зачем все это? Боль. Ненависть. Все эти… игры. Ради чего? Ради ее удовольствия?

Хёнджин медленно подошел ближе. Его тень упала на Феликса, холодная и длинная. —Возможно, — его голос был тихим, почти беззвучным. — А возможно, ради чего-то еще.

— Чего? — Феликс поднял на него глаза. В его взгляде стояла вся его боль, все его отчаяние. — Какой в этом смысл, Хёнджин? Мы нереальны. Наши чувства… наша боль… это всего лишь сюжетные повороты.

Хёнджин присел на корточки перед ним, чтобы быть на одном уровне. Его ледяные глаза были серьезными, в них не было привычной насмешки или холодности. —А что такое реальность, Феликс? — спросил он. — Боль, которую ты чувствуешь — она настоящая? Ярость, что горит в тебе — она ненастоящая? Мои руки… — он медленно, почти нерешительно, протянул руку и коснулся тыльной стороной пальцев щеки Феликса. Его прикосновение было ледяным, но от него по коже Феликса побежали горячие мурашки. — Они ненастоящие? Разве то, что мы чувствуем, становится менее реальным от того, что кто-то это написал?

Феликс замер, не в силах пошевелиться, не в силах оторвать взгляд от этих пронзительных глаз. Его собственное дыхание застряло в горле.

— Я ненавидел тебя, — тихо сказал Хёнджин. Его пальцы медленно скользнули по коже Феликса к виску, затем вниз, к линии челюсти. — Я ненавидел твой огонь. Твою неуправляемость. Твою… яркость. Она резала мне глаза. Напоминала о том, чего у меня никогда не было. И чего я… боялся хотеть.

Он замолчал, его собственное дыхание тоже сбилось. Это было самое откровенное, что он когда-либо говорил.

— А теперь… — он сглотнул. — Теперь эта ненависть куда-то ушла. Осталось только это. Это… чувство. Это необъяснимое, ядовитое, неконтролируемое чувство. И мне уже все равно, кто его туда вложил — author, судьба или мы сами. Оно есть. И оно — мое. Наше.

Он наклонился ближе. Его лоб почти касался лба Феликса. Их дыхание смешалось — горячее и ледяное.

— Я люблю тебя, — прошептал Хёнджин. Слова повисли в воздухе между ними, тихие, чистые, и от этого еще более оглушительные. — Возможно, это тоже прописано в сценарии. Возможно, она где-то сейчас улыбается, довольная своим поворотом. Но я не хочу думать об этом. Я просто хочу… чтобы ты знал.

Феликс смотрел на него, и его мир, который только что рухнул на куски, вдруг начал собираться заново. В другой форме. В другой конфигурации. Да, они были персонажами. Да, их история была чьей-то выдумкой. Но это чувство… эта боль… эта ярость… и эта любовь — они были единственными реальными вещами, которые у него были.

Он не сказал ничего в ответ. Он просто потянулся к Хёнджину и прижался губами к его губам.

Это был не поцелуй ярости или отчаяния, как прежде. Это было медленно, глубоко, безнадежно и бесконечно правдиво. Это было принятие. Капитуляция. И победа одновременно. Хёнджин ответил ему с той же нежностью, его холодные руки обвились вокруг шеи Феликса, вцепились в его волосы, притягивая ближе, как будто пытаясь вобрать в себя его жар, его жизнь.

Они сидели на холодном полу разбитого тренировочного зала, целуясь так, как будто от этого зависела их жизнь. А возможно, так оно и было.

---

В это же время в другом крыле академии царил полный и беспросветный бунт. Джисон, Минхо, Сынмин и Чонин, одурманенные свободой осознания и скукой от бесконечных магических драм, решили сбежать.

— Кино, — объявил Джисон, потрясая подобранной бог знает где газетой. — В городе показывают «Сумерки». Идеально. До идиотизма, до клишированно, до слез банально. То, что нам нужно, чтобы забыть о нашем собственном идиотизме.

— «Сумерки»? — Сынмин скривился. — Серьезно? Про вампиров и оборотней, которые влюбляются в скучную девчонку? Это же полный провал.

— Именно! — обрадовался Джисон. — Это так плохо, что это гениально! Это напомнит нам, что где-то есть миры и повествования еще хуже, чем наше!

Чонин, к всеобщему удивлению, поддержал идею. —Возможно, это будет… катарсис, — пробормотал он.

Минхо просто пожал плечами, смотря на Сынмина с тем странным, одержимым выражением, которое не покидало его с момента признания. —Я пойду, куда пойдет он.

