Хёнликсовый Ад

Библиотека пахла теперь не только пылью веков и магией, но и едкой химической чистотой. Воздух был пронзительно свеж, что казалось кощунственным в этом месте, где веками копилась благородная затхлость. Джисон и Чонин сидели на полу, прислонившись к стеллажу с древними фолиантами по заклинательной гидромантии. Их руки были красными от горячей воды и трения, одежда пропахла моющим средством. Они смотрели в одну точку пустыми, уставшими глазами. Казалось, они вымыли не только полки, но и часть своей души.
Скрип двери заставил их вздрогнуть. На пороге стоял Феликс. В его руках был поднос с двумя глиняными кувшинами холодной воды и двумя простыми деревянными чашами. Он выглядел неуместно — это живое воплощение хаотичного огня в этом царстве порядка и чистоты, наведенной страданием.
— Думал, вам нужно это, — его голос прозвучал тише обычного, почти бережно. — Банчан ничего не сказал. Никто не видел.
Джисон медленно поднял на него взгляд. В его обычно оживленных глазах была пустота. —Чтобы потом еще и за это наказали? Нет уж, спасибо.
— Пусть попробуют, — Феликс поставил поднос на пол рядом с ними. Вода в кувшинах приятно позванивала. — Я сейчас не в том настроении, чтобы со мной спорить.
Он был прав. Новая сила, что дремала в нем, после инцидента со смартфоном стала ощутимой физически. От него исходило почти зримое тепло, как от раскаленной печки. Воздух вокруг него дрожал.
Чонин молча протянул руку и налил себе воды. Его пальцы дрожали. Он сделал глоток, закрыл глаза и прислонился головой к полке. —Спасибо, — прошептал он.
— Да, спасибо, — глухо добавил Джисон, уже наливая себе. Он пил жадно, с жадностью, как будто хотел смыть остатки унижения. — Я больше никогда в жизни не буду пользоваться телефоном. Клянусь. Это того не стоит.
Феликс остался посидеть с ними, прислонившись к противоположному стеллажу. Они молчали. Но это молчание было не неловким, а общим. Общей усталостью от абсурда их положения. Феликс чувствовал их боль, их унижение — не через магическую связь, а просто по-человечески. И это было ново. Его огонь, обычно требующий разрушения, сейчас тихо потрескивал внутри, предлагая не тепло утешения, а жар ярости за них.
— Он слишком суров, — наконец сказал Феликс, имея в виду Банчана.
— Он прав, — неожиданно возразил Джисон. — Мы нарушили правило. Получили по заслугам. В этом мире… в этой чертовой истории… должен же быть какой-то порядок. Пусть и дерьмовый.
Они снова замолчали. Трое изгоев в чистой, пахнущей химией библиотеке. Три винтика в механизме, который они не понимали.
Сынмин не мог больше находиться в стенах академии. Давка чужих взглядов, шепоток, тяжелая, удушающая аура Минхо, что преследовала его даже на расстоянии — все это заставило его выйти наружу. Он побрел в парк, к тому самому месту, где карусель принесла мимолетное счастье Джисону и Чонину. Теперь она стояла неподвижно, унылая и покинутая.
Он прислонился спиной к шершавой коре старого дуба, закрыл глаза и попытался отдышаться. Но покоя не было. В голове прокручивались кадры, как на дешевой пленке: его унижение, его падение, его поцелуи с Минхо в туалете, его жалкие попытки бунта. И внезапно, с ослепительной, леденящей душу ясностью, его озарило.
Он всегда был один. Или с Минхо. Другие персонажи приходили и уходили, но его сцена, его повестка всегда крутилась вокруг этого — вокруг боли, ненависти, болезненной привязанности. У других были тренировки, дружба, развитие. А у него… у него был только он и Минхо. Их испорченный танец.
И самое ужасное — он понял, что прямо сейчас, в этот самый момент, кто-то это пишет. Кто-то сводит его с ума, заставляет страдать, лишает выбора ради чертового сюжета.
Ярость поднялась в нем такая, что потемнело в глазах. Он сжал кулаки, и его ногти впились в ладони до крови.
— Слышишь меня, ублюдок?! — его голос сорвался на хриплый, надрывный шепот, обращенный в пустоту. К небу. К автору. — Слышишь, тварь?! Я знаю, что ты есть! Я знаю, что ты сейчас это пишешь!
Он говорил с тем, кого не мог видеть, но чье присутствие ощущал кожей — как давление, как зуд в мозгу.
— Тебе весело? Тебе нравится? Создать такого жалкого, никчемного персонажа, как я? Обречь его на вечную погоню за тем, кто его ненавидит и желает? Это твоя идея чертового юмора?
Он бил кулаком по стволу дуба, и кровь с его костяшек оставалась на коре.
— Я не твоя марионетка! Ты слышишь? Я не буду больше играть в твои игры! Если ты хочешь, чтобы я страдал — убей меня. Окончательно. Вычеркни. Или дай мне наконец свободу! Дай мне выбрать самому!
