Хёнликсовый Ад

Комната Банчана пахла кожей, старыми книгами и строгой дисциплиной. Сынмин стоял посредине, подобранный, одетый в чужую, но чистую одежду, с пустым взгляом, уставшим в пол. Он был похож на аккуратно составленное заявление о капитуляции.

Банчан медленно обошел его кругом, его взгляд был тяжелым и всевидящим. —Глупец, — произнес он наконец, и слово прозвучало не как оскорбление, а как констатация печального факта. — Ослепленный собственной значимостью. Ты мог бы быть кем-то. Но выбрал роль клоуна в чужом цирке.

Сынмин не reacted. Он просто стоял, дыша ровно, его руки висели плетьми.

— Ты думаешь, что контролируешь ситуацию? — Банчан остановился перед ним. — Ты думаешь, твоя ненависть, твои интриги — это твой выбор? Ты — марионетка, Сынмин. И ниточки держит не Минхо. Не я. Не Совет. — Он наклонился ближе, и его голос стал тише, но от этого только весомее. — Ты живешь в рассказе. И твоя роль — быть препятствием. Быть темным пятном на карте. Ты исполнил ее блестяще.

Впервые за вечер в глазах Сынмина мелькнуло что-то. Не понимание. Шок. Глубокая, леденящая трещина в той апатии, что сковала его.

— Теперь у тебя есть выбор, — продолжал Банчан, выпрямляясь. — Продолжать ломаться. Или принять правила игры и попытаться выжать из своей роли хоть что-то. Я вернул тебя не из жалости. Ты — переменная. Непредсказуемая. А мне интересно, что произойдет, если переменную ввести в уравнение consciously.

Он сделал нечто совершенно неожиданное. Он шагнул вперед и обнял Сынмина. Объятие было коротким, жестким, без тени тепла. Это был ритуал. Акceptance. Принятие солдата в строй, каким бы сломанным он ни был.

— Не подведи меня, — тихо сказал Банчан ему на ухо. — И не заставляй меня тебя сломать окончательно.

Он отпустил его и отвернулся, давая понять, что аудиенция окончена. Сынмин вышел, его шаги были неуверенными, но в его пустых глазах теперь плавала одна-единственная мысль, как черная рыба в мутной воде: «Рассказ. Роль. Переменная».

---

Комната Феликса была убежищем. Здесь пахло дымом, его собственным нервным потом и, все чаще, холодным, ментоловым шлейфом Хёнджина, который теперь проводил здесь большую часть времени. Их связь стала физической need — они редко касались друг друга прилюдно, но наедине искали близости, как два магнита, болезненно притягивающихся противоположными полюсами.

В дверь постучали. На пороге стояли Джисон и Чанбин. Джисон держал в руках бутылку темного, почти черного вина, купленную бог знает где. Чанбин — несколько грубых глиняных кружек.

— Мы решили, что тебе нужно выпить, — заявил Чанбин, входя без приглашения. — Ты выглядишь как shit.

— Спасибо за комплимент, — огрызнулся Феликс, но беззлобно. Он подвинулся, давая им место.

Они уселись на пол, прислонившись к кровати. Джисон налил вино. Оно было терпким, горьковатым, с привкусом спелых ягод и чего-то металлического. Оно обжигало горло, но согревало изнутри.

— За странных друзей, — поднял свою кружку Чанбин. —За выживание, — мрачно добавил Джисон.

Они выпили. Неловкое молчание повисло в воздухе, нарушаемое только глотками вина.

— Он… с ним все будет нормально? — наконец спросил Феликс, глядя на дно своей кружки. Он не уточнял, о ком речь. Все и так понимали.

— Сынмин? — Чанбин фыркнул. — Да он живучий, как таракан. Вылезет. Только вот… какой ценой.

— Минхо его не отпустит, — тихо сказал Джисон. Он играл кружкой в руках, не поднимая глаз. — Он теперь его… проект. Его сломанная кукла. Я видел, как он на него смотрит. Это жутко.

— А тебя это беспокоит? — спросил Феликс. — То, что он делает?

