Хёнликсовый Ад

Минхо вернулся в подсобку спустя час. Запах хлорки и страха все еще висел в воздухе, густой и неприятный. Сынмин сидел на корточках в углу, прислонившись к влажной стене, и не двигался. Слезы давно высохли, оставив на щеках липкие дорожки. Его разум был пустым, выжженным дотла. Он не думал о мести, о побеге, о унижении. Он просто существовал — кукла с перерезанными ниточками.

Минхо постоял в дверях, наблюдая за ним с тем же холодным, аналитическим интересом, с каким биолог рассматривает препарат под стеклом.

— Ну и вид, — наконец буркнул он, входя. — Встань. Ты воняешь отчаянием и грязным полом.

Сынмин не реагировал. Его взгляд был устремлен в никуда.

Минхо вздохнул с преувеличенным раздражением, схватил его за руку и силой поднял на ноги. Сынмин пошатнулся, его ноги не слушались. Он был послушным, как тряпка.

— Иди, — Минхо толкнул его в спину, направляя вглубь лабиринта служебных коридоров.

Они шли долго, минуя пустые классы и заброшенные хранилища, пока не оказались у двери в комнату Минхо. Она ничем не отличалась от других, но внутри царил иной порядок. Безупречная чистота, книги, расставленные по цвету корешков, и странные артефакты, лежащие под стеклянными колпаками. Воздух пахло сушеными травами и стальным холодом.

— Раздевайся, — приказал Минхо, указывая на разорванное платье. — Это ублюдство я сожгу.

Сынмин молча повиновался, его пальцы дрожали, расстегивая пуговицы. Он стоял посреди комнаты, худой, бледный и беззащитный, стараясь не смотреть на Минхо.

Тот исчез в ванной, и вскоре оттуда донесся звук льющейся воды. Он вернулся с влажным полотенцем и чистой, просторной одеждой — темными штанами и свитером, которые явно были не его размера.

— Двигайся, — Минхо повел его в ванную.

Он не был нежен. Его движения были резкими, эффективными. Он вытер Сынмина грубым полотенцем, смывая с него грязь, пот и позор, как будто скребет налет с непослушного инструмента. Сынмин молча терпел, его кожа покрывалась мурашками от прикосновений и прохлады. Он чувствовал себя вещью. Объектом.

Затем Минхо усадил его на табурет перед зеркалом и принялся расчесывать его короткие, спутанные волосы. Щетка больно дергала за пряди, но Сынмин не издавал ни звука. Он смотрел на свое отражение — пустые глаза, запавшие щеки. Он себя не узнавал.

— Есть, — скомандовал Минхо, закончив и указывая на тарелку с простой едой — хлеб, сыр, яблоко — стоявшую на столе.

Сынмин машинально подошел и взял кусок хлеба. Он жевал медленно, безвкусно, запивая водой из стакана, который ему подал Минхо. Еда стояла комком в горле, но он глотал, потому что так было надо.

В это время дверь приоткрылась, и на пороге появились Джисон и Чанбин. Они замерли, наблюдая за сценой: Минхо, стоящий над Сынминым с видом сурового надзирателя, и Сынмин, послушно жующий еду с пустым взглядом.

Джисон побледнел. Его руки сжались в кулаки. —Минхо… что, черт возьми, ты делаешь? — его голос дрожал от смеси гнева и недоумения.

Чанбин свистнул. —Ты его… приручил, что ли? — в его голосе звучало не столько осуждение, сколько шокированное уважение к чистой, безрассудной силе Минхо.

Минхо даже не повернулся. —Убирайтесь. Вы нарушаете процесс.

— Процесс? — Джисон засмеялся истерично. — Ты называешь это процессом? Он же… он же как зомби! Ты сломал его!

— Он был сломан задолго до меня, — равнодушно ответил Минхо. — Я просто придаю осколкам более… удобную форму. Теперь убирайтесь. Вы ему не нужны.

