Хёнликсовый Ад

Утро после пьяного вторжения и вынужденного совместного сна было похмельным во всех смыслах. Джисон и Чонин проснулись с раскалывающимися головами и смутными, обрывочными воспоминаниями о том, как они вломились в святилище Хёнджина. Они сбежали, краснея и спотыкаясь, под ледяным, но, к их удивлению, не смертоносным взглядом хозяина комнаты.
Феликс и Хёнджин избегали смотреть друг на друга. Ночью они проспали спиной к спине, но проснулись переплетенными, нога к ноге, рука на животе. Это было… непривычно. Неловко. И невыносимо интимно. Они разъединились молча, с подобием хрупкого перемирия, витающим между ними.
На лекции Банчан, с невозмутимым видом, раздал задание. В его руках были старые, потрепанные тома с кириллическими буквами на обложке.
— «Евгений Онегин», — объявил он, и слова прозвучали как заклинание. — Александр Пушкин. Полезно для понимания… сложных человеческих отношений. Иронии судьбы. И того, как скука и гордыня могут разрушить жизни.
Сынмин, сидевший сзади, фыркнул. — О, отлично. Ещё больше депрессии и саморазрушения. Как раз то, что нам нужно.
— Молчать, — безразлично бросил ему Минхо, сидевший рядом. Его нога с тех пор, как они вошли в аудиторию, прижималась к ноге Сынмина. Не нежно. Как право собственности. Как клеймо.
После лекции Банчан велел им найти в библиотеке критические статьи о произведении. Библиотека «Люкс Магны» была лабиринтом, таким же сложным, как и магический. Стеллажи уходили ввысь, теряясь в туманной мгле, воздух пах пылью, древней кожей и знанием.
Джисон, Минхо и Сынмин — странная, натянутая троица — бродили между рядами в поисках нужного раздела. Джисон старался не смотреть на Минхо, Минхо не сводил глаз с Сынмина, а Сынмин делал вид, что не замечает ни того, ни другого.
— Мне нужно… отойти, — внезапно объявил Сынмин, его голос прозвучал неестественно высоко. — В туалет.
Он развернулся и почти побежал прочь, его спина была напряженной.
Минхо замер. Его глаза сузились. Он почувствовал это — внезапный, острый всплеск… чего? Страха? Паники? Не от Сынмина. Откуда-то извне. От той самой связи, что связывала их всех. Он метнул взгляд на Джисона.
— Иди ищи статьи. Я… проверю его. Кажется, он нездоровится.
Джисон хотел что-то сказать, запротестовать, но Минхо уже растворился в тенях между стеллажами, двигаясь с хищной грацией.
Сынмин не пошёл в туалет. Он бежал по коридорам, его сердце колотилось. Ему не нужно было в туалет. Ему нужно было бежать. Сбежать. От Минхо. От его одержимости. От этого места. От самого себя. Это был слепой, животный импульс, тот самый, что привёл его когда-то в платье служанки. Беги. Просто беги.
Он свернул в первый попавшийся туалет — старый, редко используемый, в дальнем крыле. Он захлопнул дверь кабинки, прислонился лбом к прохладной перегородке и попытался отдышаться. Его руки дрожали.
Он не услышал, как открылась дверь в туалет. Не услышал бесшумных шагов. Он только почувствовал — ледяную волну, прошедшую по связи, которая тянулась к Минхо.
Дверь кабинки с силой распахнулась. Минхо стоял на пороге, его глаза светились в полумраке. Он был бледен, его губы были поджаты в тонкую белую полоску.
— Куда это ты собрался? — его голос был тихим, опасным, как шипение змеи.
Сынмин отпрянул, наткнувшись на бачок. — Отстань от меня, Минхо! Я просто… мне нужно было побыть одному!
— Врёшь, — Минхо шагнул внутрь, заставляя Сынмина отступить ещё дальше в тесное пространство. Туалет пах хлоркой и сыростью. — Ты бежал. Я чувствовал это. Ты хотел сбежать от меня.
— А что, нельзя? — выдохнул Сынмин, его страх начал сменяться знакомой едкой яростью. — Ты теперь мой тюремщик? Или, может, владелец? Решил, что раз признался в любви, то я твоя собственность?
— Ты всегда был моей собственностью! — голос Минхо сорвался на крик, эхом громко отразившись от кафельных стен. — С того момента, как я втащил тебя обратно в эти стены! Ты мой! Моя боль! Моё наказание! Моя, чёрт возьми, игрушка! И ты не имеешь права убегать!
Он схватил Сынмина за лицо, его пальцы впились в кожу с такой силой, что тому стало больно.
— Отпусти! — попытался вырваться Сынмин, но хватка была железной.
— Нет, — прошипел Минхо. Его дыхание стало частым, прерывистым. В его глазах бушевала буря — ярость, страх потерять, та самая одержимость, что свела его с ума. — Ты останешься со мной. Добровольно или нет.
И он притянул его к себе и поцеловал. Это не было похоже на предыдущие поцелуи. Это было наказание. Закрепление права собственности. Поцелуй был грубым, болезненным, почти оскверняющим. Он кусал его губы до крови, его язык был захватническим, требовательным. Это был акт доминирования, смешанный с отчаянной, неистовой нуждой.
