Хёнликсовый Ад

Воздух в комнате Минхо застыл, как лед в легких. Сынмин вошел без стука, его шаги были тихими, но уверенными. Он не выглядел сломанным. Не выглядел покорным. Он горел изнутри холодным, ясным пламенем, и его глаза, встретившиеся с глазами Минхо, были острыми и абсолютно трезвыми.

— Ну что, кукловод, — произнес он, и его голос был ровным, без тени прежней истерии или апатии. — Получил то, что хотел?

Минхо не ответил. Он просто смотрел на него, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Его расчеты, его схемы — все рассыпалось в прах перед этим новым, незнакомым Сынмином. Тот, кого он считал своей марионеткой, вдруг перерезал все ниточки и смотрел на него как на равного. Хуже того — как на того, кто проиграл.

— Я не хотел этого, — наконец выдавил Минхо, и его собственный голос прозвучал чужо, хрипло.

— Врешь, — просто сказал Сынмин. — Ты всегда всего хочешь. Просто не всегда понимаешь, чего именно. — Он прошел к своей кровати, сел на край и снял ботинки. Движения были спокойными, почти бытовыми. Как будто того поцелуя, того взрыва между ними, никогда не было. И от этой обыденности становилось еще страшнее.

Минхо не мог вынести этого спокойствия. Он резко развернулся и вышел, хлопнув дверью. Ему нужно было air. Нужно было говорить. С кем-то, кто… кто возможно поймет. Или нет.

Он нашел Джисона в оранжерее. Тот сидел на краю фонтана, запустив пальцы в воду, и смотрел на расходящиеся круги. Его плечи были ссутулены, на лице — маска усталой грусти.

— Джисон, — позвал Минхо, останавливаясь в нескольких шагах от него.

Джисон вздрогнул и поднял голову. Его глаза сузились. —Что тебе, Минхо? Пришел похвастаться? Или maybe извиниться? Не трать силы.

— Я не извиняюсь, — отрезал Минхо. Воздух здесь был влажным и густым, пах гниющими листьями и цветами. — И не похвастаться. Я… — он запнулся, что было несвойственно ему. Слова, всегда такие острые и точные, вдруг отказались служить ему. — Я не понимаю, что происходит.

Джисон горько рассмеялся. —Присоединяйся к клубу. Здесь все негостеприимно, но печеньки есть.

— Это не шутка! — голос Минхо сорвался, в нем прозвучала неподдельная, raw ярость. — Он… он изменился. Он не должен был меняться! Он должен был… оставаться…

— Твоей вещью? — Джисон встал, вода с его пальцев капала на каменные плиты. — Твоей сломанной игрушкой? Ну извини, что твой эксперимент пошел не по плану. Но ты же сам все это затеял! Ты сам втащил его обратно, ты сам с ним возился, как с fucking проектом! А теперь удивляешься, что он стал… человеком?

— Он не человек! — выкрикнул Минхо, и это прозвучало отчаянно. — Никто из нас не люди! Мы… мы чернила на бумаге! Слова в рассказе! И он… он вырвался за пределы страницы. И я… — он замолчал, его грудь тяжело вздымалась. — Я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, что я чувствую.

Джисон смотрел на него, и его гнев понемногу угасал, сменяясь изумлением, а затем — леденящим ужасом. Он видел не всемогущего манипулятора. Он видел lost, напуганного человека, который впервые столкнулся с чем-то, что не мог объяснить своими схемами.

— И что же ты чувствуешь, гений? — тихо спросил Джисон.

Минхо закрыл глаза. Его пальцы сжались в кулаки. —Я ненавижу его. За то, что он посмел измениться. За то, что он посмел стать… сильным. За то, что он смотрит на меня теперь не снизу вверх. — Он сделал паузу, и следующее слово вырвалось тихо, с мучительным усилием. — И… я хочу его. До тошноты. До безумия. Не как вещь. Не как проект. А как… — он с силой выдохнул. — Как равного. Как того, кто может меня сломать так же, как я ломал его. Я влюблен в него, Джисон. В эту fucking, сломанную, восставшую из песка куклу. И это… это не входило в планы.

Признание повисло в воздухе, тяжелое и густое, как сироп. Джисон молчал. Что можно было сказать на это? Это было хуже, чем любая жестокость. Это была правда. Страшная, неудобная, разрушающая все правила правда.

— Ну, поздравляю, — наконец пробормотал Джисон, отворачиваясь. — Ты не только мудак. Ты еще и идиот. Добро пожаловать в ад.

Он ушел, оставив Минхо одного с его открытой, кровоточащей раной.

---

В это время Феликс и Хёнджин были в своей комнате. Пахло дымом, ментолом и sexом — они только что закончили, и их тела были липкими от пота, кожа покрыта свежими царапинами и синяками. Они лежали рядом, не касаясь друг друга, дыша в унисон, глядя в потолок.