Джисон хотел было что-то возразить, но Чанбин положил ему руку на плечо и молча покачал головой. В его глазах читалось предостережение: «Не лезь. Ты не знаешь, с чем имеешь дело». Они ушли, оставив Минхо наедине с его сломанной игрушкой.

Слухи, конечно, дошли до Феликса и Хёнджина. Джисон, бледный и взволнованный, выложил им все, что видел.

Феликс слушал, и по его спине бежали мурашки. Картина была жуткой. Но странным образом… отстраненной. —Это часть всего этого, да? — тихо спросил он, обращаясь больше к Хёнджину, чем к Джисону. — Часть… сюжета.

Хёнджин, сидевший рядом с ним на подоконнике их secret места в оранжерее, молча кивнул. Его лицо было невозмутимым. —Минхо играет свою роль. Сынмин — свою. Мы не можем это изменить. Мы можем только наблюдать.

В его голосе не было жестокости. Была усталая resignation. Принятие правил игры, какой бы fucked up она ни была.

Джисон смотрел на них с растущим ужасом. —Вы слышите себя? Вы говорите о нем, как о… как о персонаже! Он же человек! Он страдает!

— Мы все страдаем, Джисон, — холодно ответил Хёнджин. — Просто формы страдания разные. Теперь, если ты не против, у нас есть свои дела.

Джисон отступил, как от удара. Он посмотрел на них — на Феликса, который искал утешения в холодной руке Хёнджина, и на самого Хёнджина, чья защита была теперь тотальной и безжалостной, — и понял, что между ними и остальным миром выросла ледяная стена. Их собственная реальность, их собственная война.

Он ушел, чувствуя себя чужим и преданным.

Тем временем Банчан вел свою собственную игру. Он пришел в Совет. Его аргументы были железными, прагматичными, лишенными эмоций.

— Держать его снаружи — опаснее, — говорил он, его голос был спокойным и убедительным. — Озлобленный, изгнанный маг с доступом к иллюзиям? Это бомба замедленного действия. Гораздо безопаснее вернуть его внутрь. Держать под наблюдением. Под контролем. Он слаб. Глуп. Им легко манипулировать. Мы можем использовать его. Направить его ярость в нужное русло.

Он не просил. Он констатировал. Он говорил на языке силы и контроля, который Совет понимал лучше всего.

Старшие маги перешептывались. Идея была зловещей, но… логичной. Контроль всегда был их главным принципом.

— Он будет под твоей ответственностью, Банчан, — наконец изрек старший маг. — И под наблюдением твоего… подопечного. Минхо. Если что-то пойдет не так, ответите оба.

Банчан кивнул, скрывая удовлетворение под маской безразличия. Он добился своего. Сынмин возвращался. Не как прощенный. Как инструмент. Как часть сложной, опасной мозаики, что складывалась в «Люкс Магне».

Когда news достигли Минхо, тот лишь усмехнулся. —Предсказуемо, — пробормотал он, глядя на Сынмина, который сидел на полу, уставившись в стену. — Возвращение изгнанника. Классика. Ну что ж, welcome back, кукла. Теперь у нас с тобой много работы.

Сынмин не ответил. Он просто сидел, погруженный в свою пустоту. Но глубоко внутри, в самых потаенных уголках его сломанной психики, что-шевеливось. Не ярость. Не план мести. Нечто более холодное и страшное. Полное, абсолютное принятие своей роли. Марионетки. Орудия.

Он был сломан. Перепрограммирован. И готов к исполнению своего предназначения в этой fucked up истории, режиссером которой был невидимый кукловод, а тюремщиком — человек, что смотрел на него сейчас с холодным, удовлетворенным взглядом.

А Феликс и Хёнджин, узнав о решении Совета, лишь переглянулись. В их глазах не было ни радости, ни страха. Была лишь усталая готовность к очередному повороту сюжета. Они держались за руки — лед и пламя, нашедшие хрупкое равновесие в сердце бури, которая бушевала вокруг них и частью которой они сами являлись.

Их война продолжалась. И теперь у них был новый, непредсказуемый солдат в строю. Сломанный, опасный и абсолютно послушный.