Хёнликсовый Ад

Тишина в тренировочном зале была иной. Она не была пустой или зловещей. Она была насыщенной, густой, как мед, выдержанной в пространстве между двумя сердцами, что бились теперь в унисон — одно горячее, другое холодное.

Феликс сидел на полу, спиной к холодной стене, но его больше не знобило. Хёнджин стоял у огромного арочного окна, за которым клубился ночной туман, окрашенный в багровые отблески магических огней города. Он не смотрел наружу. Его отражение в темном стекле было обращено к Феликсу.

— Значит, это конец? — голос Феликса прозвучал хрипло, но спокойно. В нем не было прежней ярости, лишь усталая, обожженная принятием ясность. — Она больше не пишет? Или мы просто перестали это чувствовать?

Хёнджин медленно повернулся. Его черты, обычно заостренные холодом, сейчас казались смягченными. Усталыми. Человечными.

— Разве это имеет значение? — он сделал несколько шагов и опустился на корточки перед Феликсом. Их глаза встретились на одном уровне. — Письмо было последним актом. Представление окончено. Занавес упал. Но мы... мы все еще здесь.

Его пальцы, длинные и изящные, с бледной, холодной кожей, медленно протянулись и коснулись тыльной стороны ладони Феликса. Прикосновение было ледяным, как всегда, но теперь за ним не стояло желание обжечься или причинить боль. Оно было вопросом. И ответом.

Феликс перевернул ладонь и сомкнул пальцы. Его кожа, всегда такая горячая, почти обжигающе реагировала на холод Хёнджина. Но это был не бой. Это было сплетение. Как тогда, в миг их синергии.

— Она сказала... что это только начало, — прошептал Феликс, глядя на их соединенные руки. Огонь и лед. — Что у нее много планов.

— Планы меняются, — Хёнджин наклонился ближе. Его дыхание, прохладное, с едва уловимым запахом ментола и ночи, коснулось губ Феликса. — Особенно когда куклы начинают диктовать свои условия.

Он поцеловал его. Это не был поцелуй отчаяния, ярости или даже страсти. Это было медленное, глубокое, бездонное признание. Признание в том, что они — два сломленных, искалеченных войной существа, нашедшие друг в друге не спасение, а понимание. Признание в том, что их связь, рожденная в ненависти и выкованная в боли, оказалась единственной реальной вещью в этом безумном мире.

Феликс ответил ему с той же безжалостной нежностью. Его свободная рука вцепилась в инеевые мантии Хёнджина, притягивая его ближе, стирая последние миллиметры пространства между ними. Он чувствовал холод его губ, вкус его дыхания, и это было похоже на глоток воды в пустыне. Освежающе и смертельно.

Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, лбы их по-прежнему были прижаты друг к другу.

— Я не буду просить прощения, — тихо сказал Хёнджин, его глаза были закрыты. — За все, что я сделал. За всю боль.

— Я не буду прощать, — так же тихо ответил Феликс. — И не буду просить прощения за свой огонь. За свои ожоги.

Они открыли глаза и посмотрели друг на друга. И в этом взгляде не было ни прошлого, ни будущего. Только хрупкое, хрупкое настоящее.

— Но я буду здесь, — сказал Хёнджин. — Пока ты будешь здесь.

— Я никуда не денусь, — ответил Феликс. — Слишком много усилий было потрачено, чтобы тебя возненавидеть. Теперь придется потратить еще больше, чтобы... — он запнулся, подбирая слово.

— Чтобы привыкнуть, — закончил за него Хёнджин, и в уголке его рта дрогнуло подобие улыбки.

Она была крошечной, почти невидимой. Но для Феликса она значила больше, чем все сожженные мосты и ледяные стены между ними.

---

В это время в библиотеке, пахнущей теперь не только пылью и знанием, но и ленивым ароматом заваренного чая, царила своя, отдельная атмосфера.