Джисон резко поднял на него глаза. —Да, блять, беспокоит! Он же мудак, Сынмин, конченный мудак, но… он же человек! А Минхо играет с ним, как с вещью! И самое ужасное… — он замолчал, залпом допил вино и снова налил. — Самое ужасное, что я почти понимаю Минхо. После всего, что произошло… после того, как мы узнали… иногда кажется, что только так и можно. Контролировать. Держать в руках. Иначе всё разлетится к хуям.

Он говорил то, о чем все думали, но боялись сказать вслух. Осознание искусственности мира делало мораль размытой. Что такое жестокость, если все — всего лишь персонажи? Что такое боль, если она прописана в сценарии?

Они выпили еще. Напряжение немного спало, сменившись горькой, пьяной меланхолией. Они были друзьями. Но дружба эта была отравлена знанием, которое разделяли не до конца и которое тянуло их на дно.

---

Комната Минхо изменилась. В ней теперь стояла вторая, узкая кровать у стены, простой шкаф для одежды и маленький стол. Она все так же была безупречно чиста, но теперь в ее строгий порядок вторгся чужой, неуместный элемент. Как артефакт, выставленный не на той полке.

Сынмин жил здесь. Он выполнял все приказы Минхо беспрекословно: убирал, мыл посуду, приносил книги из библиотеки. Он ел, когда ему говорили, спал, когда ему разрешали. Его глаза оставались пустыми, но в его движениях появилась какая-то механическая эффективность. Он не был сломан. Он был… перезагружен.

Минхо наблюдал за ним с неослабевающим интересом. Он видел, как пустота в глазах Сынмина постепенно начала заполняться. Не эмоциями. Не мыслями. Чем-то другим. Тихим, холодным observation. Сынмин начал замечать детали. Как Минхо расставляет книги. Какой чай он предпочитает. Как он хмурится, когда что-то идет не по плану.

Однажды вечером Минхо, читая на своей кровати, почувствовал на себе взгляд. Он поднял глаза. Сынмин сидел на своей кровати и смотрел на него. Не в него. На него. Его взгляд был внимательным, аналитическим, почти… зеркальным.

— Что? — резко спросил Минхо.

— Ты знаешь, что будет дальше, — тихо сказал Сынмин. Его голос был ровным, без интонаций. — Со мной. С тобой. Со всеми.

Минхо отложил книгу. —И?

— И ничего, — Сынмин отвел взгляд. — Просто интересно.

В груди Минхо что-то кольнуло. Нечто острое и незнакомое. Это не было любопытством к эксперименту. Это было что-то другое. Раздражение? Нет. Беспокойство. Он поймал себя на том, что не хочет, чтобы Сынмин снова стал прежним — истеричным, ненавидящим. Эта новая, тихая, послушная версия была… удобной. И что-то в этом удобстве начинало нравиться ему слишком сильно.

— Это апатия, — сказал Минхо вслух, больше для себя, чем для него. — Шок. Он пройдет.

— Конечно, — безразлично согласился Сынмин и лег спать, повернувшись к стене.

Минхо долго смотрел на его спину. Он знал правду. Сынмин не был в апатии. Он был временно депрограммирован. Очищен от старой личности, как компьютер от вирусов. И теперь его жесткий диск был пуст, готовый для записи новых данных. Новых команд.

И Минхо, кукловод, поймавший свою марионетку, вдруг осознал страшную вещь. Он не знал, что записать. Он знал сюжет, но не знал, чего хочет от этой конкретной куклы. И это незнание пугало его больше, чем любая ярость Сынмина.

Он подошел к спящему и на мгновение задержал руку в сантиметре от его волос. Он чувствовал исходящее от него тепло. Хрупкое, человеческое, настоящее.

— Что же мне с тобой делать? — прошептал он так тихо, что слова растворились в тишине комнаты.

Ответа не было. Только ровное дыхание Сынмина и тяжелое, назойливое чувство в груди Минхо, которое очень походило на начало самой большой ошибки в его жизни. Ошибки, которой не было в сценарии.