Сынмин сопротивлялся секунду, издавая приглушённые звуки протеста, его руки упёрлись в грудь Минхо. Но затем волна чего-то горячего и тёмного накрыла его с головой. Ненависть. Жажда. Признание своей собственной несвободы. Он впился в Минхо в ответ, его пальцы вцепились в его волосы, срывая с них магию и контроль. Они дрались языками и зубами, как звери, в тесном, вонючем пространстве туалетной кабинки, их дыхание становилось всё тяжелее, тела прижимались друг к другу, чувствуя напряжённые мускулы, твёрдость и податливость.
Именно в этот момент дверь в туалет снова открылась.
На пороге застыли Феликс и Хёнджин. Они шли в библиотеку, услышали громкие голоса и зашли проверить.
Они увидели это: Минхо, прижавшего Сынмина к стене кабинки, их сцепившиеся тела, окровавленные губы, дикие, полные ненависти и похоти глаза. Это было неприкрыто. Грязно. Пугающе интимно.
Феликс ахнул, его рука инстинктивно потянулась к Хёнджину. Хёнджин не шевелился. Он смотрел на них с тем же ледяным, аналитическим интересом, с каким изучал бы редкое, опасное насекомое, пойманное в момент спаривания.
Звук заставил Минхо очнуться. Он резко оторвался от Сынмина, его грудь тяжело вздымалась. Его взгляд метнулся на вошедших, и в его глазах мелькнуло не смущение, а ярость — ярость нарушенного уединения.
— Что, — его голос прозвучал хрипло, — вам нужно?
Сынмин, опустив голову, пытался отдышаться. Его губы были распухшими, в синяках, на щеке краснели следы от пальцев Минхо. Он выглядел разбитым, побеждённым и… живым. Чёртовски живым.
— Мы… мы услышали шум, — пробормотал Феликс, отводя глаза. Ему было неловко, как будто он подглядывал за чем-то по-настоящему личным, каким бы извращённым оно ни было.
— Ну, вы увидели, — с вызовом выпрямился Сынмин, вытирая тыльной стороной ладони кровь с губ. — Представление окончено. Можете расходиться.
Хёнджин, не сводя с них холодного взгляда, медленно кивнул. — Кажется, вы неправильно поняли задание Банчана, — произнёс он своим ровным, бесстрастным тоном. — «Евгений Онегин» — это про отвергнутую любовь и пустоту. Не про… туалетный инцест.
Его слова, ледяные и точные, повисли в воздухе. Даже Минхо на секунду опешил.
Затем Хёнджин развернулся. — Пойдём, Феликс. Оставим их… разбираться со своими литературными предпочтениями.
Он вышел, и Феликс, бросив последний взгляд на сцену в кабинке, поспешил за ним.
Дверь закрылась, оставив Минхо и Сынмина одних в звенящей тишине, пахнущей хлоркой, кровью и сексом.
Минхо медленно повернулся к Сынмину. Его ярость утихла, сменившись странной, усталой опустошённостью. — Доволен? — прошептал он. — Теперь весь мир знает, что ты моя шлюха.
Сынмин горько усмехнулся. — А они и не сомневались. — Он посмотрел на Минхо, и в его глазах не было ни страха, ни ненависти. Было лишь горькое принятие. — Вези меня в свой замок, хозяин. Пора заканчивать этот… культурный обмен.
Он вышел из кабинки, поправил разорванный воротник и пошёл к выходу, не оглядываясь. Минхо последовал за ним, как тень. Их война продолжалась. Перемирие закончилось. Снова началась игра на поражение. И оба они, глубоко внутри, не хотели ничего другого.
А Феликс и Хёнджин шли по коридору молча. Воздух между ними был напряжённым, но на этот раз не из-за их собственных конфликтов.
— Это… это было… — начал Феликс, не в силах подобрать слов.
— Предсказуемо, — закончил за него Хёнджин. Его лицо было задумчивым. — Они идеально подходят друг другу. Как гниль и плесень.
— Ты не… не осуждаешь их? — осторожно спросил Феликс.
Хёнджин остановился и посмотрел на него. — Осуждать? — он фыркнул. — Мы с тобой чуть не убили друг друга десятки раз, а теперь спим в одной кровати. У нас есть моральное право кого-то осуждать?
Феликс молчал. Он был прав. Как всегда.
— Они просто… выбрали более прямой подход, — добавил Хёнджин, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти не уловимая нотка… зависти? — Без самообмана. Без лишних слов. Просто боль и нужда.
Он повернулся и пошёл дальше, оставив Феликса с этой новой, тревожной мыслью. Может, в их собственных испорченных отношениях было слишком много слов и недостаточно… правды? Правды, которая была так ясно видна в окровавленных губах и синяках на коже Сынмина.
Они дошли до библиотеки, где Джисон всё ещё искал статьи, ничего не подозревая о драме, что разыгралась в туалете. Мир «Люкс Магны» продолжал вращаться, выбрасывая всё новые и новые формы безумия, а русская классика лежала на столах, немой укор всем их запутанным, тёмным страстям.