Сынмин и Минхо сидели за одним столом. Между ними лежала раскрытая книга, но ни один не смотрел в нее. Сынмин, откинувшись на спинку стула, изучал потолок, а Минхо изучал Сынмина.

— Скучно, — констатировал Сынмин, ломая тишину. —Невероятно скучно, — согласился Минхо, не отводя от него взгляда. —Можно подумать, что после краха реальности мир станет интереснее. Ан нет. Он стал... обыденным. —Обыденность — это новая форма хаоса, — философски заметил Минхо. — Просто нужно научиться в нем ориентироваться.

Сынмин опустил взгляд и посмотрел на него. —И как? Ориентироваться?

Минхо наконец оторвал взгляд от его лица и медленно, почти нерешительно, протянул руку через стол. Он не касался Сынмина. Он просто положил руку ладонью вверх на столешницу, в пространстве между ними. Молчаливое предложение. Возможность.

Сынмин смотрел на эту руку — на длинные пальцы, способные на самые темные и самые нежные вещи. Он смотрел долго. Затем, с тяжелым, преувеличенно страдальческим вздохом, он опустил свою руку сверху. Не сжимая. Просто положил.

— Друзья, — пробормотал он с отвращением. — Какая банальность. —Ужасающая, — безразлично согласился Минхо, но его пальцы шевельнулись, слегка сомкнувшись на руке Сынмина. — Но пока единственная доступная форма взаимодействия, не ведущая к взаимному уничтожению. —Пока, — мрачно подчеркнул Сынмин, но руку не убрал.

Их война не закончилась. Она перешла в стадию перемирия. Хрупкого, неловкого, но перемирия. И, возможно, это было даже сложнее, чем открытая вражда.

---

В кабинете Банчана царила напряженная, неловкая тишина. Банчан пытался читать отчет, а Чанбин — оттачивать новый боевой прием с помощью двух плавающих в воздухе магических сфер. Сферы сталкивались с оглушительным грохотом, нарушая тишину.

— Чанбин, — наконец не выдержал Банчан, не поднимая глаз от пергамента. — Ты можешь делать это... тише?

— Что? — Чанбин остановился, сферы замерли. — О, да. Конечно.

Он опустил сферы, и они улеглись на стол. Тишина снова стала давящей. Случайный поцелуй висел между ними невысказанным, тяжелым, необъяснимым грузом.

— Насчет вчерашнего... — начал Чанбин, сгребая рукой волосы. —Не надо, — мягко, но твердо прервал его Банчан. — Не надо ничего говорить.

Он поднял на него взгляд. В его обычно строгих, ясных глазах читалась непривычная неуверенность.

— Некоторые вещи... не требуют обсуждения. Пока. Они просто... есть.

Чанбин смотрел на него, его собственное грубоватое выражение лица смягчилось. —Понятно, — кивнул он. — То есть... мы просто делаем вид, что ничего не было?

— Мы делаем вид, что это было не самым странным событием на этой неделе, — поправил его Банчан, и в его глазах мелькнула искорка привычной сухости. — А учитывая, что на этой неделе реальность треснула по швам, это не так уж и сложно.

Чанбин фыркнул, напряжение немного спало. —Ладно. Делаем вид. — Он помолчал. — А что мы делаем?

— То, что всегда делали, — Банчан снова взялся за отчет. — Работаем. Обучаемся. Следим за тем, чтобы эти... наши подопечные... не разнесли то, что осталось от университета.

Он сказал «наши подопечные». Не «студенты». Чанбин уловил разницу и снова усмехнулся, на этот раз более искренне. Возможно, не все было потеряно. Возможно, это было просто новое, пугающее правило в их новой, пугающей реальности.

---

А в самой светлой и теплой комнате общежития, куда теперь почти всегда был открыт доступ, царило нестройное, но жизнерадостное веселье.

