Хёнликсовый Ад

Две недели. Четырнадцать дней, прожитых в странном, подвешенном состоянии. Для Феликса и Хёнджина они пролетели в напряженном ритме вынужденной близости, взрывающейся то яростью, то поцелуями, оставляющими на губах вкус крови и инея. Их связь была открытой раной, которая то затягивалась, то вновь разрывалась, и они сами не знали, хотят ли они ее исцелить или ковырять ножом дальше.

Для Минхо эти две недели были самым увлекательным и самым раздражающим экспериментом в его жизни. Сынмин, его сломанная кукла, начал оживать. Сначала это были мелочи. Легкая насмешка в уголке губ, когда Минхо слишком увлекался чтением и забывал про еду. Упрямый отказ носить носки, которые Минхо считал «правильными». Затем — возвращение едкого, острого языка. Правда, теперь его колкости были лишены прежней злобы. Они были… констатацией. Констатацией абсурда их положения.

— Опять в тени копаешься? — мог спросить Сынмин, заглядывая через плечо Минхо, который что-то чертил на полу в лунном свете. — Ищешь автора? Может, просто постучишь по потолку, скажешь, что сюжет говно?

Минхо в ответ лишь цыкал на него, но внутри его что-то замирало. Эта новая версия Сынмина была опаснее старой. Та была предсказуемой, как гремучая змея. Эта — непредсказуемой, как погода. Он был живее, веселее, но в его веселье сквозила какая-то отчаянная, безумная искренность. Как будто, приняв правила игры, он решил играть в нее на maximum, с полным осознанием ее fucked up природы.

Однажды Сынмин вышел в университетский парк. Воздух был холодным, колким, пахло хвоей и грядущим снегом. Он дышал глубоко, пытаясь прочистить легкие от затхлого воздуха комнаты Минхо и своих собственных темных мыслей. Он все это время думал. Думал о Феликсе. О своей ярости. И чем больше он думал, тем меньше понимал. Ненависть ушла, испарилась, как дым, оставив после себя лишь горький осадок недоумения. Зачем? Что этот мальчик-огонь сделал ему лично? Ничего. Абсолютно ничего. Он был просто… точкой приложения. Мишенью для его собственной, невыносимой неполноценности и страха.

Он не услышал шагов. Просто почувствовал знакомое холодное присутствие за спиной.

— Вышел подышать философствовать? — голос Минхо прозвучал прямо у него над ухом. — Ищешь смысл? Не найдешь. Его тут нет.

Сынмин обернулся. Минхо стоял, засунув руки в карманы, его лицо было скрыто в тени ветвей. Но Сынмин видел напряжение в его плечах. Видел ту strange, новую неуверенность, что поселилась в нем с тех пор, как Сынмин перестал быть удобным.

— А что есть? — спросил Сынмин, и в его голосе не было вызова. Была усталая curiosity.

— Сюжет, — ответил Минхо. — Персонажи. Декорации. И мы с тобой. — Он сделал шаг вперед. — Актер и его… что ты теперь? Не кукла. Не раб. Не друг.

— Головная боль? — предположил Сынмин, и уголки его губ дрогнули.

Минхо фыркнул. Но в его глазах что-то вспыхнуло. Что-то темное, горячее и абсолютно неконтролируемое. Это было сильнее его. Сильнее его расчетов, его анализа, его роли всевидящего кукловода.

Он резко, почти грубо, схватил Сынмина за лицо и притянул к себе. И поцеловал.

Это не был поцелуй доминирования, как тогда в подсобке. Это было нечто иное. Яростное. Отчаянное. Полное той самой пустоты и яда, что отравляли их обоих. Это был поцелуй-поединок, поцелуй-удушение, поцелуй-признание. В нем была вся их общая боль, все недоумение, вся fucked up связь, что связала их сильнее任何 ниток.

Сынмин замер на секунду, его глаза расширились от шока. А затем… он ответил. Такой же яростью, такой же отчаянной need. Он вцепился в плащ Минхо, его пальцы сжали ткань, и он поцеловал его в ответ, кусая, царапая, как будто пытаясь вырвать из него ответы на все свои вопросы.

Именно в этот момент из-за поворота аллеи вышли трое.

Феликс, Хёнджин и Джисон. Они замерли, образовав немую, шокированную группу.

