Хёнликсовый Ад

Две недели. Четырнадцать дней, наполненных жаром напряжения и ледяной концентрацией. Для Феликса они слились в череду изнурительных тренировок, каждая из которых была направлена на то, чтобы обуздать новую, бушующую внутри него силу. Она пульсировала под кожей, как второе сердце, более могущественное и опасное.
Банчан был неумолим. Его методы были простыми, почти примитивными, и оттого еще более сложными.
Камень и ладонь.
Феликс сидел на холодном полу тренировочного зала, зажмурившись от усилия. В его раскрытой ладони лежал обычный речной булыжник, холодный и шероховатый. Задача была проста: согреть его ровно до температуры тела. Не расплавить в раскаленную магму. Не оставить ледяным. До комфортного, живого тепла.
Сначала ничего не выходило. Камень то покрывался инеем от его страха, то раскалялся докрасна от вспышки ярости, обжигая кожу. Пот стекал по его вискам, мышцы спины ныли от напряжения. Он слышал ровное, спокойное дыхание Банчана где-то позади и чувствовал на себе ледяной, аналитический взгляд Хёнджина, наблюдающего с другого конца зала.
— Дыши, Феликс, — раздавался голос Банчана. — Ты не командуешь силой. Ты просишь ее. Ты слушаешь ее.
Феликс выдыхал, пытаясь загнать обратно панику. Он представлял себе не взрыв, а мягкое, золотистое тепло, исходящее из самого сердца. Он чувствовал, как его магия, обычно дикая и неуправляемая, начинала отзываться, повинуясь не грубой силе, а тонкой, почти музыкальной настройке.
И однажды это случилось. Камень в его ладони стал теплым. Не горячим. Не холодным. Идеально теплым, как живая плоть. Он открыл глаза и увидел, как Банчан почти незаметно кивает, а у Хёнджина в глазах мелькает нечто, похожее на… одобрение.
Дуэль с Хёнджином.
Это было хуже. Бесконечно хуже. Они стояли друг напротив друга, и между ними клубился пар от столкновения их аур.
— Не победа, — напоминал голос Банчана, звучавший как из ниоткуда. — Баланс. Держи его. Не дай ему заморозить тебя. Не дай себе его спалить.
Хёнджин атаковал первым. Острая, как бритва, сосулька помчалась к Феликсу. Раньше он ответил бы слепым, яростным пламенем. Теперь он сфокусировал его в узкий луч, испарив лед с тихим шипением, не растрачивая силы попусту.
Они двигались по залу, их танец был смертельно опасным и прекрасным. Ледяной щит Хёнджина встречался с огненным копьем Феликса, и энергия рассеивалась в облаке пара. Феликс чувствовал каждую клетку своего тела, каждый нерв был натянут как струна. Он видел концентрацию на лице Хёнджина, легкую улыбку на его губах — он получал от этого удовольствие.
Но сила была коварной. Вспышка раздражения, щемящее воспоминание о прошлых унижениях — и пламя вырывалось из-под контроля, яростным вихрем устремившись к Хёнджину. Тот едва успел отразить удар, отступив на шаг, его безупречные мантии опалились.
— Стоп! — кричал Банчан. — Дыхание, Феликс! Сейчас же!
Они садились на пол, спиной друг к другу, и дышали. Глубоко. В унисон. И Феликс чувствовал, как его бешеное сердцебиение замедляется, подстраиваясь под холодный, ровный ритм Хёнджина. Это было интимнее любой близости. Это было слияние на уровне инстинктов.
К концу второй недели они могли держать баланс почти минуту. Целую минуту чистого, идеального равновесия, когда их силы не боролись, а дополняли друг друга, создавая в воздухе мерцающую, переливающуюся сферу из инея и пламени. Это было красиво. И пугающе.
Тем временем Джисон и Чонин, уставшие от всеобщего напряжения и своих собственных тревог, совершили акт отчаянного бунта. Они сбежали.
Пользуясь тем, что все были заняты, они проскользнули через потайную калитку в стене и оказались в обычном мире. Город шумел вокруг, пах выхлопными газами, жареной едой и свободой. Для них, выросших в стерильной, магической атмосфере «Люкс Магны», это был шок для органов чувств.
Они нашли парк с устаревшими, скрипучими каруселями. Джисон, смеясь как ребенок, втащил Чонина на самую быструю из них. Они кружились, ветер свистел в ушах, смывая на время всю магию, все страхи, все сложности. Они ели сладкую вату, которая липла к пальцам и казалась самой вкусной вещью на свете.