И они пошли. Используя смесь магии ветра Джисона, теней Минхо и чистой наглости, они проскользнули мимо охраны и вырвались на свободу.

Кинотеатр пах попкорном, дешевым парфюмом и надеждой. Они купили билеты на самый темный сеанс и завалились на задние ряды. На экране разворачивалась история Эдварда и Беллы — наивная, мелодраматичная, максимально далекая от их собственной, кровавой и сложной реальности.

Джисон хохотал в неподходящих моментах. Чонин засыпал. Сынмин ерзал и комментировал каждую сцену с убийственной саркастичностью. А Минхо… Минхо не смотрел на экран. Он смотрел на Сынмина. На его профиль, освещенный мерцанием экрана, на его губы, сложенные в гримасу недовольства, на его руки, сжимающие подлокотники.

И внезапно он понял, что чувствует то же самое, что и Хёнджин. Ему было все равно. Все равно, кто написал эту сцену. Все равно, что они — персонажи. Он был здесь. С ним. И это было единственное, что имело значение.

Он молча протянул руку и накрыл ею руку Сынмина. Тот вздрогнул, замолчал на полуслове и повернулся к нему. В его глазах мелькнуло удивление, затем привычная насмешка, а затем… что-то еще. Что-то тихое и усталое. Он не отнял руку.

Они просидели так до конца фильма, в то время как на экране вампир и оборотень сражались за любовь смертной. Их собственная война, казалось, на время приостановилась.

---

В библиотеке, тем временем, разворачивалась другая, не менее неожиданная драма. Банчан и Чанбин пили чай. Это стало их ритуалом после всех потрясений — молча сидеть вместе и пить горячий, крепкий чай, как будто пытаясь согреть не только руки, но и нечто внутри.

— Думаешь, они что-то задумали? — спросил Чанбин, разминая затекшие плечи. — Сынмин, Минхо и остальные? Слишком тихо.

— Они всегда что-то задумывают, — устало ответил Банчан. — Это их природа. Как наша природа — пытаться их сдерживать.

Он потянулся за чайником, чтобы налить еще, а Чанбин в этот же момент наклонился, чтобы поднять упавшую на пол салфетку. Их движения совпали с нелепой точностью.

Банчан пошатнулся. Чанбин, пытаясь сохранить равновесие, инстинктивно схватился за него. И в следующее мгновение их губы случайно встретились.

Это длилось всего секунду. Меньше секунды. Но для обоих это растянулось в вечность.

Это было нежно. Неожиданно. И… шокирующе правильно.

Они отпрянули друг от друга, как ошпаренные. Чанбин широко раскрыл глаза, его лицо залилось густым румянцем. Банчан замер, его обычно невозмутимое лицо выражало чистейшее изумление.

Воздух сгустился, наполнившись невысказанным напряжением и внезапным, острым осознанием.

— Я… — начал Чанбин и замолчал. —Не надо, — тихо сказал Банчан. Он поднял руку, как бы останавливая не его, а самого себя. — Не говори ничего.

Они смотрели друг на друга, и завеса субординации и лет наставничества между ними вдруг истончилась, стала призрачной. Они были просто двумя мужчинами, запутавшимися в паутине чужого сюжета, и только что нащупавшими еще одну ее нить.

Первым опомнился Чанбин. Он фыркнул, пытаясь вернуть все на круги своя. —Ну что, босс? Это тоже часть плана? Или непредвиденный сюжетный поворот?

Банчан не ответил. Он просто смотрел на него, и в его глазах читалась не привычная строгость, а глубокая, неуместная нежность.

— Возможно, — наконец произнес он. — Возможно, и то, и другое.

Они допили чай в громком, красноречивом молчании. Но что-то между ними изменилось. Навсегда.

---

Феликс и Хёнджин все еще сидели в тренировочном зале. Они уже не целовались, просто сидели рядом, плечом к плечу, их пальцы были сплетены. Темнота за окнами сгустилась, окрасив зал в глубокие синие тона.

— Что будем делать? — тихо спросил Феликс. —То, что всегда делали, — ответил Хёнджин. Его голос звучал устало, но твердо. — Будем жить. Будем чувствовать. Будем сражаться. Ради нее или вопреки ей — неважно. Главное — вместе.

Феликс закрыл глаза и прислонился головой к его плечу. Это было страшно. Это было безумно. Но впервые за долгое время он почувствовал не ярость и не страх. Он почувствовал… покой.

Где-то в городе гремели титры «Сумерок». Где-то в библиотеке закипал новый чайник. А в холодном тренировочном зале лед и пламя нашли свое хрупкое, невозможное перемирие. И, возможно, именно это и было главной целью всей истории.