— Это когда-нибудь закончится? — тихо спросил Феликс. Он имел в виду все. Боль. Страх. Эта need разрывать друг друга на части и тут же сшивать.

— Нет, — ответил Хёнджин. Его голос был глухим. — Это навсегда.

Они помолчали. За стеной послышались чьи-то шаги — probably Минхо или Джисон.

— Мы… мы ведь и правда персонажи, да? — Феликс повернулся на бок, чтобы посмотреть на него. — В каком-то… рассказе. Фанфике.

Хёнджин медленно кивнул. —Похоже на то.

— А как он называется, как думаешь? — в голосе Феликса прозвучала горькая ирония. — «Лед и Пламя: История Ненависти»? «Песнь Льда и Огня»? Какой-нибудь… «Хёнликсовый ад»?

Хёнджин фыркнул — короткий, сухой звук. —Слишком банально. Скорее уж… «Осколки Черного Льда». Или… «Сожги меня до тла». — Он повернулся к Феликсу, и в его глазах стояла та же самая, знакомая уже боль. — Что-то… безнадежное. С красивым названием, чтобы заманить читателей. А внутри — only pain.

— Может, «Два лика безумия»? — предложил Феликс. — Или «Обреченные на синтез»?

— «Кандалы изо льда и стали», — мрачно добавил Хёнджин.

Они перебирали названия, как перебирают четки, каждое слово — еще одна капля яда, еще одно признание в собственной несвободе. Это была извращенная форма терапии. Признание того, что они — всего лишь история, делало их боль как бы отстраненной. Чуть менее real.

— А author… он хороший? — спросил Феликс, и его голос дрогнул.

Хёнджин посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на нежность. —Нет. Он — садист. Но он… детально прописывает ощущения. — Его рука потянулась и коснулась свежего ожога на плече Феликса. — Так что хоть в этом нам повезло.

Они снова замолчали. Теперь уже их пальцы сплелись — обожженные и ледяные.

— Я бы не стал читать этот фанфик, — тихо сказал Феликс. —Я бы тоже, — согласился Хёнджин.

---

В то время как в одних комнатах царили боль, откровения и мета-философия, в другом месте царила почти что нормальность. Банчан и Чанбин сидели в кабинете старшего наставника и пили кофе. Настоящий, крепкий, сваренный на песке кофе, который Банчан доставал бог знает откуда.

— Говорят, новые щиты на восточном крыле держат удар до пятой степени, — сказал Чанбин, с наслаждением потягивая густую черную жидкость из большой кружки. — Хочу такой на пробу получить. Для… исследований.

Банчан raised an eyebrow. —«Исследований»? Или чтобы просто пострелять из всего чего можно?

— А какая разница? — Чанбин ухмыльнулся. — Главное — протестировать в полевых условиях. Может, даже на ком-нибудь живом. — Он многозначительно посмотрел на дверь, за которой presumably творился весь этот эмоциональный ад.

— Не смей, — предупредил Банчан, но без особой строгости. — Мне потом отчеты писать. А с твоими «испытаниями» paperwork увеличится втрое.

— О, а я люблю, когда ты говоришь со мной о paperwork, — похабно подмигнул Чанбин. — Это так… возбуждающе. Особенно когда ты надеваешь эти очки для чтения и хмуришь брови…

Банчан фыркнул, скрывая улыбку за кружкой. —Заткнись и пей свой кофе, идиот.

— Серьезно, though, — Чанбин стал серьезнее. — Как ты это выдерживаешь? Весь этот цирк? Они же там с ума посходили. Целуются, дерутся, разговаривают с потолком… Я уже жду, что один из них объявит себя богом и потребует кого-нибудь принести в жертву.

Банчан вздохнул. Его взгляд стал отстраненным. —Они не сходят с ума. Они… приспосабливаются. Как и мы все. Просто их форма адаптации… более театральна. — Он посмотрел на Чанбина. — А твоя задача — следить, чтобы их театр не спалил все здание. Понятно?

— Понятно, босс, — Чанбин вытянулся в mock-салюте. — Следить, чтобы декорации не пострадали. А сами актеры… хм, пусть горят, если хотят. Ясно.

Они допили кофе в comfortable молчании. Два солдата в самой странной войне из всех возможных, находящие отдохновение в простых вещах — крепком кофе и похабных шутках. Это был их способ выживания. Отказ смотреть в бездну прямо, чтобы не упасть в нее самому.

А в своей комнате Минхо стоял перед зеркалом и повторял про себя, как заклинание: «Я влюблен в Сынмина. Я влюблен в Сынмина». Слова звучали абсурдно, нелепо, как приговор.

А Сынмин, лежа на своей кровати и слушая этот бормочущий through стену, впервые за долгое время улыбнулся. Не злая улыбка. Не счастливая. А… удовлетворенная. Как шахматист, который поставил мат неожиданным ходом.

Игра изменилась. И все они, даже те, кто думал, что знает правила, были теперь всего лишь игроками в темноте.