Джисон, сидя на подоконнике, наигрывал что-то на акустической гитаре, которую он «позаимствовал» бог знает где. Мелодия была простой, немного грустной, но с проблесками надежды.

Чонин, сидя на полу, записывал что-то в толстый кожаный блокнот. Его лицо было сосредоточено.

— Итак, — говорил Джисон, перебирая струны. — Мы начинаем с тишины. Просто тишина и одинокий голос. Потом вступает ветер... ну, я. Потом... перкуссия. Что-то тяжелое, глубокое. Как удар сердца.

— Как битва, — не поднимая головы, пробормотал Чонин. —Нет! — Джисон сделал фальшивый аккорд. — Не как битва. Как... пульс. Просто пульс жизни. После всего этого.

Чонин наконец поднял на него взгляд. —У нас нет барабанщика. —Будем искать! — Джисон лучезарно улыбнулся. — Или ты можешь делать звуковые петли с помощью своей магии! Остановишь время на секунду, запишешь звук...

— Это не так работает, — вздохнул Чонин, но в его глазах вспыхнул интерес. —А как работает? — Джисон спрыгнул с подоконника и плюхнулся рядом с ним. — Никто уже не знает, как что работает! Правила кончились! Мы можем делать что хотим!

Он ткнул пальцем в блокнот. —Что пишешь?

— Историю, — Чонин прикрыл страницу ладонью. —Нашу? — Джисон поднял брови. —Одну из многих, — уклончиво ответил Чонин. — Возможно, ту, где все было иначе. Где мы были просто... музыкантами. И писателями.

Джисон замолчал, задумавшись. —А мы и есть просто музыканты и писатели. Просто наша история оказалась немного... мрачнее, чем мы планировали.

Он снова взял в руки гитару и начал наигрывать ту же мелодию, но теперь более уверенно. Чонин смотрел на него, а потом снова опустил взгляд на блокнот и начал писать. Слова ложились на бумагу сами собой, рождаясь из тишины и музыки.

Они не пытались изменить мир. Они просто начинали его заново. С чистого листа. Со струны. Со слова.

---

Феликс и Хёнджин вышли на самый высокий бал университета. Ночь была ясной и холодной. Где-то внизу тускло светились огни города, их мира, их клетки, их дома.

Они стояли плечом к плечу, не касаясь друг друга, но чувствуя присутствие друг друга острее, чем собственное сердцебиение.

— Что теперь? — снова задал свой вопрос Феликс, обращая его уже не к Хёнджину, а к ночи. —Теперь — все, что мы захотим, — ответил Хёнджин. Его голос был тихим, но уверенным. — Она закончила свою историю. Пришло время начать нашу.

Он повернулся к Феликсу. Его глаза в лунном свете были почти серебряными. —Нашу. Со всеми её ошибками, болью, гневом и... — он сделал паузу, — и этим.

Он наконец взял его за руку. Полностью. Без страха, без вызова. Просто потому, что мог.

— Она дала нам только первую главу, Феликс. Самую длинную и самую жестокую. Все остальное... мы напишем сами.

Феликс смотрел на их сплетенные пальцы. На противостояние, которое стало единением. На войну, которая стала миром.

Он не знал, что будет завтра. Не знал, вернется ли Авторша, нашлись ли они навсегда или это всего лишь передышка. Не знал, что ждет их всех — Сынмина и Минхо, Банчана и Чанбина, Джисона и Чонина.

Но он знал одно. Он знал тепло руки в своей. Знакомый холод, который больше не обжигал.

И когда он поднял глаза и встретил взгляд Хёнджина, в котором отражались звезды и туманность их собственной, только что родившейся вселенной, он понял, что этого пока достаточно.

Они стояли так всю оставшуюся ночь. Два бывших врага на руинах чужого сюжета. Два союзника в начале своей собственной, неизведанной истории. Огонь и лед. И тишина между ними, которая наконец-то перестала быть звенящей.

Она просто была. Как и они.