И там, под крики детей и музыку шарманки, в липком от сахара веселье, это случилось. Джисон посмотрел на Чонина — на его редкую, беззаботную улыбку, на его глаза, широко раскрытые от восторга, — и наклонился. Поцелуй был нежным, несмелым, сладким от сахарной ваты. Миг чистой, простой радости в самом центре их чёртовой вселенной.
Они вернулись к вечеру, их сердца были легкими, а лица сияли. Но у входа их ждал Банчан с сложенными на груди руками и ледяным спокойствием на лице.
— Понравилась прогулка? — спросил он, и его голос заставил их похолодеть.
Наказание было унизительным, но справедливым. Неделя чистки библиотеки вручную. Никакой магии. Только тряпки, щетки и тонны древней пыли, которая въедалась в легкие и напоминала о цене маленьких побегов.
Хёнджин и Феликс сидели в той самой беседке, где Минхо и Сынмин заключили свой договор. Воздух был прохладным, пахло дождем и мокрым деревом. Между ними лежала тишина, но уже не враждебная. Усталая.
— Я не думал, что смогу, — тихо сказал Феликс, разглядывая свои руки, на которых не было ни ожогов, ни следов обморожения. —Я знал, — ответил Хёнджин. Его взгляд был прикован к удаляющимся силуэтам Джисона и Чонина, бредущих на свое наказание. — Ты всегда был сильным. Просто твоя сила была дикой. Как… необъезженный дракон.
Феликс фыркнул. —Спасибо за сравнение.
— Это комплимент, — Хёнджин повернулся к нему. Его глаза в сумерках казались почти черными. — Дракона невозможно приручить силой. Только уважением. И терпением.
Они смотрели друг на друга, и впервые за все время Феликс не чувствовал ни капли страха или ненависти. Только тяжелую, невыносимую усталость и… признание. Они были двумя сторонами одной медали. Драконом и укротителем. Огнем и льдом. И ни один не мог существовать без другого.
Сынмин наблюдал за ними из окна библиотеки, вцепившись в подоконник пальцами. Внизу Джисон и Чонин уже начали свой срок, чихая от пыли. А в беседке сидели те, кто был центром всей этой истории.
Они главные герои, — думал Сынмин. — А я что? Злодей? Для комического эффекта? Он мысленно перебирал клише фанфиков, пытаясь найти свою роль. «Травленный антигерой, который встает на сторону света»? «Жертва обстоятельств, которая находит любовь в объятиях другого монстра»?
Он чувствовал себя марионеткой. Но марионеткой, которая внезапно осознала ниточки и начала ненавидеть кукловода. Или… жалеть его? Он не знал. Его собственные чувства к Минхо были клубком из ненависти, зависимости, благодарности за «спасение» и острой, болезненной потребности быть нужным. Быть видимым. Даже таким сломанным способом.
Он не услышал шагов. Просто почувствовал знакомое холодное присутствие за спиной.
— О чем думаешь? — голос Минхо был тихим, без привычной насмешки или холодности.
— О том, что наша история — дерьмо, — не оборачиваясь, ответил Сынмин. — Предсказуемая и полная клише.
Минхо подошел и встал рядом, глядя в то же окно. —Возможно. Но это наше дерьмо.
Он повернулся к Сынмину. Его лицо было серьезным, уязвимым без своей обычной манипулятивной маски. —Я не буду извиняться, — сказал он. — И не буду просить прощения. Это не я. И не ты.
— Тогда что? — прошептал Сынмин.
— Это, — Минхо просто обнял его. Объятие было нежным, но твердым. В нем не было собственничества или желания сломать. Было… принятие. — Я влюблен в тебя. В твой яд. В твои сломанные края. В ту тьму, что есть в тебе. Потому что она есть и во мне. И мне плевать, прописано это в сценарии или нет. Для меня это реально.
Сынмин замер, его тело напряглось, а затем обмякло. Он не обнял Минхо в ответ. Но и не оттолкнул. Он просто стоял, чувствуя тепло другого тела, слушая эти безумные, искренние слова. В его глазах стояли слезы — слезы ярости, растерянности и странного, непонятного облегчения.
Возможно, их история и правда была дерьмом. Возможно, они были всего лишь персонажами. Но в этот момент, в объятиях другого монстра, Сынмин впервые почувствовал что-то, что могло быть… настоящим. Или достаточно реальным, чтобы за него можно было держаться.