Феликс ахнул, его рука непроизвольно сжала руку Хёнджина. Он видел не поцелуй. Он видел взрыв. Столкновение двух темных, искаженных вселенных, каждая из которых была полна своей собственной боли и гнева.

Хёнджин стоял неподвижно, его ледяная маска не дрогнула, но его пальцы ответили на сжатие Феликса. В его глазах мелькнуло не удивление, а… понимание. Глубокое, усталое понимание той же болезни, что поразила их всех. Он видел в Минхо и Сынмине не извращение, а отражение — более темное, более грязное, но отражение их собственной связи.

Джисон же смотрел на них с открытым ртом. Его лицо сначала покраснело от шока, затем побелело от отвращения, а затем исказилось настоящей, неподдельной болью. Он видел не двух персонажей. Он видел Минхо — человека, которого он считал хоть и fucked up, но другом. И Сынмина — того, кого он презирал, но кому всё же сочувствовал. И этот поцелуй был не про страсть. Он был про боль. Про саморазрушение. И это ранило его больше, чем любая измена.

Минхо первым оторвался. Он дышал тяжело, его губы были покрасневшими, почти распухшими. Он посмотрел на Сынмина, и в его глазах читался не триумф, а шок. Шок от того, что он сделал. Шок от того, что он почувствовал.

Затем его взгляд скользнул на троих свидетелей. На Феликса и Хёнджина — он лишь усмехнулся, коротко и беззвучно, как будто говоря: «Ну что, видели? Добро пожаловать в клуб». Но когда его глаза встретились с глазами Джисона, его усмешка померкла. Он увидел там не просто шок. Он увидел рану. И что-то в нем дрогнуло.

Сынмин отшатнулся, его рука поднялась к его собственным губам. Он смотрел на Минхо с тем же немым изумлением, что и все. А затем его взгляд упал на Джисона, на его боль, и в его глазах вспыхнуло что-то странное — не злорадство, а… стыд. Быстрый, острый, человеческий стыд.

Первым пришел в себя Хёнджин. —Зрелищно, — произнес он своим ледяным, ровным тоном. — Вы закончили? Или нам нужно принести popcorn?

Его слова разрядили напряжение, как нож, вонзенный в надутый пузырь. Феликс фыркнул, нервный, срывающийся смешок. Джисон резко развернулся и ушел, его плечи были напряжены до предела.

Минхо провел рукой по лицу, снова надевая маску безразличия. —Идите к черту, — буркнул он, но без прежней силы. Он бросил последний, непонятный взгляд на Сынмина и скрылся в тени деревьев, оставив его одного.

Сынмин стоял, как вкопанный, на холодном ветру, касаясь пальцами своих губ. Они горели. Горели от яда, от боли, от чего-то такого, что не имело имени, но было единственной реальной вещью, которую он чувствовал за последние недели.

Феликс и Хёнджин тоже ушли, оставив его наедине с этим новым, ужасающим откровением. Они шли молча, их плечи касались друг друга. Между ними висело невысказанное понимание. Они видели себя со стороны. Увидели ту тьму, ту одержимость, что двигала ими. И это было страшно.

В своей комнате, запершись ото всех, Джисон бил кулаком по стене, сдерживая рыдания. Он чувствовал себя преданным. Обманутым. Он видел глубину пропасти, в которой оказались все они, и ему было страшно. Страшно за себя. Страшно за них всех.

А Минхо, вернувшись в свою безупречно чистую комнату, долго стоял перед зеркалом, глядя на свое отражение. Он видел человека, который всегда все контролировал. Который всегда знал правила игры. И он видел трещины. Глубокие, опасные трещины, идущие от его губ, которые все еще помнили вкус чужой боли и чужого отчаяния.

Он не планировал этого. Это не было в сценарии. Это вышло из-под контроля.

И самое ужасное было в том, что он… не хотел, чтобы это контролировалось.

Сынмин же, оставшись в парке, медленно опустился на скамейку. Ветер трепал его волосы, холод проникал под одежду, но он не чувствовал этого. Он чувствовал только жар на губах и ледяную пустоту внутри, которая наконец-то начала заполняться. Не яростью. Не ненавистью. Чем-то гораздо более сложным и опасным.

Он больше не был марионеткой. Он стал соучастником. И это было страшнее любой кукольности.