Слезы гнева и бессилия текли по его щекам. Он кричал в пустоту, зная, что его не услышат. Или услышат, но не послушают. Он был персонажем. И его боль была всего лишь чернилами на бумаге.
— Я ненавижу тебя, — выдохнул он, обессиленно сползая по стволу на землю. — Я ненавижу тебя всеми фибрами своей души, которой у меня, возможно, и нет.
Он сидел на холодной земле, под могучим дубом, и тихо плакал. Плакал от осознания своего ничтожества. От ужаса перед всевидящим оком автора, что свело его жизнь к паре грязных сцен.
Тем временем в своей комнате Минхо отложил книгу. Это был древний трактат о природе иллюзий, но слова расплывались перед глазами. Он чувствовал. Чувствовал отголоски ярости Сынмина. Чувствовал его боль. Она приходила к нему по той самой связи, что он сам же и создал, и жгла изнутри, как кислота.
Он не пошел к нему. Он понял, что сейчас Сынмину нужно побыть одному. С этим новым, ужасающим знанием, которое Минхо принял давно.
Он посмотрел на Джисона, который, кажется, уже оправился от наказания и, сидя в углу, снова уткнулся в новый, похожий на картонку, смартфон — дешевый и магически инертный.
— Опять пялишься в этот хлам? — спросил Минхо беззлобно.
— А что еще делать? — Джисон не отрывал взгляда от экрана. — Мир рушится, а в телеграм-каналах всё как ни в чем не бывало. Смотри, — он повернул телефон. На экране был канал с потрясающими новостями о K-Pop. — Stray Kids. Камбек. Альбом «Karma». В августе. Какой-то футуристический концепт.
Минхо равнодушно скользнул взглядом по тексту. Имена, даты, события другого мира. Мира, который казался таким же реальным, как и их собственный. А может, и более реальным.
— И что? — пожал он плечами.
— Да ничего, — Джисон усмехнулся. — Просто забавно. Где-то там они поют о карме, о судьбе. А мы тут… мы тут живем в самой настоящей карме. В чертовом фанфике, который кто-то пишет, пока мы тут мучаемся.
Его слова висели в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Они все это знали. Но произнести это вслух было равносильно взрыву.
В этот момент дверь распахнулась. На пороге стоял Чанбин. Его лицо было раскрасневшимся, глаза блестели. Он явно только что закончил тренировку.
— Вы что тут тусуетесь, как похоронная процессия? — он ухмыльнулся, заходя внутрь. — Музыка нужна! Хорошая! Бодрая!
Он достал из кармана маленький, защищенный от магии плеер — видимо, самодельный — и включил его. Комнату заполнил ритмичный, мощный бит, знакомый до боли. Это была их музыка. Та, что играла в том другом мире. Тот самый «Karma».
И тогда Чанбин начал танцевать. Не как на тренировке. А как на сцене. Яростно, отчаянно, с полной самоотдачей. Его тело двигалось в унисон с битом, каждое движение было выверенным, сильным, полным неподдельной страсти. Он танцевал так, как будто вокруг него были тысячи фанатов, а не двое циничных созерцателей. Он танцевал для себя. Для музыки. Потому что не мог не танцевать.
Это было так неожиданно, так… чисто, что даже Минхо на секунду отвлекся от своей книги, а Джисон опустил телефон.
В дверях появился Банчан. Он стоял и смотрел на танцующего Чанбина. На его лице не было ни гнева, ни осуждения. Было… понимание. И глубокая, неизбывная печаль. Он видел в этом танце не нарушение правил. Видел побег. Краткий, яркий миг свободы, украденный у жестокого сценария. Миг, когда персонаж забывал, кто он, и просто жил.
Чанбин, закончив танец, тяжело дышал, улыбаясь во весь рот. —Вот так! Вот что нужно! Не ныть, а двигаться вперед!
Банчан медленно хлопал. —Неплохо, — произнес он. — Но техника хромает на повороте. Повтори.
Чанбин замер с открытым ртом, а затем рассмеялся. И Банчан улыбнулся в ответ. Это была странная, мимолетная минута искренней связи между наставником и учеником, между кукловодом и марионеткой, которая вдруг захотела танцевать свою собственную партию.
Феликс, вернувшийся из библиотеки, застыл в дверях, наблюдая за этой сценой. Он видел улыбку Банчана. Видел счастливое лицо Чанбина. Видел задумчивого Минхо и удивленного Джисона.
И он понял, что, возможно, выход есть не в том, чтобы сломать систему. А в том, чтобы найти в ней свои собственные, маленькие моменты радости. Свои собственные, украденные у сюжета, мгновения настоящей жизни.
Он повернулся и пошел искать Хёнджина. Он не знал зачем. Просто почувствовал, что сейчас, как никогда, ему нужно быть рядом с тем, кто понимал его боль лучше всех. С тем, чья магия была противоположностью его огню, но чья душа, как он теперь понимал, горела тем же самым — яростным, неугасимым желанием быть свободной.